Knot a Deal

***

Godspeed You! Black Emperor — Moya

Воздух в комнате для занятий всегда был одинаковым — пыль, старые бумаги, металл от стульев. Но в ту ночь, когда Минджон переступила порог, ей показалось, что здесь пахнет только одним — Эри. Та сидела на подоконнике, открыв окно, и курила. Тонкая струйка дыма уходила в темноту, смешиваясь с холодным ночным воздухом. Шатенка, японка, альфа — в свете луны её профиль казался вырезанным из бумаги, слишком острым, слишком чужим. — Ты куришь, — сказала Минджон вместо приветствия. — Только когда нервничаю. — Ты нервничаешь? — А ты нет? Минджон закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем хотелось бы. — Я не нервничаю, — соврала она. — Я злюсь. — На что? — На тебя. На себя. На то, что я здесь. — Можешь уйти, — Эри даже не повернула головы. — Дверь открывается так же легко, как закрылась. — Могу. — Но не уходишь. — Не ухожу. Эри затянулась в последний раз, потушила сигарету о подоконник и спрятала бычок в карман куртки. Аккуратная до отвращения. — Садись, — кивнула она на стол. — Или стой. Мне всё равно. Минджон не села. Она подошла ближе, остановилась в метре, всматриваясь в лицо, которое ненавидела так сильно, что сводило скулы. — Объясни мне, — сказала она тихо. — Почему ты? Почему не Джимин, не любая другая альфа или омега в этом лагере? — Потому что другие альфы на тебя даже смотреть боятся, — усмехнулась Эри. — Ты же Ким Минджон. Ты строила всех с первого дня. Твой взгляд режет, как нож. Только я не боюсь. — Почему? — Потому что мне плевать. Потому что я вижу тебя насквозь. Твоя злость — это броня. А под бронёй... — Что под бронёй? Эри встала с подоконника. Теперь они стояли лицом к лицу, и Минджон пришлось поднять голову — всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы почувствовать себя маленькой. — Под бронёй, — медленно произнесла Эри, — такая же нужда, как у меня. Такое же одиночество. Такая же злость на мир, который заставляет нас играть по чужим правилам. — Ты ничего не знаешь обо мне. — Я знаю твой запах, — просто сказала Эри. — Когда ты злишься, он становится горьким, как полынь. Когда ты боишься — кислым, как недозрелые яблоки. А когда ты хочешь... Когда ты хочешь, он становится сладким. Тягучим. Таким, что у меня подкашиваются колени. Минджон сглотнула. Горло пересохло. — Ты изучала мой запах? — Я альфа. Я не могу его не изучать. Это как дышать. — И что ты хочешь? — Того же, чего и ты. Решить проблему. Сбросить напряжение. Перестать видеть тебя в своих снах каждую ночь. — Я тебе снюсь? — Каждую ночь, — голос Эри дрогнул — впервые за весь разговор. — И я просыпаюсь с такой злостью, что готова крушить стены. Потому что ты — последний человек, которого я хотела бы там видеть. Минджон смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее, знакомое, пугающее. — Я тоже тебя вижу, — призналась она. — Во сне. И наяву. Каждый раз, когда ты проходишь мимо, я ненавижу тебя сильнее. Но ещё сильнее я ненавижу себя за то, что провожаю взглядом. — Чем провожаешь? — Спину. Зад. То, как ты двигаешься. Эри усмехнулась — криво, зло. — А я смотрю на твой. Ты знала? Каждый день. На пробежке, когда ты бежишь впереди, я смотрю и думаю: как можно иметь такую идеальную задницу и быть такой стервой? — Это комплимент? — Это констатация факта. Твоя задница — произведение искусства. Жаль, что владелица — идиотка. — Я идиотка? — Ты здесь, в час ночи, готовая трахаться с врагом. Какая ещё идиотка на это способна? — Ты здесь тоже. — Я альфа. У меня нет выбора. — Выбор есть всегда. — Тогда почему ты не уходишь? Минджон шагнула вперёд. Теперь между ними не было расстояния — только тонкая полоска воздуха, нагретая их дыханием. — Потому что, — сказала она медленно, — когда ты рядом, у меня перестаёт болеть голова. Когда ты дышишь мне в затылок на пробежке, у меня проходят судороги в животе. Когда ты злишься на меня за завтраком, мой пульс выравнивается. Ты — моё лекарство. Самое противное, самое бесячее лекарство, которое я только могла представить. Эри смотрела на неё. Глаза блестели в темноте. — Это просто физиология, — сказала она. — Омеги так реагируют на альф. — Я знаю. — Это ничего не значит. — Знаю. — Мы можем делать это и ненавидеть друг друга. — Можем. — Никаких чувств. — Никаких. — Просто секс. — Просто секс. — Тогда раздевайся.

***

Она сказала «раздевайся», но не тронула её. Отошла на шаг, давая пространство, и смотрела — жадно, открыто, без стеснения. Минджон медленно стянула футболку через голову. Воздух комнаты коснулся кожи, и она поёжилась — не от холода, от взгляда. — Тормозишь, — заметила Эри. — Я не торможу. — Трясешься. — Это не от тебя. — От кого же? — От себя. От того, что я это делаю. — Хочешь, я уйду? — Нет. — Тогда не трясись. Минджон расстегнула шорты, стянула их вместе с бельём. Осталась стоять посреди комнаты голая, и свет луны рисовал на её коже серебряные дорожки. Эри смотрела. Долго. Так долго, что Минджон захотелось провалиться сквозь пол. — Ну? — выдохнула она. — Чего смотришь? — Запоминаю. — Зачем? — Чтобы было что ненавидеть ночью, когда тебя нет рядом. Минджон не нашлась, что ответить. Эри шагнула к ней, и теперь уже она стягивала с себя одежду — резко, нетерпеливо, пуговица майки чуть не отлетела. — Иди сюда, — сказала она хрипло. Они не целовались в ту секунду. Они просто прижались друг к другу — кожа к коже, тепло к теплу, и Минджон почувствовала, как по телу разбегаются мурашки. Грудь Эри прижималась к её груди — маленькая, аккуратная, но такая живая. Бёдра встретились, и Минджон ахнула — между ног у Эри было мокро, горячо, и этот запах... — Чувствуешь? — прошептала Эри ей в губы. — Это я по тебе теку. Только по тебе. — Зачем ты это говоришь? — Чтобы ты знала. Чтобы ты не думала, что одна сходишь с ума. — Я не схожу. — Сходишь. Я чувствую. Твоя кожа пахнет так, будто ты уже готова. — Я готова. — Тогда покажи. Они упали на стол — Минджон спиной на холодное дерево, Эри сверху, нависая, вжимаясь бёдрами в бёдра. Движения были злыми, быстрыми — трение, жар, сбитое дыхание. — Ненавижу, — выдохнула Минджон, вцепляясь ей в волосы. — Знаю, — Эри куснула её за ключицу. — Я тоже. — Тогда зачем? — Затем, что без этого я умру. Пальцы Эри скользнули между ног — и Минджон выгнулась, закусывая губу до крови. Вход был влажным, открытым, готовым принять что угодно. — Сейчас, — прошептала Эри. — Сейчас будет узел. — Я знаю. — Будет больно первый раз. — Мне плевать. — Совсем? — Совсем. Пальцы вошли медленно — Эри контролировала каждое движение, хотя Минджон чувствовала, как дрожит её рука. Глубоко, глубже, до упора. А потом внутри начало разливаться тепло — тягучее, плотное, заполняющее каждую складку. — О, — выдохнула Минджон. — О, чёрт. — Терпи, — Эри прижалась лбом к её лбу. — Сейчас схватит. Схватило. Резко, как судорога, как спазм, как что-то первобытное, заставляющее забыть, кто ты и где ты. Мышцы сжались вокруг пальцев Эри, фиксируя их намертво. — Узел, — констатировала Эри. — Есть контакт. — Я чувствую. — Что чувствуешь? — Тебя. Внутри. Каждое движение твоего пульса. — А я твой. Они лежали на столе, прикованные друг к другу этим странным, пугающим механизмом. Эри не двигалась — только гладила свободной рукой живот Минджон, выписывая круги на коже. — У тебя шрам, — заметила она. — Где? — Здесь. На ребре. — В детстве упала с дерева. — Дура. — Сама дура. — Красивый шрам. — Ты издеваешься? — Нет. Красивый. Всё, что на тебе, красивое. Даже шрамы. Минджон закрыла глаза. — Не говори так. — Почему? — Потому что это звучит почти нежно. — Это не нежно. Это констатация. — Всё равно. — Хорошо. Буду молчать. Они молчали. Минута. Пять. Десять. Узел держал крепко, и Минджон поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы он спадал. Потому что когда он спадет, Эри уйдёт. И останется только запах — на коже, в волосах, в памяти. — Эри, — позвала она. — М? — А что, если это никогда не закончится? — Что именно? — Эта... нужда. Эта зависимость. Что, если мы будем приходить сюда снова и снова, даже когда циклы восстановятся? — Будем. — Откуда ты знаешь? — Потому что я уже не представляю, как буду без этого. Без твоего запаха. Без твоей злости. Без того, как ты смотришь на меня за завтраком, будто хочешь убить. — Я хочу. — Знаю. Я тоже хочу тебя убить. И трахнуть. Одновременно. — Это нормально? — Для нас — да. Минджон усмехнулась — горько, устало. — Мы чокнутые. — Обе. — И что будем делать? — То, что делаем. Приходить. Трахаться. Ненавидеть. Пока не надоест. — А если не надоест? — Значит, будем трахаться до старости. — Звучит как приговор. — Звучит как единственное, что у нас есть. Узел начал спадать — медленно, нехотя, будто тоже не хотел отпускать. Когда пальцы Эри смогли выскользнуть, Минджон почувствовала пустоту так остро, что перехватило дыхание. — Чёрт, — выдохнула она. — Что? — Ничего. Привыкаю. — Я тоже, — Эри села, потянулась за одеждой. — Завтра в то же время? — Завтра? — Или послезавтра. Ты решай. — Я не хочу решать. — А что ты хочешь? Минджон смотрела, как она одевается. Как движутся её руки, как падают волосы на лицо, как блестят глаза в темноте. — Я хочу, — сказала она медленно, — чтобы ты перестала быть такой... такой. — Какой? — Такой, от которой невозможно оторваться. Эри замерла на секунду. Потом усмехнулась и покачала головой. — Это не я такая. Это ты такая. Ты вошла в мою жизнь и разъела её, как кислота. — Взаимно. — Значит, квиты. — Квиты. Она подошла к двери, открыла её и замерла на пороге. — Минджон. — Что? — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. Даже если я тебя ненавижу. Дверь закрылась. Минджон осталась одна на столе, голая, в чужом запахе, с пустотой между ног и в груди. — Дурочка, — сказала она в пустоту. — Японская дурочка. Но внутри всё пело.

***

Через три недели это стало ритуалом. Днём они не разговаривали. Днём Эри делала вид, что Минджон не существует. Сидела в другом конце столовой, читала книгу на тренировках, игнорировала любые попытки контакта. И Минджон отвечала тем же — проходила мимо, не глядя, не здороваясь, не замечая. — Вы чего такие дерганые? — спросила как-то Нин И за обедом. — Опять поссорились? — Мы не ссорились, — Минджон ковырялась в тарелке. — Мы вообще не общаемся. — А почему тогда ты на неё смотришь каждые пять минут? — Я не смотрю. — Смотришь. И она на тебя смотрит. Вы как два хищника перед схваткой. — Заткнись, Нин И. — Ладно-ладно, — Нин И подняла руки. — Я ничего не вижу. Я вообще слепая. Джимин, сидевшая рядом, только усмехнулась в кружку. — Джимин, — Минджон повернулась к ней. — Скажи своей девушке, чтобы не лезла не в своё дело. — Моя девушка, — спокойно ответила Джимин, — лезет всегда и везде. Я давно смирилась. — Счастливая. — Бывает. Минджон отодвинула тарелку и встала. Есть не хотелось. Хотелось только одного — чтобы наступила ночь. В час она пришла первой. Села на подоконник, открыла окно, закурила — научилась за эти недели, хотя раньше терпеть не могла дым. Эри вошла бесшумно, как всегда. — Куришь, — сказала она. — Только когда нервничаю. — Научилась у лучших. — У худших, — поправила Минджон. — У тебя. — Комплимент? — Констатация. Эри подошла к окну, встала рядом. Вдвоём они смотрели на ночное небо — чёрное, беззвёздное, затянутое облаками. — Сегодня без луны, — заметила Эри. — Плохо. — Почему? — Люблю, когда ты в лунном свете. Похожа на приведение. — Романтично. — Это не романтика. Это наблюдение. — Всё с тобой — наблюдение. — А с тобой — раздражение. — Значит, баланс. Минджон затушила сигарету, повернулась к ней. В темноте лицо Эри было почти не видно — только блеск глаз и очертания губ. — Иди сюда, — сказала она. — Командуешь? — Прошу. — Это новое. — Всё бывает впервые. Эри шагнула к ней. Взяла лицо в ладони — осторожно, почти нежно, и Минджон замерла, боясь спугнуть. — Что ты делаешь? — спросила она шёпотом. — Смотрю. — Зачем? — Чтобы запомнить. — Ты каждую ночь запоминаешь. — Каждую ночь по-новому. Она поцеловала. Медленно, без обычной злости, без спешки. Губы к губам, дыхание к дыханию, и Минджон почувствовала, как внутри что-то тает — что-то, что должно было оставаться замороженным. — Эри... — выдохнула она. — М? — Это просто секс. — Я знаю. — Ты целуешь не как просто секс. — А как? — Как будто я тебе нужна. — Ты нужна. Для секса. — Только? — Только. — Хорошо. — Хорошо. Они целовались снова и снова, раздевая друг друга медленно, будто у них была вечность. Впервые без спешки, без злости, без той яростной нужды, которая двигала ими раньше. — Что с нами? — спросила Минджон, когда они легли на стол. — Не знаю. — Это пугает. — Меня тоже. — Мы договаривались без чувств. — Я помню. — Тогда почему? — Может, потому что тело не умеет врать. Может, потому что, когда ты входишь в комнату, у меня перестаёт биться сердце. А когда уходишь — не может начать снова. Минджон смотрела на неё в темноте. — Это не любовь, — сказала она. — Нет. — Это одержимость. — Химия. — Зависимость. — Болезнь. — Мы больны друг другом. — И лечимся друг другом. — Замкнутый круг. — Красивый круг. Эри вошла в неё пальцами — медленно, глубоко, глядя в глаза. Узел завязался почти сразу — они привыкли, тела запомнили этот ритм. — Долго будем так? — спросила Минджон. — Пока не надоест. — А если не надоест никогда? — Тогда умрём в этой комнате. — Звучит неплохо. — Лучше, чем умирать поодиночке. Они лежали в сцепке, слушая дыхание друг друга. За окном начинал сереть рассвет. — Эри, — сказала Минджон. — М? — Ты боишься? — Чего? — Что однажды я не приду. — Боюсь. — Я тоже боюсь, что ты не придёшь. — Значит, будем приходить. — Всегда? — Всегда. Пока можем. — А когда не сможем? — Тогда будем вспоминать. Минджон закрыла глаза. — Я запомню тебя, — сказала она. — Каждую ночь. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Даже если мы когда-нибудь перестанем. — Я тоже. — Это не любовь. — Нет. — Это просто... — Это просто мы. Узел начал спадать. Скоро надо будет вставать, одеваться, расходиться по своим углам. До завтрака. До следующего дня. До следующей ночи. — Эри. — М? — Спасибо, что есть. — Взаимно. Они улыбнулись в темноте — почти одновременно, почти нежно, почти как те, кто имеет право на нежность. Но они не имели. Поэтому просто встали, оделись и разошлись. До следующей ночи.

***