Unraveled

Неделю спустя Андреа всё ещё не могла уснуть. И не потому, что волновалась. На этот раз нет. Это был адреналин. Жжение от обладания чем‑то, что имело значение, и осознание того, что это имело значение. Её мозг был автоматом для игры в пинбол, и каждая мысль освещала другую версию будущего. В два часа ночи она расхаживала по квартире босиком, вслух зачитывая никому не нужный черновик, внося небольшие правки в приложение для заметок на телефоне и бормоча что‑то вроде: «Он написал это лучше — потому что его услышали». Грудь немного болела. Медленная, ползучая боль за грудиной, как будто кто-то прижал туда большой палец и не хотел его убирать. Из-за дополнительных требований этого проекта в дополнение к ее обычной рабочей нагрузке она начала пренебрегать заботой о себе. Она села. Подождала, пока это пройдёт. Не прошло. Не совсем. Но она была слишком взвинчена, чтобы обращать на это внимание. Слишком поглощена своими целями. Она убеждала себя, что это из‑за гнева. Из‑за того, что её тело воспринимало эмоции как физический вес. Она натянула толстовку с капюшоном и снова начала расхаживать по комнате. Потёрла грудь, словно это могло снять внутреннее напряжение. Когда взошло солнце, она даже не почувствовала усталости. Просто была готова. Она создала новый адрес электронной почты для Эндрю Саксона. Заполнила сопроводительное письмо и вымышленную биографию автора — достаточно скромную, чтобы выглядеть правдоподобно, но при этом достаточно близкую к её собственной, чтобы казаться настоящей. Она прикрепила статью и написала чёткое, профессиональное резюме. Она нажала кнопку «Отправить». А потом, босиком, тяжело дыша, стояла посреди кухни, уперев руку в столешницу, чтобы не упасть. Снова это чувство сдавленности в груди. Она налила себе стакан воды. Медленно выпила. «Наверное, у тебя просто обезвоживание. Или напряжение. Ты не умираешь, ты просто… устала», — подумала она. Она перевернула телефон, чтобы проверить, нет ли новых сообщений. Четыре дня назад она отправила предложение по параллельной статье о том, что женщин не слышат. Но от The Mirror по‑прежнему ничего. Пока ничего. Миранда прислала сообщение незадолго до рассвета: Миранда: Я освободила вечер. Заходи, если хочешь покорить что‑нибудь ещё. Андреа выдохнула, даже не заметив, что задерживала дыхание. И написала в ответ: Андреа: Может, и зайду. Если сегодня выживу. Андреа слабо улыбнулась, хотя боль в груди снова дала о себе знать — тупая и настойчивая, как будто кто‑то дёргает за ниточку изнутри. К полудню The Mirror спокойно отклонили её статью. Снова. Под именем Андреа Сакс. К двум часам The New Yorker принял её. Под именем Эндрю Саксон. А к четырем часам они сделали ему предложение — четыре тысячи долларов за статью, с возможностью написания других. Также прилагался прайс-лист. И предложение контракта. «Добро пожаловать в семью». Андреа рассмеялась. Не легкомысленно. Не торжествующе. Даже не с горечью. Просто… пусто. Четыре тысячи долларов. За одну статью. Та же история. Тот же язык. То же настроение, которое чувствуется за каждым словом. Разница была только в названии. Андреа Сакс предложила это первой. Её редактор назвал статью «искренней». «Немного мягкой». Сказал, что в ней «не хватает остроты». Видимо, у Эндрю эта острота была. А у Андреа — нет... Она опустилась на пол в своей квартире, ударившись о плитку сильнее, чем рассчитывала. На кухне всё ещё горел свет. Обед остыл. Чай, который она заварила час назад, так и стоял нетронутым рядом с раковиной. В груди что‑то болело. Не так, как бывает при сердечном приступе, — не резко и не внезапно. Просто тупо и глубоко, как будто что‑то внутри неё было ушиблено. Как будто её ударили в грудь ботинком. «Мужчины публикуются чаще. Мужчины получают больше публикаций. Мужчинам платят больше», — пронеслось в голове. Она знала факты. Она написала о них эту чёртову статью. Но раньше это не воспринималось так остро. Не на интуитивном уровне. Не лично. Не так, будто это было вытатуировано на её грудной клетке без анестезии. Андреа закрыла лицо руками. Ей следовало бы гордиться. Ликовать. Жаждать большего. Но вместо этого она чувствовала себя униженной. Потому что теперь она не могла перестать думать о том, насколько другой могла бы быть её жизнь — сколько дверей могло бы перед ней открыться, — если бы у неё было другое имя. Другое тело. Если бы она улыбалась реже. Если бы она говорила тише. Если бы её вообще никто не видел. Это было так, будто все ее стремления изменили направление — только теперь они уже не походили на нее. И она ненавидела то, как хорошо это было. Как сильно затягивало — когда тебя понимают, слушают, ценят. Андреа Сакс никогда не зарабатывала четыре тысячи за одну статью. А Эндрю, гребаный Саксон, две недели назад даже не существовал. Она сжалась ещё сильнее, уткнувшись лбом в колени, чувствуя, как холод плитки проникает сквозь леггинсы. Она прерывисто вздохнула, потом ещё раз, а затем раздался смех — наполовину истерический, наполовину надломленный. «Мне лучше в образе мужчины, которого я придумала в среду, — прошептала она, обращаясь в пустоту. — Круто. Круто‑круто‑круто». Она пролежала на полу ещё пятнадцать минут. Достаточно долго, чтобы кайф прошел. Достаточно долго, чтобы стыд овладел ею. Потом она встала. Умылась. Переоделась. Взяла пальто. Андреа пришла раньше, чем планировала. Не настолько рано, чтобы это заслуживало комментариев, — но достаточно, чтобы Миранда приподняла одну из своих идеальных бровей, когда Андреа вошла в таунхаус с щеками, покрасневшими от ветра, и слегка растрепанными волосами. — Ты одета не так, как будто собираешься покорять мир, — сухо заметила Миранда, глядя на её джинсы и толстовку с капюшоном. — Ты выглядишь как подросток, который работает в сфере технологий. Андреа бросила сумку у двери. — Вот именно. «Гениальный стартапер, который, возможно, продаст свою компанию Гугл, но не ответит на ваше электронное письмо». Миранда не улыбнулась, но в её глазах что‑то промелькнуло. — Выпьем? Андреа кивнула, снимая пальто. — Да. И, может быть, обогреватель. Я замерзла. Они прошли на кухню, как будто это было в порядке вещей. В последнее время так оно и было. Миранда протянула ей бокал красного и легонько коснулась её руки, когда они проходили мимо. Это не было упрёком. И не было приглашением. Просто… из привычки. Андреа устроилась на одном из барных стульев и сделала глоток. В груди снова кольнуло — глубоко, под рёбрами, — и она слегка поморщилась, скрывая боль за очередным глотком вина. Миранда уже наблюдала за ней. — Я устала, — призналась Андреа. — Я не спала всю ночь. Миранда не придвинулась ближе. Она не давила на неё. Она просто спросила, уже мягче: — Это из‑за статьи? — Они хотят опубликовать её. Миранда подняла бровь. — The New Yorker. — Андреа горько усмехнулась. — Они хотят, чтобы я вела постоянную колонку. Писала больше. Они назвали Эндрю «смелым новым голосом в культурной критике». Миранда отпила из своего бокала. — Он талантлив. Андреа издала сдавленный звук. — Он — это я. — Я знаю. Андреа подняла глаза. Её голос был ровным. — Теперь я зарабатываю больше денег как выдуманный мной мужчина, чем на той работе, где меня отвергли за точно такую же статью. За точно такие же слова. Я посчитала — если я приму их предложение, мой доход удвоится Она снова посмотрела на Миранду. Ее глаза были красными. — Мне кажется, что я проигрываю. Даже когда я выигрываю. Миранда ничего не ответила. Андреа покачала головой. — Я все время говорю себе, что это просто средство. Тактика. Но что, если это не так? Что, если это единственный способ, которым они меня услышат? Миранда медленно и размеренно пересекла комнату. — Ты всё та же. Андреа усмехнулась. — Да? Потому что я не думаю, что Андреа Сакс получает такие письма. Она показала свой телефон. — Они назвали Эндрю блестящим. Миранда опустилась на колени рядом с ней. — И ты им поверила. Андреа замерла. Миранда взяла у неё из рук стакан и поставила его на стол. Её голос смягчился. — Хотеть аплодисментов — это нормально. Хотеть, чтобы тебя заметили, — это нормально. Андреа моргнула. — Ты это написала. Ты это заслужила. И если единственный способ войти в дверь — это назваться чужим именем, то, оказавшись внутри, ты просто сожжёшь эту чёртову дверь. Андреа открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла. — Не знаю, смогу ли я делать и то, и другое. — Тебе и не нужно, — сказала Миранда. — Не вечно. Голос Андреа дрогнул. — Но что, если я захочу? Повисла пауза. Тишина, настолько густая, что казалось, можно было задохнуться. И тогда Миранда, тихо, как секрет, сказала: — Тогда мы что‑нибудь придумаем. Андреа подалась вперёд, уткнулась лбом в плечо Миранды, и её тело наконец расслабилось после многодневного напряжения. Миранда не шелохнулась. Но её взгляд стал пронзительным: — Они просили с ним поговорить? Андреа прокрутила экран вниз. — Они… хотят с ним встретиться. Возможно, по Zoom. Просто чтобы почувствовать его «голос» и поблагодарить за статью. Миранда слегка вздёрнула подбородок: — Конечно, хотят. Андреа почувствовала, как внутри у неё всё сжалось. — Ни одно издание раньше не предлагало мне встретиться. Ни разу. Миранда не смягчилась и отошла в сторону: — Вот зачем ты это сделала. Андреа медленно кивнула, и сияние победы померкло, уступив место чему‑то более сложному. — Да. Но что теперь? Миранда отпила вина: — Теперь ты отвечаешь. Говоришь им, что Эндрю недоступен. Что он предпочитает отправлять заявки анонимно, так как у него «деликатная должность» в другом месте. Андреа откинулась на спинку стула, шум в голове начал стихать. И именно тогда она это ощутила. Не только эмоциональный груз. Боль. Боль ударила её под рёбра, словно лопнувшая резинка. В глазах потемнело. Она зашипела и слегка согнулась, схватившись за край столешницы. Миранда оказалась рядом с ней раньше, чем Андреа успела что‑то предпринять: — Что случилось? — Я просто… — она резко откинулась на спинку стула и закрыла глаза. — Это случается, когда я нервничаю. Андреа прижала руку к груди. Миранда ничего не ответила. Она не спорила, не читала нотаций. Просто подняла руку и накрыла ею руку Андреа, медленно поглаживая её грудь успокаивающими движениями. Другой рукой обхватила её затылок, притягивая к себе. Воздух между ними искрился не только статическим электричеством, но и чем-то пьянящим, мощным, живым. Андреа выдохнула, и боль в груди стала не такой острой. — Ты меня согреваешь или отвлекаешь? — произнесла она с лёгкой улыбкой. Миранда поцеловала её в уголок губ, едва касаясь кожи. — Тебе нужно, чтобы это было то или другое? — прошептала она. Андреа слабо, но искренне улыбнулась. — Думаю, нет. Она наклонилась, доверяя устойчивости Миранды — ее самообладанию, сдержанности, тихо горящему желанию. Губы Миранды нашли висок Андреа, и ее голос понизился до шепота: — Ты ведь знаешь, я всегда восхищалась твоими амбициями. Андреа тихо рассмеялась. — Неужели? Миранда поцеловала её в шею, нежно задержавшись губами на коже. У Андреа перехватило дыхание. Миранда поцеловала ее чуть ниже уха, ее губы задержались там, нежно прижавшись. Андреа затаила дыхание. Миранда улыбнулась, прижавшись к ее коже, затем тихо и низко застонала — наполовину сдерживаясь, наполовину желая — и Андреа почувствовала, как этот звук пронзил ее насквозь, а жар пульсировал низко и неотложно. — Боже. Я и не думала, что тебя это так заводит, — прошептала она. Миранда поцеловала её в уголок рта. — Ты неотразима, когда становишься опасной. Руки Андреа скользнули по талии Миранды, под подол её блузки, пальцы коснулись обнаженной кожи. — А ты опасна, когда такая нежная, — ответила она. Глаза Миранды потемнели. Она потянула Андреа за руку, и та откинулась назад, пока её бедра не упёрлись в край столешницы. С медленной, отточенной грацией Миранда опустилась на колени. Ее пальцы вцепились в пояс джинсов и нижнего белья Андреа, спуская их сантиметр за сантиметром и обнажая кожу, которая все еще хранила тепло напряжения, адреналина и победы. Андреа молчала. Она просто смотрела, тяжело дыша и вцепившись руками в столешницу. Миранда подняла голову и, сквозь опущенные ресницы, поймала её взгляд. Глаза её сияли яростью и непреклонностью — и чем-то ещё: благоговением, жаждой, этим тихим, сокрушительным восхищением. Оно всегда действовало на Андреа сильнее любой похвалы. — Ты заслужила это, — сказала Миранда мягким, бархатным голосом, в котором слышался обещающий шёпот, вызывающий мурашки и затрудняющий дыхание. — Позволь мне показать тебе, насколько. Она обхватила бедра Андреа, надавив большими пальцами ровно настолько, чтобы прижать ее к себе и подчинить. Затем наклонилась, и её тёплое дыхание коснулось кожи, которая уже трепетала от предвкушения. Ноги Андреа дрожали — не от неуверенности, а потому, что она знала, что сейчас произойдет, и хотела этого больше, чем могла выразить словами. Первое прикосновение языка Миранды было нежным. Медленный, исследовательский поцелуй заставил Андреа запрокинуть голову и приоткрыть рот, едва сдерживая стон. Миранда не торопилась — она никогда не спешила. Ее губы двигались осторожно, размеренно, каждое движение было вопросом, лаской, разделением, одновременно искусным и невероятно интимным. Руки Андреа скользнули в волосы Миранды, пальцы впились в серебристые пряди, словно ей нужно было за что-то ухватиться, чтобы не погрузиться слишком глубоко под поверхность. Как будто все ее тело готовилось к тому расслаблению, которое она уже чувствовала, нарастающее в ее центре. Миранда тихо напевала, и эта вибрация пробежала по спине Андреа, вызывая мурашки. Она сменила хватку, шире раздвинула руки и притянула Андреа ближе, ускоряя ритм — медленный, уверенный, терпеливый. — Ты божественна на вкус, кончи для меня, — простонала Миранда. Андреа не смогла сдержаться. Не сразу, а волнами — ее дыхание замерло, тело напряглось, бедра сжались вокруг плеч Миранды, и из ее губ вырвался тихий, задыхающийся стон, когда ее самообладание разбилось вдребезги. Это было слишком, и в то же время недостаточно, и Миранда продолжала, даже когда Андреа выдыхала ее имя, словно молитву или предупреждение. Когда она наконец кончила, это не было падением — это был взрыв. Все ее тело дернулось, руки сжались в волосах Миранды, а голос оборвался на крике, который звучал так, будто был похоронен внутри нее годами. Потом наступила тишина. Миранда поцеловала её в живот, потом в грудь, а затем — в губы, нежно и медленно, позволяя Андреа почувствовать её вкус. Андреа обхватила лицо Миранды руками, не желая отпускать. Поцелуй стал глубже, теплым и ищущим, и в нем было что-то большее, чем просто этот момент — как будто он простирался вперед, в следующий час, следующий день, следующую главу. Когда они отступили друг от друга, Миранда легонько прижалась лбом к её лбу. Её голос прозвучал шепотом, интимно и весело: — Всё ещё хочешь поговорить о стратегии? Андреа рассмеялась — тихо, искренне, с легкомысленным весельем, которое может быть только у по-настоящему уязвимого человека. — Только если речь идет о долгосрочной перспективе Миранда склонила голову набок, и в уголках губ заиграла та самая лёгкая улыбка, которая говорила: хорошая девочка, умная девочка, моя.