Unraveled

Андреа стала чаще появляться в таунхаусе. Не всегда по приглашению. Не всегда ожидаемая. Иногда с едой на вынос. Иногда с вырезанной из газеты статьей, которая, по её мнению, могла бы понравиться Миранде. Однажды — с букетом пионов, который так нелепо смотрелся в элегантной кухне Миранды, что та что-то пробормотала под нос и перенесла цветы в кабинет — где они простояли почти неделю. И хотя Андреа ни в коем случае не была неряхой… у нее был талант к беспорядку. Сумочка, брошенная на спинку обеденного стула. Пара сережек, оставленных на раковине в ванной. Половину выпитая бутылка комбучи, занимающая место в иначе тщательно организованном холодильнике. Миранда замечала каждую деталь. Каждый беспорядок. Каждую брешь в спокойном, размеренном ритме её жизни. И каждый раз, когда она открывала рот, чтобы что‑то сказать, поправить, приструнить Андреа, та смотрела на неё своими сводящими с ума яркими глазами, широко и бесстыдно ухмылялась и говорила что‑то вроде: — Расслабься, леди‑дракон. Я сама уберу. Миранда не позволила вздоху сорваться с губ, но он так и висел в воздухе. Она не просила Андреа перестать приходить. Потому что, по правде говоря, она не хотела этого. Андреа принесла в дом хаос, да, но он был живым. В нём было тепло. И каким-то образом Миранда обнаружила, что приспосабливается, терпит, даже с нетерпением ждет этого. Ее утра казались неполноценными, когда на столешнице не стояла забытая кофейная чашка. Тишина казалась тяжелее, когда Андреа не ходила босиком по ее кухне, напевая под нос какую-то ужасную инди-песню. Девочки, конечно, заметили. Андреа была умной — она никогда не оставалась на ночь, когда дома были Кэссиди и Кэролайн. Но она стала появляться чаще. Она помогала Кэролайн с заданием по дебатам, позволяла Кэссиди красить ей ногти в гостиной, притворяясь, что глубоко увлечена эпизодом «Лучшего повара Америки». Миранда заставала Кэссиди за тем, как та наблюдает за Андреа, когда она не смотрела — с любопытством, с улыбкой, может быть, даже с одобрением. И всё же было ещё не время им рассказывать. Пока не время.

***

Сегодня вечером Андреа позвонила в дверь таунхауса, несмотря на то, что у нее в кармане был ключ. Андреа не могла не заметить иронии: прошло уже одиннадцать месяцев, а её зубная щётка по‑прежнему здесь, и она может ходить по дому в темноте, ни во что не врезаясь. Но у нее были заняты руки: бутылка Бароло, завернутая в коричневую бумагу, коробка изысканной выпечки из той небольшой пекарни, которую Миранда, по ее словам, терпела, и идеально упакованный подарок, над выбором которого она так долго мучилась. Она могла бы войти сама. Но она хотела, чтобы Миранда открыла дверь. Хотела, чтобы та увидела ее стоящую там — с полными руками и обнаженным сердцем. Когда Миранда открыла дверь, она выглядела непринужденно, как всегда — босиком, в завязанном халате, с очками для чтения, все еще сидящими низко на переносице. Ее выражение лица было нечитаемым, но Андреа заметила едва уловимое приподнятие брови. Незнакомая территория. У Миранды был день рождения. Или, как она любила его называть, «четверг». Андреа улыбнулась, стоя на пороге: — Если ты действительно ненавидишь дни рождения, мы можем притвориться, что это просто обычный вечер, когда я случайно принесла тебе чрезвычайно продуманный подарок Работая на Миранду, Андреа быстро поняла, что дни рождения — это не для неё. Воздушные шары, серпантин и фальшиво спетые «С днём рождения» — это тот хаос, который Миранда давно изгнала из своего мира. Но Андреа также умела читать между строк. Миранда не хотела вечеринки. Она не хотела шумихи. Но она хотела Андреа. И вот она стояла здесь, нагруженная очень тщательно подобранными «не-подарками», ожидая на крыльце как гостья, а не как человек, который часто оставлял свою любимую ручку на тумбочке и средства по уходу за лицом в неправильном шкафчике в ванне. — Ты могла бы воспользоваться своим ключом. Андреа ухмыльнулась: — Могла бы. Но тогда я бы не получила такого удовольствия, глядя на твоё лицо. Миранда отступила на шаг и вздохнула с драматическим видом, который приберегала только для неё: — Боже, помоги мне. Андреа вошла и ногой захлопнула дверь: — Расслабься. Никакого торта. Никакого пения. Только вино, дорогая выпечка и подарок, который, я уверена, будет соответствовать твоим стандартам и при этом достаточно продуманным, чтобы я выглядела очаровательной и эмоционально компетентной. Миранда многострадально вздохнула, но отошла в сторону, пропуская её: — Когда‑нибудь ты придёшь без комментариев. Андреа ухмыльнулась, проходя мимо: — Вряд ли. Она направилась прямиком на кухню, аккуратно раскладывая всё по местам: вино — в холодильник, коробку — на столешницу, подарок — на стол. Миранда стояла рядом, скрестив руки на груди, и делала вид, что ей всё равно. — Я заказала еду в том месте, о котором тебе рассказывала, — крикнула Андреа через плечо. — Там, по крайней мере, почти как в ресторане с мишленовской звездой Миранда бросила на неё испепеляющий взгляд: — Такой категории не существует. — Существует, если ты достаточно обаятельна, — ответила Андреа, доставая тарелки из шкафа, как будто она здесь живёт. В каком‑то смысле так оно и было. Они ели на диване — тарелки балансировали на коленях, босые ноги были спрятаны под одеялом, а вино уже было выпито наполовину. Андреа настояла на том, чтобы читать вслух из книги о модных тенденциях, которую она нашла на полке, используя преувеличенный британский акцент, чтобы рассказывать об абсурдных трендах и причудливых фасонах. Миранда издала ровно три невосхищенных звука, прежде чем, наконец, наконец, рассмеялась — тихо и невольно. Андреа научилась не ликовать, когда такое происходило. Она просто улыбнулась про себя и продолжила читать. Позже, когда еда была съедена, а вино сгладило все острые углы этого дня, Андреа вручила ей завернутый подарок. Миранда ничего не сказала. Просто открыла его с хирургической точностью, от которой у Андреа слегка участился пульс. Она смотрела, как Миранда рассматривает редкое первое издание — о котором та упоминала несколько месяцев назад и, вероятно, забыла. Но Андреа не забыла. Миранда задумчиво провела пальцами по корешку. Она не сказала ни слова, но то, как она осторожно положила книгу на стол, говорило о многом. Атмосфера между ними изменилась — стала тяжелой, полной ожидания. Взгляд Миранды задержался на книге, а не на Андреа. Это был ее способ выразить чувства, не раскрываясь, предложить что-то, не сдаваясь полностью. Андреа любила ее. Конечно, любила. Но любовь в полной мере все еще казалась ей слишком громкой. Андреа чувствовала это — невидимый груз в комнате, легкое изменение в присутствии Миранды. Даже после почти года, проведённого вместе, по-прежнему были моменты, когда Миранда казалась отстранённой, словно годы, прожитые в одиночестве, тяжелым грузом легли на её плечи. Её угнетало не просто то, что прошел очередной день рождения; это было накопление более пятидесяти лет забытых праздников, невысказанных ожиданий и разорванных отношений. Этот, редкий хороший день рождения, был недостаточен, чтобы заделать трещины. Андреа уже знала, что к чему. Миранда, при всей своей элегантности и властности, тщательно скрывала свою уязвимость. Так она справлялась с трудностями — в одиночестве, молча, методично. Так Миранда выражала свои чувства, не позволяя никому их увидеть. Тем не менее Андреа любила ее. Она любила ее с яростной нежностью, тихо понимая, какой груз несла Миранда, и какую тихую силу она скрывала за холодной маской. Андреа эмоционально отступила, почувствовав перемену в атмосфере, тягу к чему-то невысказанному. Она встала и направилась в прихожую, натягивая пальто. Это не было отступлением; это было просто пониманием. Когда Миранда начала сближаться с ней, пусть даже совсем чуть-чуть, Андреа поняла, что не ей заполнять тишину или пытаться сделать её менее напряжённой. Именно так Миранда проявляла привязанность — нерешительно, тихо, осторожно, оставляя ровно столько пространства, чтобы дышать. Миранда последовала за ней. Андреа повернулась к ней, мягко улыбаясь. — С днём рождения, Миранда. Она сказала это непринужденно. Не слишком торжественно. Не слишком ласково. И Миранда ничего не ответила. Но преодолела расстояние между ними и поцеловала ее — медленно и задумчиво. В знак благодарности. Андреа прижалась к ней, положив руки на талию Миранды, и позволила себе почувствовать всю полноту того, что ее любят именно так, как нужно. Когда она наконец отстранилась, рука Миранды задержалась на ее подбородке. — Я полагаю, — пробормотала Миранда, — что касается дней рождения... Андреа наклонила голову, забавляясь. — Не полная катастрофа? Миранда слабо улыбнулась. — Не совсем. Андреа вышла из таунхауса. После того как дверь закрылась, Миранда на мгновение замерла в тишине. Отголосок улыбки Андреа всё ещё витал в воздухе, как духи. Она не спешила уходить. В доме снова воцарилась привычная тишина — элегантная и спокойная. Но теперь в ней чувствовалась какая‑то тяжесть. Как будто стены тоже её помнили. Она вернулась в гостиную, глядя на подарок, все еще лежащий на журнальном столике — редкое первое издание, которое Андреа разыскала и подарила ей, как будто это было само собой разумеющимся. Как будто это не было самым внимательным подарком, который Миранда получала за последние годы. Миранда снова села на диван. Подушка все еще была теплой от того места, где сидела Андреа, а ее бокал с вином оставался наполовину полным. Миранда потянулась к нему, но остановилась, пальцами коснувшись ножки. И тогда она заметила это. Шарф Андреа — тонкий, мягкий, с узором, который не сочетался ни с одним предметом мебели в комнате, — был перекинут через подлокотник кресла напротив неё. Брошен небрежно. Забыт. В этом не было ничего необычного. Андреа постоянно что‑то оставляла: книгу, зарядку для телефона в гостевой комнате. Однажды она оставила один носок — Миранда отказывалась даже думать о том, как это могло произойти. Но с этим шарфом было по-другому. Миранда потянулась к нему, проведя пальцами по ткани. От него слабо пахло духами Андреа — чем-то легким и землистым, как чайные листья и тепло. Она, сама того не замечая, прижала его к коленям, одной рукой сжимая его, а другой устремив взгляд на место, которое всего несколько мгновений назад занимала Андреа. Это был не просто шарф. Это было присутствие. След. Близость, о которой она не просила, но и не отталкивала. Миранда вздохнула и откинулась на спинку кресла, уронив голову на подушку. Она не хотела называть это тем, чем оно было на самом деле — ни привязанностью, ни страстью, ни уж тем более потребностью. Но в глубине её души поднималась тихая правда, которую она не могла игнорировать: Андреа не казалась ей временной. И это пугало ее больше, чем она могла выразить словами. Она снова посмотрела на шарф, затем аккуратно сложила его, разглаживая края, как будто это могло каким-то образом сделать это чувство менее хаотичным. Менее реальным. Но она не убрала его. Не спрятала. Она оставила его там, где он не вписывался. Где ему не было места. Где Андреа увидит его, когда вернется в следующий раз. Потому что Миранда знала, что следующий раз будет.