Формула хаоса для перфекциониста

      — Ты болван, Ксено. Честное слово, ходячее доказательство того, что наличие мозга вовсе не является обязательным условием для процесса размышления.       Эшли даже не удостоила брата взглядом. Она стояла на коленях в самом центре гостиной, по локоть зарывшись в живописную груду хлама, которую Ксенофилиус гордо именовал «экспедиционным снаряжением». Ее цель была проста и одновременно недостижима: найти тетрадь по магозоологии с уникальными зарисовками, которую она категорически запретила ему трогать.       Она знала, если вещь попадает в руки Ксено, она либо растворяется в пространстве, либо становится оберткой для сэндвичей с сомнительным паштетом.       Ксенофилиус, возвышавшийся над ней с бокалом какой-то подозрительной желтоватой субстанции, на оскорбление не отреагировал. Он вообще обладал дзен-иммунитетом к критике, что бесило Эшли куда сильнее, чем его тупые теории.       — Ты просто отказываешься смотреть шире, — изрек он тоном мудрого старца. — Ригидность сознания — главный тормоз прогресса, Эш. Вот, к примеру, вчерашние огни над деревней… Это был точно не «Люмос». И уж точно не болотные огни. Я почти уверен…       — Ты почти уверен, что вчера была пятница, — перебила его Эшли, с лязгом выуживая из кучи ржавый котелок, больше похожий на пыточный инструмент. — А на самом деле среда. И ты снова забыл покормить сову. Она уже два часа выстукивает морзянку в кухонное стекло и, судя по ее взгляду, планирует сожрать твои глаза.       Ксено отхлебнул из бокала, поморщился так, будто проглотил живого слизня, и отставил напиток подальше.       — Это настойка на корнях шумокрыла. Для кристальной ясности мысли.       — Твоим мыслям уже ничего не поможет, кроме магловского электрошока, — Эшли наконец нащупала знакомый корешок. Тетрадь покоилась под коробкой с засушенными жуками, которые при ее резком движении радостно рассыпались по ковру.       Она тяжело вздохнула, смахнула с обложки пару хитиновых лапок и поднялась, отряхивая колени.       — Ты. Брал. Мои. Записи?       — Я всего лишь хотел провести сравнение, — Ксенофилиус растянул губы в той самой улыбке, от которой у Эшли начинал мелко подергиваться левый глаз. Безмятежной. Абсолютно, кристально чистой улыбке человека, который непоколебимо верит в собственную истину и искренне не понимает, почему окружающие до сих пор не в экстазе. — У твоего мозгошмыга на тридцать второй странице очень характерный размах крыльев, почти как у моего гипотетического…       — У меня там кто? — Эшли моргнула, чувствуя, как закипает. Она шагнула вперед и с силой раскрыла тетрадь прямо перед его носом. — Ксено. Посмотри на меня. Теперь посмотри в тетрадь. Это воробей. Обыкновенный лондонский воробей. Я писала работу о городских птицах, потому что они реальны. Их можно потрогать. Они воруют крошки и гадят на головы маглам. Это факты, Ксено!       — Для тебя это воробей, — мягко, почти сострадательно пропел Ксенофилиус, словно разговаривал с кем-то безнадежно ограниченным. — Но если ты позволишь своему сознанию наконец распахнуться…       — Если я распахну его еще шире, туда начнет задувать сквозняк и выветрит последние остатки здравого смысла, — Эшли захлопнула тетрадь так, что Ксено едва успел отдернуть пальцы. — Слушай, я тебя люблю. Ты мой брат. Но если ты еще хоть раз прикоснешься к моим записям, я перелью твою «кристальную настойку» в корыто к твоим подопечным. Посмотрим, как у них сознание раскроется от этой бурды.       — Эшли Лавгуд.       Эшли вздрогнула так сильно, что тетрадь выскользнула из рук и — разумеется, по закону подлости — шлепнулась прямо в кучу рассыпанных жуков, собирая на страницы сушеные лапки и крылья. Идеальный финал.       Мама стояла на нижней ступеньке, положив тонкую ладонь на перила. Ее взгляд светится фирменной усталостью и безграничным терпением, от которого Эшли всегда хотелось немедленно провалиться в недры ада. Даже если ты ни в чем не виновата. А сегодня Эшли успела натворить достаточно. И только что, судя по всему, добавила финальный штрих.       Агата Роули в девичестве, Агата Лавгуд в настоящем. Светлые волосы вечно собраны в небрежный пучок, из которого пара прядей вечно норовит выбиться и коснуться лица. Глаза прозрачно-голубые, как выцветшее небо, в точности как у Ксено. Даже в поношенном домашнем платье она сохраняла ту необъяснимую стать, с которой обычно позируют для обложек «Ведьминого досуга». Эшли видела старые колдографии: в молодости мать была той еще штучкой. Ходили слухи, что на седьмом курсе за ней шлейфом таскалась половина Слизерина и парочка самоубийственно смелых гриффиндорцев, пока она не огорошила всех, выбрав рыжего чудака с вечно горящим взглядом, который фанатично верил в фантастических тварей.       Эшли же была генетическим оттиском отца. Рыжая, усыпанная веснушками, с ярко-карими глазами. И это было… нормально. До определенного момента. Пока папа был жив, это казалось забавным семейным контрастом: ледяная блондинка с идеальной осанкой и вихрь рыжих волос, генерирующий безумные идеи. Но вот уже два года, как его не стало, и теперь этот контраст порой болезненно резал глаза. Особенно когда Ксено и мама выглядят как идеальные мать и сын, а ты «что-то явно пошло не так».       — Ты снова упражняешься в остроумии за счет брата, — произнесла Агата. Она спустилась в гостиную, изящным жестом подобрав подол, и лавировала между грудами хлама. Эшли, способная споткнуться даже об узор на ковре, смотрела на это с тихой завистью.       — Я не упражняюсь, — Эшли ткнула пальцем в сторону Ксено. — Это диагноз, мам. Он в очередной раз стащил мою тетрадь и осквернил зарисовки своими сомнительными видениями.       — Я не стащил, а взял для ознакомления, — невозмутимо поправил Ксенофилиус, все еще сжимая свой стакан с подозрительной бурдой. — И рисунки стали только информативнее. Просто теперь у твоего воробья появились… дополнения. Я пририсовал ему жабры. На случай, если он решит эволюционировать в водную среду.       Эшли закрыла глаза. Досчитала до пяти, представляя, как Ксено медленно превращается в садового гнома. Открыла.       — Мам. Ты это слышишь? Жабры. У воробья. У сухопутной, черт возьми, птицы.       Агата перевела взгляд с пылающей праведным гневом дочери на невозмутимого сына. Затем ее взор упал на тетрадь, где несчастный воробей теперь щеголял какими-то доисторическими отростками на шее. Она тяжело вздохнула. Подойдя к столу, она взяла стакан Ксено и осторожно принюхалась. Ее лицо исказилось в гримасе брезгливости, точь-в-точь повторив выражение дочери минуту назад.       — Это твоя дрянь? — осведомилась она у Ксено, не отводя взгляда от мутной жидкости.       — Моя. Экстракт для просветления сознания, — с готовностью подтвердил тот, явно надеясь на профессиональный интерес.       — Просветления, значит, — эхом отозвалась Агата. Она с громким стуком поставила стакан на место. — Ксенофилиус, если ты еще хоть раз решишь заняться этой самодеятельностью на моей кухне, я предам огню все твои записи. От первой до последней строчки. И коллекцию твоих сомнительных рогов — тоже.       Ксенофилиус открыл было рот, чтобы защитить научное наследие, но тут же его закрыл. Видимо, воображаемое зарево над его сокровищами оказалось слишком реалистичным. Он заметно побледнел.       — Ма…       — Иди покорми сову, — строго отрезала Агата. — И вылей эту дрянь в раковину. Сейчас же.       Ксенофилиус обреченно подхватил стакан и поплелся в сторону кухни, на ходу бубня под нос о «зашоренности обывателей» и «трагедии непонятых гениев». Эшли проводила его взглядом, дождалась, пока за ним скроется тень, и только тогда повернулась к матери.       — Я не обзываюсь, — произнесла она уже гораздо тише, и весь ее воинственный пыл куда-то испарился. — Но он же реально…       — Я знаю, какой он, — Агата опустилась на край дивана, который уцелел в этом хаосе лишь по счастливой случайности. Она устало провела ладонью по лицу. Эшли увидела то, что мать обычно прятала за идеальной осанкой и спокойным голосом: выматывающую, глубокую грусть, что поселилась в их доме два года назад. — Я все знаю, Эшли. Но он твой брат. Он видит мир через иную призму. Твой отец… — она запнулась. — Твой отец был таким же. И я полюбила его именно за это. Ты можешь… ну, хотя бы иногда… не взрываться так быстро?       — Я не взрываюсь, — Эшли устроилась рядом, поджав ноги. — Он берет мои вещи без спроса. Он вторгается в мои записи. Мам, он дорисовывает жабры моим воробьям! Это же не лезет ни в какие ворота.       — Для него лезет, — Агата улыбнулась одними уголками губ. От этой улыбки у Эшли всегда щемило в груди: точно так же улыбался папа — чуть кривовато и так, будто знал секрет, недоступный остальному человечеству. — Ты характером вся в меня, Эшли, такой же скептик. Тебе нужны факты, доказательства, почва под ногами. Это твоя сила, это правильно. Но иногда стоит просто позволить людям вокруг быть странными.       Эшли промолчала. Она опустила взгляд на свои руки: россыпь рыжих веснушек на пальцах, свежая царапина — вчерашний трофей после падения в теплице. Под ногтями все еще темнела земля; она опять возилась с кем-то из своих подопечных, совершенно забыв о перчатках.       — Я скучаю по папе, — произнесла она едва слышно.       Агата молча притянула ее к себе и обняла за плечи. Крепко, до легкой нехватки воздуха, но Эшли лишь теснее прижалась к ней.       — Я знаю, милая, — голос матери отозвался где-то в ее макушки. — Я тоже. Каждый день.       На кухне внезапно что-то грохнуло. Следом донесся звон разбитого стекла и паническое бормотание Ксено: «Ой… не то колено… сейчас, сейчас, я все исправлю, главное — не дышать…»       Эшли хмыкнула, быстро и незаметно смахнув влагу с ресниц рукавом свитера.       — Он все-таки уничтожил раковину, — сказала она, пытаясь вернуть голосу привычную твердость. — Ставлю два галлеона, что он решил «освободить» жуков через слив.       — Не буду спорить, я не готова проигрывать деньги, — Агата отстранилась и поднялась с дивана, поправляя платье. На глазах Эшли она снова превратилась в безупречную женщину, чей мир не может развалиться просто по определению. — Сходи, помоги ему, пока он не открыл портал в другое измерение, а я попробую отыскать в этой горе ящиков что-то похожее на нормальный ужин.       Эшли поднялась, отряхивая колени, подошла к груде снаряжения, наклонилась и подняла свою многострадальную тетрадь. Воробей с жабрами с нижней страницы смотрел на нее на редкость глупым и озадаченным взглядом. У него были круглые, слегка навыкате глаза — точь-в-точь как у Ксено, когда тот пытался объяснить ей теорию заговора гоблинов. Ну, может быть Эшли чуть-чуть преувеличивает, но выглядит он также глупо.       Она захлопнула тетрадь, пряча этот абсурд подальше, и направилась на кухню разгребать последствия очередной вспышки чужой гениальности.       Эшли влетела на кухню и тормознула так резко, будто перед ней обрыв появился. Ее пророчество обрело плоть и, главное, воду. Куча воды.       Ксено стоял прямо посередине кухонного острова. Вода уже хлюпала у него по щиколоткам, и с каждой секундой этот «бассейн» нагло расползался дальше, подбираясь к старенькому буфету. Сам брат, сжимая в руках несчастную, тотально мокрую тряпку, уставился на Эшли с таким выражением, будто именно в ней заключалась последняя надежда человечества. Или по крайней мере надежда на то, что пол еще можно спасти.       — Скажи мне, Ксено, — Эшли аккуратно обошла водную преграду по самому краю, прижимая многострадальную тетрадь к груди, как щит. — Какая именно часть твоего «просветленного сознания» подсказала тебе, что сушеные жуки — это жидкость? Ты решетку в раковине видел? Там сифон, Ксено. Мелкий, как твои шансы на нормальный ужин сегодня.       — Я руководствовался логикой потока, — Ксенофилиус пожал плечами и тут же пошатнулся, едва не совершив незапланированное погружение. Ухватившись за край столешницы, он добавил с легкой обидой: — Вода же течет вниз. По всем законам мироздания она должна была увлечь их за собой.       — Вода уносит только воду, Ксено. И здравый смысл, если он случайно оказывается поблизости от тебя.       Эшли тяжело вздохнула, сунула тетрадь под мышку и решительно нырнула в недра шкафчика под раковиной. Среди залежей старых губок, обрывков ветоши и трех банок с консервированными кореньями она искала верный старый вантуз. Если, конечно, папа не решил в последнюю минуту, что этот инструмент жизненно необходим для поиска морщерогих кизляков где-нибудь в пустошах Йоркшира.       Вантуз обнаружился в самом дальнем углу — слегка липкий, с присохшим фрагментом чего-то, что в прошлом десятилетии определенно было едой. Эшли брезгливо стряхнула с него пыль об край полки и выбралась на свет божий. Прежде чем приступить к спасательной операции, она метнулась к дивану, выудила из сумки свою маленькую колдокамеру и с хищной улыбкой навела объектив на брата.       — Что ты делаешь? — возмутился Ксено, пытаясь прикрыться мокрой тряпкой, точно щитом.       — Стой смирно, — скомандовала она, подбирая ракурс. — Если ты сейчас эффектно растянешься в этой луже, я обязана это запечатлеть в назидание будущим поколениям Лавгудов.       Ксенофилиус, недолго думая, попытался запустить в сестру той самой насквозь мокрой тряпкой. Эшли возмущенно ахнула, уворачиваясь, и едва сама не исполнила акробатический этюд на скользкой плитке. Она уже набрала в легкие воздуха, чтобы высказать брату все, что думает о его методах ведения войны, но тут из коридора донеслось ледяное:       — Если я увижу, что вы там деретесь, я выкину из дома обоих! Прямо в сад, к гномам!       Эшли моментально сдулась. Она тяжело вздохнула, встала в позу атланта над раковиной и, прицелившись, со всей дури надавила на вантуз. Вода издевательски булькнула, но уходить не спешила, словно жуки внутри сифона сплотились в единый фронт обороны. Эшли надавила еще раз. Еще. На четвертом заходе трубы издали жалобный всхлип, и вода с чавканьем ушла вниз. Вместе с ней исчезли остатки хитиновых крылышек и, кажется, пара чайных ложек, неосторожно оставленных в раковине с завтрака.       — Работает, — Эшли выпрямилась, с облегчением отбрасывая вантуз в сторону. Она машинально вытерла мокрые руки о штаны, игнорируя нормы этикета. Мамы нет — значит, можно. — Имей в виду, Ксено, я этот день запомню. Когда-нибудь, когда ты станешь великим магозоологом и первооткрывателем невиданных тварей, я опубликую мемуары. И целая глава в них будет посвящена тому, как ты пытался потопить кухню с помощью отряда сушеных жуков.       — Я не топи… — начал было Ксенофилиус, но, наткнувшись на красноречивый взгляд сестры, быстро сдулся. Он обезоруживающе улыбнулся. — Ладно. Топил. Спасибо, Эш.       Он прокрался к столу и примостился на табурете, поджав ноги. Эшли перевела взгляд с грязной лужи на жалкую тряпку в его руках, а потом на его одухотворенное лицо. Она обреченно вздохнула. Было очевидно, что вытирать пол придется ей. Потому что если оставить эту миссию Ксено, он либо размажет воду ровным слоем по всей площади первого этажа, либо найдет в луже какой-нибудь «уникальный вид комнатных бактерий» и уйдет в глубокое научное созерцание до самого рассвета.       Эшли подхватила тряпку и принялась собирать воду. Ксено (уже совершеннолетний, между прочим, гад!) лениво помогал ей магией, короткими взмахами палочки направляя струйки в ведро. И он молчал. Это было очень подозрительно. Обычно Ксенофилиус не замолкал ни на секунду, особенно если была возможность прочитать лекции. А тут сидел, уставившись в окно.       — Ты чего затих? — Эшли с силой выжала тряпку, нарушив тишину. — Очередное просветление накрыло? Или разглядел дракона в том пушистом облаке над сараем?       — Нет, — Ксено качнул головой, даже не повернувшись. Помолчал еще немного, а потом спросил, глядя куда-то в сторону с напускным безразличием: — А Пандора приедет этим летом? Ну, к нам. Погостить.       Эшли замерла с мокрой тряпкой в руке. Ну вот оно. Дождалась.       Она медленно выпрямилась, не сводя глаз с брата. Ксено все так же усердно изучал горизонт, но кончики его ушей вспыхнули алым. Смешной: рост почти под два метра, рассуждает о магии хаоса и фантастических тварях, а покраснел как пятикурсница, которой впервые подмигнули в коридоре.       — Пандора, — повторила Эшли.       — Ну да, — Ксено пожал плечами слишком уж небрежно, чтобы это выглядело естественно. — Вы же дружите. Я просто подумал, может, она заглянет к нам перед началом семестра. Погостить. Как в прошлом году.       — В прошлом году она гостила целых три дня, — Эшли сощурилась так ехидно, что хоть сейчас на обложку журнала «Главная язва года» (которое она специально выдумала для Крауча-мл.). — И ты два из них благополучно сбегал в сарай, будто от исправности этих лопат зависит судьба галактики. Прикидывался работягой. Но лопаты, Ксено, были в идеале. Я специально проверяла.       — Это… ну… инвентарь, — промямлил он, хватаясь за эту жалкую отмазку, как утопающий за соломинку. — Техника безопасности.       — Ой, да ладно! Ты просто трусливо свалил, потому что при виде ее впадаешь в анабиоз. Язык прирастает к небу, ноги ватные. Классика фазы «влюбленность».       Ксенофилиус дернул плечом, развернулся к окну и уставился на облака так, будто они были единственным, что еще не предало его в этой жизни. Теперь горели не только уши — щеки прям полыхали. Эшли смотрела на его несчастную спину и чувствовала внутри целую смесь: хотелось и дальше его подкалывать, и пожалеть, и стукнуть чем-нибудь, и обнять. Она закатила глаза, но аккуратно, чтобы он не заметил.       — Не трусил я, — глухо буркнул он в стекло.       — Именно поэтому, когда она вежливо поинтересовалась твоими исследованиями, ты не нашел ничего лучше, чем пообещать показать ей нору. Нору, Ксено! В колючих кустах. В сумерках. Под проливным дождем. Ты потащил девушку смотреть дыру в земле в самую паршивую погоду за все лето.       — Там было абсолютно сухо, когда я прокладывал маршрут! — он резко обернулся с праведным негодованием. — Ливень начался внезапно. Я не виноват, что небеса решили разверзнуться именно в тот момент.       — Ты не виноват в ливне, — Эшли в последний раз выжала тряпку и с бросила ее на край раковины. — Ты виноват в том, что повел ее смотреть нору, в которой никто не живет. Ты битый час стоял над пустой ямой и увлеченно вещал про повадки мозгошмыгов, пока у бедной Пандоры вода затекала за шиворот. Это не свидание, Ксено… я даже не знаю, есть ли в языке слово для этого уровня катастрофы.       Ксено вздохнул. Он провел ладонью по лицу, почти в точности повторив жест матери.       — Она красивая, — сказал он совсем тихо, даже по-человечески как-то. — И умная. А еще… она слушает, знаешь, по-настоящему. И не смеется. Никогда не смеется.       — Она не смеется тебе в лицо, потому что запредельно вежливая, — Эшли подошла к столу и села напротив него, заглядывая в глаза. — Пандора ко всем относится с милосердием. Даже с Барти Краучем, этим законченным придурком, она ухитряется вести беседы. Но у тебя есть шансы.       — Ты правда так думаешь?       — Я это знаю, Ксено.       Эшли смотрела на брата и видела то, что обычно тонуло в его восторженных воплях о мозгошмыгах. Перед ней сидел обычный парень. Парень, которому до дрожи в коленках нравилась девчонка и который в плане амурных дел был беспомощнее даже ее.       — Слушай, — Эшли обреченно вздохнула, понимая, что роль семейного сводника теперь на ней. — Дора приедет. Ну, скорее всего. Она в последнем письме заикалась, что хочет показать мне какие-то свои новые разработки. Если, конечно, ее предки не запрут ее под замок. Кажется, они свято уверены, что я угроза ее репутации и плохо на нее влияю.       Ксенофилиус ошарашенно моргнул, чуть не выронив пустой стакан.       — Ты? Плохо влияешь на Пандору? Но ты же…       — Да-да, я катастрофа планетарного масштаба, помню, — Эшли иронично изогнула бровь. — Родители Розье именно так и говорят. Эван как-то раз выдал, что после каждых выходных со мной у Доры появляется «подозрительный блеск в глазах» и нездоровое желание сварить что-нибудь взрывоопасное. Он искренне считает, что я корень зла.       — А это не так?       — Ну… может, самую малость, — она невинно пожала плечами. — Но заметь: я ее не заставляла. Она сама рвалась перемешивать гремучее зелье против часовой стрелки.       Они помолчали. Сейчас каждый звук казался значимым: тиканье часов на стене и мягкие шаги мамы на втором этаже. Эшли задумчиво крутила в руках мокрый угол тряпки, наблюдая за тем, как брат пытается слиться с пейзажем за окном.       — Ты ей нравишься, — выдохнула она наконец.       Ксенофилиус дернулся так, будто его ударило током, и едва не исполнил обещанное сальто с табурета.       — Что?! С чего ты… с какого перепуга ты это взяла?       — Она о тебе допрашивала, — Эшли многозначительно прищурилась. — Спрашивала, над чем ты сейчас шаманишь, не отыскал ли новых улик своего «зоопарка», не уезжал ли в экспедиции. И знаешь, в ее глазах не было жалости.       — Может, ей просто любопытно? — голос Ксено дал петуха. Он поспешно кашлянул, пытаясь вернуть себе баритон великого ученого. — Ну, чисто с академической точки зрения?       — Ксено, — Эшли подалась вперед, решительно упираясь локтями в столешницу. — Никому из людей в здравом уме не интересны твои исследования. Даже мне они не интересны, а я, на минуточку, разделяю с тобой фамилию и крышу. Если кто-то спрашивает про мозгошмыгов дважды за вечер — этот человек либо окончательно «того», либо он по уши в тебя втрескался. Третьего варианта магия еще не изобрела.       Ксенофилиус опешил, переваривая информацию.       — Думаешь… она все-таки ненормальная? — шепотом спросил он.       — Я думаю, что вы — два сапога пара, и это ваше проклятие, — Эшли поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Но если при следующей встрече ты снова потащишь ее в какое-то дерьмо, это станет твоим последним пристанищем. Ты меня понял? В прошлый раз Пандора чуть не заболела.       — Понял, — Ксено покорно кивнул. А затем расплылся в блаженной, мечтательной и абсолютно не от мира сего улыбке. — Спасибо, сестренка. Ты настоящий друг.       — Иди уже, — Эшли вернулась к раковине и решительно вооружилась тряпкой. — Проваливай, пока я не передумала и не сдала тебя маме со всеми твоими жучиными секретами. Иначе ты опять пустишься в философию, и мы будем вычерпывать последствия твоего красноречия до вторых петухов.       Ксенофилиус торжественно поднялся, по пути умудрившись задеть табурет, героически поймать на лету стопку книг, чуть не снести локтем вазу с гербарием и, наконец, боком выкатиться из кухни. На ходу он уже что-то вдохновенно бормотал себе под нос.       Эшли проводила его взглядом с тихой обреченностью. Она выжала тряпку в последний раз и подумала, что если Пандора действительно переступит порог их дома, это поместье взлетит на воздух к чертям собачьим, потому что когда встречаются двое, чей разум настроен на частоту далеких галактик, а между ними мечется катастрофа по имени Эшли — последствия всегда предсказуемы. Это либо великая любовь, либо грандиозный взрыв. Скорее всего, и то, и другое одновременно.       Она невольно улыбнулась своим мыслям, глядя на чисто вымытую плитку, и принялась за остатки работы.

***

      Эшли вышла во двор, и первым, что ее встретило, было птичье пение. В зарослях надрывался дрозд, ему с забора неистово вторила ворона, и вся эта пернатая симфония ложилась на монотонный стрекот кузнечиков. Деревенская романтика во всей своей шумной и неотесанной красе.       Она поднялась на веранду и рухнула в плетеное кресло. То отозвалось страдальческим скрипом, будто молило о немедленной отставке по состоянию здоровья. Не обращая внимания на жалобы мебели, Эшли закинула ноги на перила и раскрыла тетрадь. Из кармана явилась магловская, полуживая, с основательно погрызенным колпачком ручка, но все еще способная выдавить из себя пару капель чернил.       Эшли прищурилась от солнца, переведя взгляд на дом, который стоял совсем рядом с их.       Особняк Краучей возвышался на фоне неба серым монументом идеальному порядку. Безупречные газоны, живые изгороди, выстриженные по линеечке с маниакальной точностью, и окна, сияющие так ярко, что на них было больно смотреть. Даже гравий на дорожках казался отобранным вручную — камушек к камушку, одного размера и формы, словно их калибровал лично Барти в порыве прилежности.       Эшли этот дом всегда бесил.       Дом Краучей выглядел как ожившая открытка из журнала «Идеальное поместье и его безупречная жизнь». Ни соринки, ни единого лишнего листика на газоне, даже пыль боялась осесть без официального разрешения. Цветы в палисаднике выстроились в шеренги: сначала строго красные, затем, по команде, желтые, за ними синие. Эшли была готова поспорить на что угодно, что мистер Крауч-старший каждое утро обходит владения с линейкой, проверяя, не посмел ли какой-нибудь мятежный тюльпан выбиться из общего строя.       Она невольно задрала голову выше. К окну на втором этаже, которое смотрело прямо на ее спальню.       Там горел свет.       Барти Крауч-младший был на месте. Конечно. А где ему еще быть? Сидит, небось, перечитывает свои идеальные конспекты. Или переписывает их еще более идеальным почерком, пока перо не начнет скрипеть от усердия. Ходили слухи, что в его комнате книги на полках расставлены не просто по алфавиту, но еще и по градиенту цвета корешков. От такого порядка у любого нормального человека должен был начаться нервный тик, но Барти в этом хаосе чувствовал себя как рыба в воде.       Эшли фыркнула, пытаясь отогнать мысли о соседе, и решительно уткнулась в тетрадь.       Воробей с жабрами — прощальный «подарок» Ксено — издевательски пялился на нее с первой страницы. Она с силой перевернула лист. Дальше шли ее собственные, «нормальные» наброски: стремительные линии крыльев лесных фей, пара задумчивых гиппогрифов и набросок нюхлера, который в прошлом году на Уходе пытался стащить у нее пуговицу. Ничего выдающегося. Так, для себя.       Но мысли, как назло, свернули не в ту степь. Эшли снова покосилась на окно Крауча.       В прошлом году этот выскочка сдал СОВ все двенадцать на «Превосходно», разумеется. Слухи об этом проделали длинный путь: от Регулуса к Эвану, от Эвана к кому-то еще, пока не приземлились прямо перед ней. Вердикт был коротким и бесячим: Барти Крауч официально стал самым умным на их курсе. Не то чтобы Эшли притендовала на это звание, но…       Эшли закатила глаза.       Мало того что он выглядел как оживший кошмар из каталога «Чистокровный шик» — идеальные волосы, мантия отглажена, будто на ней можно порезаться, и ни единого пятнышка пота даже в адскую жару. Так у него еще и мозги работают, как бешеные. Зелья? Идеально. Трансфигурация? Безупречно. Защита? Само собой. Он умудрился выжать «Превосходно» даже из Травологии, хотя считал ковыряние в навозе занятием ниже своего достоинства.       Эшли на секунду представила, как он сидит за столом, выводит идеальные закорючки и едва заметно ухмыляется своим мыслям. Представила, и по коже продрал мороз.       — Зануда, — выдохнула она в пустоту.       Дрозд в кустах мгновенно заткнулся. Видимо, даже птицы не решились спорить с очевидным.       Эшли честно попыталась заняться делом. Даже открыла чистый пергамент и с героическим видом вывела заголовок: «Особенности поведения фей в условиях…» На этом научный прорыв закончился. Ручка замерла, потому что в окне напротив мелькнула тень.       Эшли вскинула голову.       Барти стоял у окна и смотрел прямо на нее.       Между ними был приличный кусок пространства — он на втором этаже в лучах своей аристократичной ауры, она внизу, на грешной земле. Но Эшли была готова поставить все свои карманные деньги на то, что видит его физиономию во всех деталях. Тот самый взгляд, который он показывал чисто ей. Брезгливый, недовольный…       Эшли не выдержала и помахала ему лениво так, двумя пальцами, и вся гамма чувств от «ты пустое место» до «иди к черту» поместилась в этом жесте.       Барти среагировал так, будто она ему пощечину залепила. Плечо дернулось, лицо исказила гримаса брезгливости, и через секунду штора с громким «ш-ш-ших» отделила его от мира.       — Крауч, — сказала она с чувством. — Чтоб ты подавился своими «Превосходно».       Она попыталась отмотать память назад и понять, в какой момент их отношения превратились в этот затяжной сеанс пассивной агрессии.       Кажется, это тянулось еще с песочницы. Лет с десяти, когда они впервые — чисто из научного любопытства — приложили по его окну.       Вообще-то, это было не специально. В тот день они с Ксено гоняли магловский мяч, и тот приложился по нему с такой дурью, что снаряд перелетел через дорогу и с точностью вписался в окно Краучей. Прямо в комнату Барти.       Тот, разумеется, не в облаках летал, а грыз гранит науки. Эшли до сих пор помнила его лицо: ошарашенное, пылающее праведным гневом и… мокрое. Осколки разбитой вазы, стоявшей на подоконнике, живописно разлетелись вокруг, а вода из нее украсила физиономию будущего отличника.       Эшли тогда честно выдавила «извини». Он не проронил ни слова. Просто сверлил ее взглядом, пока она стояла посреди улицы с мячом в обнимку и щеками цвета спелого томата.       С того дня Барти, похоже, завел на нее отдельную папку в списке личных врагов. Стоило им пересечься, как он кривился, будто учуял тухлую рыбу. Каждый раз, когда она проходила мимо, он смотрел на нее с таким подозрением, словно она уже что-то взорвала, просто взрыв задерживается.       В Хогвартсе ситуация вышла на новый уровень абсурда.       Несмотря на то что он был на Слизерине, их факультеты постоянно сталкивались в коридорах и на общих лекциях. И каждый раз, когда Эшли роняла перо, ляпала кляксу в эссе или (подумаешь, пять раз за три года!) эффектно взрывала свой котел, она кожей чувствовала его невыносимо осуждающий взгляд.       Однажды она решила пойти в атаку: нарочно задела локтем его стопку книг, проходя мимо. Учебники с грохотом посыпались на пол. Барти молча их поднял. Не сказал ни слова, но посмотрел так, что Эшли едва не ляпнула «прости».       Почти. К счастью, она вовремя одумалась.       — Придурок, — пробормотала Эшли сейчас, обращаясь к плотно задернутым шторам.       Эшли захлопнула тетрадь. Рисовать сегодня было бесполезно — вдохновение явно решило взять отгул, уступив место мыслям об этом стерильном зануде. Его идеальные оценки, его идеальная жизнь… это просто не укладывалось в голове.       Он вообще человек? Интересно, он делает хоть что-то, кроме учебы? У него друзья-то есть?       Ну, Регулус и Эван постоянно крутились рядом, но это больше походило на клуб анонимных аристократов: традиции, чистая кровь, общие обеды и пафосные кивки. А по-настоящему? Есть ли кто-то, с кем он может просто поржать над тупой шуткой или посидеть, не заботясь о том, достаточно ли ровно завязан его галстук?       Эшли попыталась представить смеющегося Барти. Картинка в голове зависла и выдала ошибку. Попыталась представить его с растрепанными волосами. Мозг вежливо отказался это визуализировать.       Зато когда она представила Барти в мантии с жирным, неприличным пятном от подливки, она не выдержала и прыснула в кулак.       — Это будет конец света, не иначе, — сообщила она кустам, вытирая выступившую слезу. — Если на него приземлится хоть одна капля соуса, он просто самоуничтожится на месте.       Эшли поднялась, с удовольствием потянулась всем телом и хрустнула затекшей шеей. Солнце уже начало лениво сползать к горизонту, растягивая тени по траве. Она провела взглядом по часам. Почти семь — время, когда мама обычно включает режим «Голодный обморок всей семьи» и начинает созывать всех к ужину. Ксено к этому моменту наверняка успел либо что-то потерять, либо художественно доломать. В общем, жизнь текла своим чередом, уютно поскрипывая на поворотах. Она сунула тетрадь под мышку и неспешно побрела к дому. На полпути, сама от себя не ожидая, обернулась.       Окно Барти все так же хранило гордое молчание за плотными шторами.       — И не выглядывай, — шепнула она в сторону второго этажа, сощурившись. — Даже не надейся. Сегодня я больше ничего не уроню и не разобью. Оставлю твой перфекционизм без подпитки.       Стоило ей переступить порог, как на нее обрушился родной и привычный шум: со стороны кухни донесся эпичный грохот посуды, а следом мамин голос:       — Ксенофилиус Лавгуд! Только попробуй сейчас сказать, что эта кастрюля совершила самосожжение без твоего участия!       Девушка невольно расплылась в улыбке. Все-таки их хаос был ей куда ближе, чем хаос зашторенного соседа.

***

      Эшли угнездилась на подоконнике, свернувшись в какой-то невозможный узел, и яростно терзала кнопки старого магловского плеера. Ксено притащил этого «зверя» год назад из очередной авантюры, торжественно объявив, что маглам удалось законсервировать в этой коробочке чистый звук. Тогда Эшли только покрутила пальцем у виска, но железка на удивление прижилась.       Сейчас из динамиков неслось нечто тяжелое и совершенно невоспитанное.       Гитарные риффы вступали в рукопашную с ударными, а бас гудел так неистово, что оконное стекло вибрировало в такт. Смысла в наушниках не было никакого — Эшли стащила их через пять минут, потому что они буквально выжигали ей мозг, а ей все-таки нужно было чем-то думать. Желательно о том существе, которое она пыталась описать.       Это было нечто среднее между карликовым драконом и гриндилоу на стероидах. Название напрочь вылетело из головы, а учебник остался скучать на первом этаже. И вот теперь она сидела, самозабвенно грызла колпачок ручки и мучительно соображала: сколько у этой твари плавников? Три? Или все-таки четыре?       — Три, — важно заявила она в пустоту комнаты. — А может, четыре. Твою ж мышь.       Музыка продолжала вколачивать ритм в черепную коробку. Ксено на чердаке, судя по звукам, решил передвинуть шкаф (или вызвать духа мебели), а мама на кухне сражалась с посудой, безмятежно мурлыча старую колыбельную под этот грохот. Обычный вечер в семействе Лавгуд.       А в следующую секунду в стекло что-то смачно впечаталось.       Эшли подпрыгнула на подоконнике так, будто ее ударило током. Плеер с грохотом совершил аварийную посадку на пол, тетрадь съехала с колен, а сама она уставилась на окно. На прозрачной поверхности расплывался мутный, подозрительно липкий след. Судя по тому, с какой ленивой грацией эта субстанция сползала вниз, прилетело что-то органическое.       — Да вы издеваетесь! — рыкнула она, срывая оконную защелку.       Эшли высунулась наружу, подставив лицо прохладному вечернему воздуху. Внизу, на садовой дорожке, жалко валялся бумажный комок. В слабом лунном свете он поблескивал, как мокрый булыжник.       Эшли вскинула голову.       Напротив, в идеально прямоугольном окне второго этажа, застыл Барти. Он стоял, небрежно привалившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Он испепелял ее взглядом, явно прокручивая в голове как минимум десять способов ее изощренного устранения.       — Совсем спятил?! — гаркнула Эшли на всю улицу. — Крауч, ты чем в меня запустил, придурок?!       Барти и бровью не повел. Вместо ответа он неспешно вытянул палочку. Эшли на автомате дернулась и пригнулась — инстинкт самосохранения орал, что сейчас прилетит что-то нехорошее, — но проклятия не последовало. Из кончика его палочки вырвался тонкий луч света. Он аккуратно подцепил мокрый бумажный снаряд на дорожке, и тот влетел прямо Эшли в руки.       Комок был противно холодным и липким. Обычная бумага для заметок, явно из тех дорогущих блоков, что Барти закупал стопками. Эшли брезгливо развернула послание.

«Сделай тише. Слушать это физически невыносимо».

      Она перечитала строчку дважды, пытаясь осознать масштаб наглости, а потом вскинула взгляд на Барти. Тот не шелохнулся. Стоял в своем окне и ждал реакции.       — Ты серьезно?! — рявкнула она, чувствуя, как закипает. — Крауч, ты не мог просто постучать? Прислать сову? Ну или, я не знаю, использовать хоть одно вежливое заклинание из своего арсенала отличника?       В ответ Барти лишь едва заметно повел плечом. Одно ленивое движение, пропитанное высшей степенью безразличия. Затем он указал длинным пальцем на ее распахнутое окно, потом на свои уши, прикрыв глаза с мученическим видом, и снова на ее окно. Посыл был ясен без слов: «Убавь децибелы, Лавгуд, у меня от твоего магловского мусора вянут уши и рушится картина мира».       Эшли закатила глаза.       — Это называется музыка, Крауч! — проорала она, перекрывая гитарный рев. — Маглы изобрели ее, чтобы жизнь не казалась такой унылой, как у тебя. Ты вообще в курсе, что в мире существуют звуки, кроме завывания фамильных гимнов и страниц твоих бесконечных учебников?!       Барти что-то ответил, его губы шевельнулись, но порыв ветра бесцеремонно унес слова в сторону леса. Впрочем, переводчик не требовался: по его лицу и так было ясно, что он думает и об этой музыке, и о когнитивных способностях Эшли в целом. Читалось там примерно: «Ты дура, и вкус у тебя соответствующий».       Эшли вцепилась в подоконник, подавшись вперед.       — Знаешь что?! — она вывела громкость голоса на максимум, рискуя сорвать связки. — Если твой тонкий слух страдает, просто закрой окно! У тебя же там целый арсенал штор! Забаррикадируйся в своем идеальном склепе и хоть до посинения перечитывай «Историю магии»!       Барти лишь разочарованно качнул головой, с видом учителя, чей любимый ученик оказался непроходимым дураком, и он снова вскинул палочку. Эшли не успела даже охнуть, как его губы прошептали заклятие, и что-то яркое с сухим треском врезалось в стену прямо над ее головой.       Куча разноцветных искр брызнули в разные стороны, осыпая ее подоконник радужной пылью.       — Ты спятил?! — Эшли отшатнулась, едва не потеряв равновесие, и вцепилась в раму. — Ты же несовершеннолетний, придурок! Хочешь, чтобы Министерство накрыло тебя медным тазом прямо в твоей образцово-показательной спальне?!       Барти замер. Палочка в его руке медленно опустилась, но он не сводил с нее глаз.       Эшли смотрела на него в упор, и тут до нее дошло. Она поняла, что он только что сделал и какая наглость за этим стояла. Но главное — почему он вообще чувствовал себя так уверенно.       Она медленно выпрямилась, сузив глаза.       — Ах ты ж… — Эшли обвиняюще ткнула пальцем в сторону его окна. — Мы с тобой в одном котле варимся, Крауч! Тебе до семнадцати еще пахать и пахать!       Барти лишь едва заметно дернул плечом. Этот жест был верхом наглости — небрежное «и что ты мне сделаешь?».       — А то! — Эшли подалась вперед так сильно, что едва не перевалилась через подоконник. — За такие «световые шоу» из Хогвартса вылетают со свистом, не успеешь чемодан собрать! Колдовство вне школы, Надзор… Слышал про такое, мистер Идеальность?       Она увидела, как он мгновенно подобрался. Даже в сумерках было заметно: расслабленная поза исчезла, а плечи стали каменными. Он не ожидал, что она так быстро сложит два и два. Или что вообще посмеет ткнуть его в это носом.       — Что, папочка выписал разрешение? — выплюнула Эшли. — Министерство магии, все дела, да? Когда твой отец большая шишка в отделе магического правопорядка, правила превращаются в вежливые рекомендации? Что, Крауч-младший у нас особенный, ему законы не писаны?       Наступила тишина.       Барти застыл. Затем он медленно, почти торжественно, снова поднял палочку. Направил ее прямо на нее.       Эшли внутренне сжалась, ожидая удара, но с места не сдвинулась. Она сверлила его взглядом, решив, что если и пойдет на дно, то с гордо поднятой головой.       Он не выпустил ни искры. Просто дважды сухо стукнул кончиком палочки по своему стеклу. Раз. Другой. А затем резко развернулся и растворился в тени комнаты. Окно захлопнулось само собой, а тяжелая штора отрезала его мир от ее присутствия.       Эшли шумно выдохнула. Только сейчас она почувствовала, что вцеплялась в подоконник так неистово, что пальцы онемели и пошли белыми пятнами.       — Придурок, — негромко бросила она в пустоту.       Она снова развернула измятый комок бумаги. Аккуратный, до тошноты каллиграфический почерк Барти издевательски гласил: «Сделай тише. Слушать это физически невыносимо». Ни подписи, ни человеческого «пожалуйста».       Эшли хмыкнула и запихала записку в карман джинсов. Закрыв окно, она подняла с пола плеер — на корпусе красовалась новая глубокая царапина, но старый «магловский зверь» выжил. Гитарист по-прежнему надрывался, выжимая из струн все возможное. Палец Эшли замер над регулятором громкости. На секунду она заколебалась, но вредность, взращенная годами соседства с Краучами, взяла верх.       — Ну уж нет, — прошептала она.       И крутанула ручку вправо. Ровно на одно деление, чтобы он понял: его приказ не сработал. Чтобы звук просочился сквозь его идеальные шторы. Чтобы он там, в своей тишине, сидел и бесился.       Она вернулась на подоконник, раскрыла тетрадь и мельком глянула на окно напротив. Штора не шелохнулась.       Эшли победно улыбнулась и уткнулась в свои записи. У того существа было три плавника. Точно три. Она наконец-то вспомнила.