БАРти
26 марта 2026 г., 20:35
Барти подпирал подоконник в гостиной, сверля взглядом садовую дорожку. Его пальцы отстукивали по дереву раздражающий ритм — ровно в одну и ту же точку, раз за разом. Сказать, что он нервничал, было бы враньем, он просто ненавидел режим ожидания. Тем более, когда ждать приходилось Эвана Розье.
Слово «друг» Барти выкинул из лексикона еще на первом курсе. Дружба — это когда ты подставляешься, несешь какую-то сентиментальную чушь и даешь в руки другому идеальный рычаг против самого себя. У Барти не было друзей. Были соратники, однокурсники и люди, с которыми… ну, скажем так, не хотелось немедленно развязать дуэль. С Эваном было проще всего. Розье не обладал этой бесячей привычкой лезть в душу с расспросами или, упаси Мерлин, смотреть с сочувствием. От сочувствия Барти обычно тянуло проверить на ком-нибудь крепость ближайшей стены, желательно головой сочувствующего.
Мать в это время оккупировала кресло у камина, лениво перелистывая какой-то журнал. Она выглядела безупречно даже в восемь утра, когда единственным зрителем был ее собственный невыспавшийся сын. Ни единого выбившегося локона, платье без единой складки и кольцо на пальце — вечный памятник их с отцом браку. Барти мельком глянул на ее руки: они лежали на коленях абсолютно неподвижно. Мать ждала так, будто это было ее основной профессией. Жизнь с отцом — лучшая школа выдержки, тут не поспоришь.
Тот свалил еще до рассвета. Барти уловил этот момент по хлопку входной двери и приглушенному рокоту мотора — Барти-старший патологически заботился о покое соседей, даже если на покой собственной семьи ему было плевать. Классика жанра. Отец испарялся на работе раньше, чем Барти доползал до завтрака, и приползал обратно, когда дом уже погружался в сон.
Иногда Барти ловил себя на мысли, что видит физиономию отца в «Пророке» чаще, чем в их коридорах. Очередная колонка о новых реформах, пафосное колдофото с какой-нибудь церемонии, сухие комментарии… На газетных снимках отец даже умудрялся изображать подобие улыбки. Дома Барти не мог вспомнить его улыбающимся, хоть убей.
— Идет, — подала голос мать, даже не потрудившись оторваться от журнала.
Барти скользнул взглядом по окну. По дорожке, нарушая геометрию сада, тащился Эван. Волосы — сущий кошмар, мантия нараспашку, в руках какой-то драный сверток, из которого явно что-то вывалилось, судя по тому, как Розье усердно сканировал землю под ногами. Эталонный пофигист. Вечно все теряет, вечно заваливается с опозданием, но при этом ухитряется оказываться в нужном месте в самый неподходящий момент. Барти это одновременно бесило и… нет, все-таки просто бесило.
Он отвалил от окна и проверил манжеты. Рубашка сидела как влитая, пуговицы застегнуты наглухо, волосы — волосок к волоску. Не то чтобы он прихорашивался специально для Розье. Просто в этом доме безупречный вид был единственным доступным способом сохранить рассудок.
Мать поднялась с кресла ровно в тот момент, когда Эван соизволил постучать. Стук был каким-то неуверенным, будто Розье до последнего сомневался, не перепутал ли он адрес или время. Барти лично двинулся к дверям — не хватало еще, чтобы мать работала швейцаром. В этом доме каждый должен был знать свое место, а ее место точно не было на пороге.
Эван застыл на входе с выражением лица, которое Барти за годы в Хогвартсе выучил наизусть: смесь легкой виноватости и острого желания ляпнуть что-то не по делу, лишь бы поскорее проскочить неловкий момент.
— Привет, — Эван коротко кивнул и переступил порог. Скользнул взглядом по матери и выдал свою коронную ленивую улыбку. — Миссис Крауч, доброе утро. Спасибо, что приютили.
— Ты всегда желанный гость, Эван, — ровно отозвалась мать. Барти-то видел: она к нему расположена. Ну, насколько она вообще могла испытывать что-то, кроме вежливой привязанности. Розье был из «правильной» семьи, не хамил и умел вписаться, не разбивая ваз. Идеальный гость для их стерильного склепа. — Проходи, завтрак скоро будет.
Эван просочился в гостиную и опустился на диван. Вроде и небрежно, но спину держал прямо — инстинкты чистокровного воспитания. Барти сел напротив, выжидая. Обычно Розье начинал трепаться еще с порога, но сейчас он молчал. Тишина затягивалась, и Барти это чертовски не нравилось.
— Ты один? — бросил Барти.
Эван неопределенно дернул плечом. Запустил пятерню в шевелюру, окончательно превращая ее в гнездо, хотя, казалось бы, куда уж хуже.
— Пандора приехала, — выдавил он. И замолк, будто эта короткая фраза была исчерпывающим ответом на все его вопросы.
Барти не шелохнулся. Он умел выжидать — это была, пожалуй, единственная полезная вещь, которой его обучил отец. «Никогда не показывай, что тебе нужна информация, — говорил Крауч-старший. — Рано или поздно они сами вывалят все, лишь бы заполнить паузу».
Эвана хватило секунд на десять. Он шумно вздохнул и сдался, откинувшись на спинку дивана.
— В общем, она сказала, что мы оба идем к тебе. Семейный совет, все такое. Родители настояли, чтобы вместе, она же девчонка, и чтобы брат был рядом. Видимо, надеются, что под присмотром она не так быстро сойдет с ума. Они не… — он запнулся, мучительно подбирая цензурный синоним. — Скажем так, они не в восторге от ее круга общения.
— В смысле? — Барти выразительно выгнул бровь. Он прекрасно понимал, о чем речь, но хотел услышать это вслух.
— Ну, — Эван предсказуемо отвел взгляд, изучая узор на ковре. — Она к Лавгудам поскакала.
Барти почувствовал, как в груди мелко и противно екнуло. Нет, не злость — слишком много чести для такого повода. Это было упорное раздражение, которое он бережно подкармливал с того самого дня, как эта рыжая девчонка впервые вписала мяч в его идеальное окно. Оно предсказуемо пухло каждый раз, когда она мелькала поблизости, вечно что-то роняя, слишком громко хохоча и одаривая его таким взглядом, будто он пустое место в пространстве. Словно все его достоинства были не достижением, а каким-то постыдным психическим расстройством.
Он не думал о ней. Принципиально. Ни секунды в сутки.
— Лавгуды, — процедил он. — Разумеется. Значит, Пандора сейчас с этой… с той рыжей?
— С Эшли, ага, — Эван с мученическим видом потер переносицу. — Они не разлей вода, ты же в курсе.
— Я понятия не имею, что там у них за «вода», и в подробности вникать не горю желанием.
Барти резко поднялся с места и прошагал к окну. На дорожке по-прежнему не было ни души. В доме напротив, вечно «уставшем» строении с облезлой краской и забором, который держался исключительно на добром слове, окна были распахнуты настежь. Барти не то чтобы специально туда пялился. Он просто… изучал общую панораму окрестностей.
— Моя мать в ужасе от этой дружбы, — донеслось от дивана. Эван явно решил вывалить все и сразу. — Считает, что Лавгуды — это какая-то заразная форма ментального расстройства. Ксенофилиус со своими астральными сущностями, а Эшли… ну, ты же сам знаешь. Прошлый год, кабинет зельеварения, котел вдребезги. Слизнорт до сих пор вздрагивает, когда она проходит мимо.
— Я не веду хронологию ее катастроф, — отрезал Барти, продолжая изучать пейзаж за стеклом.
Врал и не краснел. Он всегда был в эпицентре. Барти сидел за соседним столом, выверяя состав своего зелья, когда Эшли решила, что рецепт — это лишь «дружеская рекомендация». В итоге его идеальное зелье, над которым он корпел три занятия, стало ядовито-розовым. Розовым. Барти тогда не проронил ни слова, просто молча собрал учебники и пересел на другой конец класса, подальше от этой ходячей аномалии. Но в личный список претензий пункт был занесен красными чернилами.
— Пандора сказала, что подтянется позже, — добавил Эван. — Когда… ну, когда лимит сплетен у Лавгудов будет исчерпан.
— Пусть не утруждается, — Барти наконец развернулся. — У меня нет ни малейшего желания принимать в своем доме гостей, которые неразборчивы в связях и предпочитают тратить время на кого попало.
Эван посмотрел на него своим фирменным взглядом. Он будто наблюдает за Барти как за любопытным экспонатом в музее: интересно, но вступать в дискуссию лень.
— Она моя сестра, Барти, — спокойно напомнил Эван. — Я не собираюсь запирать ее в подвале и что-то там запрещать.
— Я и не прошу. Мне плевать.
Барти рухнул в кресло. В этой комнате вообще все стремилось к абсолютному нулю: ни пылинки, ни лишнего звука, ни тени хаоса. Все, кроме реальности за окном. Там, в доме с облупившейся краской, сейчас сидела рыжая девчонка с вечно испачканными в чернилах или пыльце пальцами и заливисто хохотала над очередной порцией сплетен от Пандоры. Наверняка громко. Наверняка запрокинув голову. Так, как смеются только те, кому глубоко плевать на общественное мнение и тихих завтраков в приличных домах.
От этой мимолетной картинки у Барти так свело челюсть, что зубы едва не раскрошились.
— Через два года окончим школу, — подал голос Эван. — Потерпи немного.
— Мне нечего терпеть, — Барти цапнул со стола книгу и раскрыл ее где-то на середине. — Я об этом вообще не думаю. У меня есть дела поважнее.
— Ну разумеется, — Эван выдал слабую улыбку. — Я и не спорю.
Мать бесшумно испарилась — вероятно, пошла наводить финальный лоск на кухне, проверяя, ровно ли лежат салфетки. Барти вонзился взглядом в страницу, но строчки плыли, превращаясь в бессмысленную вязь.
Он сосредоточился. Нужно было подумать о программе шестого курса. О том, что отец, возможно, соизволит явиться к ужину. О том, что Эвана надо подтянуть по трансфигурации, пока тот окончательно не превратил свои мозги в тыкву.
О чем угодно. Только не о ней.
Барти перевернул страницу.
— Крауч, — подал голос Эван.
— Что? — отозвался тот, не поднимая глаз.
— Ты сейчас изнасилуешь книгу. Успокойся.
Барти опустил взгляд на свои руки. Действительно, уголок страницы превратился в жалкое месиво. Он принялся разглаживать его, возвращая бумаге первозданный вид. Книга была спасена.
Розье не стал больше докапываться. Он просто понимающе хмыкнул, окончательно растекся по дивану и прикрыл веки. Эван обладал сверхспособностью отключать мозг от всего, что не несло прямой угрозы его комфорту. Барти иногда… нет, не завидовал. Просто отмечал, что некоторым живется прискорбно проще.
***
Барти вывалился в сад, будто шел не на прогулку перед завтраком, а как минимум подписывать смертный приговор половине магической Британии. Следом, спотыкаясь о собственные ноги, тащился Эван. Тот, как обычно, вел неравный бой: на этот раз проигрывал застежке мантии. — Да чтоб тебя… — донеслось сзади приглушенное шипение. — Барти, подожди, у меня тут это… отвалилось. Барти даже не притормозил. Зачем оборачиваться? Пока сзади слышен шорох подошв и обиженное сопение Розье, мир находится в относительном равновесии. Солнце палило нещадно и под каким-то максимально идиотским углом — прямо в сетчатку. Сад Лавгудов напоминал декорации к сказке про безумного лесничего: все было неприлично зеленым. Трава по колено, кусты, которые явно возомнили себя хозяевами положения, и ржавая лейка в углу, из которой с энтузиазмом пробивался какой-то сорняк. Барти брезгливо дернул углом рта. В поместье Краучей за такой ландшафтный дизайн домовик отправился бы в бессрочный отпуск без выходного пособия. Он заложил крутой вираж за живую изгородь и резко затормозил, едва не впечатав Эвана себе в спину. Семейная идиллия, от которой сводит зубы. Пандора оккупировала перила веранды, беззаботно болтая ногами. Ветер путал ее светлые волосы, превращая голову в нимб одуванчика. Ксенофилиус замер рядом, вцепившись в спинку скамьи и глядя на нее с таким благоговением, что Барти в отвращении скривился. Идиот. А в центре этого хаоса, по-хозяйски утонув в плетеном кресле, восседала Эшли. Барти заметил ее раньше, чем успел пожалеть о том, что вообще вышел на улицу. Это рыжее существо проигнорировать невозможно, даже если зажмуриться и очень сильно захотеть оказаться в другом измерении. — …и этот долбоящер Крауч… это просто за гранью! — громко поясняла она. — Нет, Дора, ты прикинь? Ему что, религия не позволяет просто вежливо попросить? Обязательно было швыряться своими тупыми посланиями! Мы в каком веке, в каменном? Что он там вчера читал с таким умным видом? «Пособие для зануд: как выбесить окружающих за пять секунд. Юбилейное издание»? Барти замер. В голове промелькнула мысль, что «долбоящер» — это как минимум оригинально, хотя за «зануду» все же стоило бы что-нибудь ей наколдовать. Эван, который до этого три минуты сражался с непокорной застежкой, наконец затих и проследил за взглядом друга. — Слушай, может, ну его? Пойдем обратно, пока нас не накрыло взрывной волной ее красноречия, — шепнул он, косясь на веранду. — Нет, — отрезал Барти. Голос был подозрительно спокоен. Тот тип спокойствия, который обычно предшествует заголовкам в «Ежедневном пророке» об аномальных происшествиях. Внутри уже начинало отчетливо припекать. Срываться на крик — это для любителей, а Барти Крауч-младший предпочитал подавать свою ненависть хорошо прожаренным способом. Эшли вошла в роль. Голова ее была откинута, локти в стороны. Говорила она не то чтобы громко, но Барти все уловил. — …и вот он распахивает окно с таким видом, будто я под ним козла приношу в жертву, — она дернула плечом, едва не перевернув кресло. — «Убавь свою магловскую дрянь». Серьезно? Барти, двадцатый век, а ты застрял где-то между инквизицией и балом у королевы Виктории. А этот его голос? Это же… это же… — Эш… — Пандора подала голос с той осторожностью, с какой обычно обращаются к человеку, за спиной которого что-то происходит. Она смотрела куда-то поверх рыжей макушки подруги, и Барти поймал этот взгляд. Все, контакт есть. Зрители заметили главного героя. — Такой занудный! — Эшли даже подпрыгнула, едва не выронив из рук что-то мерзкое, отдаленно похожее на еду. — Ровный, ноль эмоций. «Мешаешь читать», представляешь? Я мешаю Его Величеству просвещаться. Своей музыкой. На расстоянии пятидесяти метров! Что у него там за слух? Ксенофилиус рядом совершил сложный маневр: шаг вперед, полшага назад, рот открылся и закрылся. Пандора отчаянно пыталась поймать взгляд Эшли, но та, окрыленная собственной дерзостью, смотрела прямиком на поместье Краучей, свято веря в свою безнаказанность. — И этот его коронный жест, когда он достает палочку, — Эшли вскинула руку, пытаясь изобразить «пафосного аристократа», и чуть не совершила полет прямо с кресла. Удержалась в последний момент, вцепившись в подлокотник. — Видели бы вы это лицо. Еще и колдует вне Хогвартса. О Мерлин, какой бунтарь, я сейчас расплачусь от восхищения. Нарушает закон, представляете? Хотя чего ему бояться — папочка же все подчистит. Краучи у нас святые, Краучи непогрешимые, Краучи даже в туалет ходят по уставу Министерства. Она фыркнула и с победным видом впечаталась лопатками в спинку кресла. — Зануда, — отчеканила она. — Перфекционист до мозга костей. И вообще… — Эшли на секунду зависла, выуживая из лексикона самое ядовитое определение, и выдала: — БАР-ти. Пандора издала звук, похожий на подавленный предсмертный хрип. Ксенофилиус, чей инстинкт самосохранения наконец подал признаки жизни, попытался изобразить из себя живой щит, но сделал это настолько неуклюже, что Барти почти стало его жаль. Эшли прищурилась, глядя на брата. — Чего ты дергаешься? — подозрительно спросила она. — У тебя совесть проснулась или нервный тик? Смотри, Ксено, занудство заразно, не стой слишком близко к забору Краучей. — Эш, серьезно, тормози, — Пандора подалась вперед так резко, будто пыталась телепатически заткнуть подругу. В голосе звенящим колокольчиком забилась паника. — Может, сменим тему? — В смысле «сменим»? — Эшли лениво повернула голову, искренне не понимая, почему аудитория не аплодирует. — Я же не вру. Он реальн заносчивый зануда. Вчера этот идиотизм с окном… Первый курс! Я уж думала, он сейчас выйдет и лопаткой в песочнице угрожать начнет. Ксенофилиус выдал громкий и натужный кашель. Эшли только закатила глаза к небу. — Ксено, если у тебя чехотка — иди в дом, — бросила она брату. — Нечего тут стоять и дышать на нас. — Эшли… — Пандора уже даже не пыталась притворяться, что слушает. Она смотрела куда-то за плечо подруги с таким видом, будто за спиной ее только что материализовался дементор в парадной мантии. — Мне кажется… — Да что тебе вечно кажется? — Эшли, наконец почуяв неладное, нехотя оторвалась от насиженного кресла. Она проследила за остекленевшим взглядом Пандоры и медленно обернулась. Барти стоял всего в трех метрах, и это были самые неуютные три метра в истории человеческих коммуникаций. Эван застыл рядом, с сочувствующим взглядом, направленный куда-то в район ботинок. Барти же не моргал. Он просто смотрел на Эшли. Только опасно вздувшаяся вена на виске да побелевшие костяшки сжатых кулаков намекали, что внутри него сейчас происходит маленький взрыв. Эшли захлопнула рот так резко, что послышался клац зубов. Рука, которой она только что картинно размахивала в воздухе, опустилась на подлокотник. Пандора просто зажмурилась, решив, что если она не видит катастрофу, то катастрофа не видит ее. — Он у меня за спиной. — шепотом произнесла Эшли и отвернулась. От ее недавнего командного баса не осталось и следа. Пандора мелко кивнула, не открывая глаз. — И как давно он там?.. — так же тихо уточнила Эшли, все еще оттягивая момент неизбежного визуального контакта. — Достаточно, — припечатал Барти. — Вполне достаточно, чтобы оценить глубину твоих познаний в области моего расписания, привычек и семейных ценностей. Эшли судорожно выдохнула. Она выпрямилась, расправила плечи с какой-то самоубийственной решимостью и, наконец, развернулась к нему лицом. — Ну… — она выдавила из себя подобие кривой усмешки, хотя в глазах читалось явное желание трансгрессировать в Австралию прямо сейчас. — Привет, Барти. Ты… отлично выглядишь. Ходячее недоразумение в помятой мантии. Волосы напоминали гнездо после бури, на носу россыпь веснушек, а на щеке отчетливо отпечатался узор от подлокотника кресла, в котором она только что так самозабвенно его распинала. На ботинках не хватало шнурков, на мантии красовались подозрительные пятна… в общем, выглядела Эшли так, будто только что с боем выбралась из той кучи хлама, которую он мельком видел в ее комнате. — Здравствуй, — отозвался Барти. Никакой улыбки. Эшли затравленно оглянулась на Пандору. Та в ответ выдала лицо «меня здесь нет». Ксенофилиус же с фанатизмом уставился в облака. Помощи ждать было не откудо. — Слушай, — Эшли снова развернулась к Барти. Нервно прочесала пятерней волосы, сделав их еще более вздыбленными. — Это… ну… В общем, это было не совсем… — Правдой? — любезно подсказал Барти, вскинув бровь. — Не совсем красиво, — она вздохнула и скрестила руки на груди, тут же уронила, снова скрестила. — Ладно. Окей. Это была чистая правда. Но я имела на нее полное право. — Право прилюдно записывать меня в список главных зануд столетия? — Он сделал шаг вперед. Не то чтобы планировал сокращать дистанцию, ноги просто решили это за него. Заметив это, он резко замер. — Или право говорить о моем отце? — Про твоего отца я вообще ничего криминального не сказала, — Эшли упрямо задрала подбородок. Вблизи ее глаза оказались почти янтарными, и Барти очень постарался этот факт проигнорировать. — Я сказала, что он работает в Министерстве. Это факт. И что он может все замять. Тоже факт, если включить логику. — Ты понятия не имеешь, какой мой отец. — А ты понятия не имеешь, какая у меня музыка, — парировала она, — но это не помешало тебе вчера высунуться из окна и назвать ее дрянью. Расстояние между ними схлопнулось до какой-то неприличной отметки — так близко к Барти обычно подбирались только те, кто планировал его проклясть. Он отчетливо чувствовал, чем от нее пахло: скошенной травой, перегретым солнцем и почему-то яблоками. Лишняя, абсолютно ненужная информация, которую его мозг заботливо заархивировал против его воли. — Твой музыкальный мусор мешал мне сосредоточиться, — процедил он. — Я всего лишь вежливо попросил сделать потише. — Ты запустил свое «вежливо» в мое окно! — Эшли ткнула его пальцем прямо в грудь. Палец был до бешенства теплым. Барти дернулся назад. — А потом пафосно достал палочку и применил магию. Прямо как герой какой-то сказки. — Что… что ты несешь, я не герой из тупых… — О, неужели ты это заметил? — ехидно перебила она. Эван осторожно сдал назад, явно не желая попадать под перекрестный огонь. — Ладно, — Эшли шумно выдохнула, словно выпуская пар. Она ладонью пригладила растрепанные волосы, окончательно превращая их в хаос. — Окей. Я слегка перегнула. Признаю, акцент на «БАРти» был ниже пояса. Барти передернуло. Только сейчас, когда она повторила это вслух, до него дошло, на что именно она намекала. Он быстро глянул на Эвана, но тот моментально увлекся изучением горизонта. Глянул на Пандору — та с невиданным интересом принялась рассматривать собственные кеды. — Ты хоть… — Барти запнулся. Голос сел. Он зло прочистил горло, пытаясь вернуть себе образ ледяного принца, который только что треснул по швам. — Ты вообще отдаешь себе отчет в том, что ты сейчас ляпнула? — Отдаю, — Эшли беспечно дернула плечом. — Я же сказала: бес попутал. Погорячилась. Переборщила с метафорами. С кем не бывает? — С кем не бывает? — Барти прищурился. — Ты буквально приравняла меня к клиническому диагнозу. Это теперь твое новое хобби — раздавать карточки из Св. Мунго в перерывах между прослушиванием своей дряни? — Это не так, я… — она на секунду запнулась, подыскивая слово, которое не сделало бы все еще хуже, но, видимо, запас приличных слов в ее голове окончательно иссяк. — Ладно. Каюсь. Сравнила. Прости, окей? Она выплюнула это «прости» так легко, словно можно было просто бросить короткое слово в воздух, и все оскорбления, вся эта закипающая в нем злость магическим образом испарятся. Барти это просто вымораживало. Его бесила ее манера быть вопиюще небрежной, ее громкий смех, вечно развязанные шнурки и эта привычка ляпать первое, что придет в голову, а потом хлопать ресницами и смотреть своими чертовыми карими глазами, будто… будто мир должен немедленно простить ей все просто за факт ее существования. — Избавь меня от своих извинений, — отрезал он. Он резко развернулся, чувствуя, как внутри все бунтует от невысказанного гнева. — Барти! — донесся ему в спину звонкий, абсолютно лишенный того раскаяния, которое он хотел бы в нем услышать, голос. — Барти, ну не будь ты таким… Крауч! Барти не обернулся. Он шел по дорожке, а в спину ему прилетал разочарованный вздох Эшли, какой-то примирительный шепот Эвана — наверняка успокаивал Пандору, и скрип плетеного кресла, которое рыжая бестия откинула. — Барти! — Ее тон стал требовательнее. Он обернулся. Ругал себя последними словами, обещал себе игнорировать ее до конца столетия, но все равно обернулся. Она стояла у края веранды, воинственно уперев руки в бока. Солнце запуталось в ее волосах, превращая их в настоящий костер, а лицо выражало крайнюю степень праведного возмущения. — Ты ведешь себя как последний мудак! — выкрикнула она на весь сад. — Я же извинилась! Что тебе еще нужно? Справку от целителя в трех экземплярах, что я раскаялась? Барти изобразил на лице некое подобие ядовитой маски, которую он по ошибке называл улыбкой. — О, прошу прощения, ваше высочество. Тысяча извинений, что не упал ниц и не поцеловал подол твоей грязной мантии в ту же секунду, как ты соизволила выдать свое милостивое «прости». — О, посмотрите на него, он еще и ехидничает! — Эшли всплеснула руками, обращаясь к невидимой аудитории. — Знаешь что, Крауч… — Подожди, — Барти вскинул ладонь, обрывая ее на полуслове. — Дай я достану дневник. Такое событие нельзя пропускать: Лавгуд совершила научное открытие и пытается применить мозг по назначению. Это же сенсация. — Да ты!.. Ты просто невозможный! Ты хоть понимаешь, что с тобой общаться — это как босиком по битому стеклу ходить? — Ага, я вижу, объект натолкнулся на свой главный физический изъян — полное отсутствие мыслей в черепной коробке, — усмехнулся Барти. — Знаешь, Лавгуд, твоя музыка — это не самое страшное. Самое страшное — это когда ты открываешь рот, чтобы что-то доказать. Уровень шума тот же, а смысла еще меньше. — Ты… ты просто высокомерный индюк! — она сделала шаг к нему, чуть не споткнувшись о собственную незастегнутую обувь. — Иди читай свои пособия для зануд, может, там найдешь главу о том, как не быть идиотом! — Обязательно поищу, — бросил он, уже открывая калитку. — А ты поищи главу о том, как не выглядеть так, будто тебя только что выплюнул гиппогриф. Говорят, помогает приличным людям не вздрагивать при встрече с тобой. Барти со всей силы толкнул калитку. В этот момент он искренне представлял, что это не железный засов, а чья-то рыжая макушка, излишне увлеченная самовыражением. Ну, или просто не рассчитал гнев — впрочем, плевать. Он пролетел по дорожке, не сбавляя оборотов. Эван, запыхавшийся и явно сомневающийся в адекватности происходящего, настиг его только у крыльца. Но Барти не притормозил — он резко свернул за угол, в «слепую зону» за живой изгородью, где притаилась каменная скамья. Отец водрузил ее здесь пару лет назад, гордо именуя это «летним кабинетом на свежем воздухе». Барти, разумеется, не провел здесь ни минуты за книгами. Слишком уж удачный отсюда открывался вид на поместье Лавгудов — сомнительное удовольствие для продуктивной работы. — Ты это видел?! — Барти развернулся к Эвану так резко, что тот едва не вписался в куст жасмина. — Ты слышал, что эта дура несла? «БАР-ти». Она… она вообще в курсе, что это слово означает в учебниках по колдомедицине, или у нее в голове только три аккорда и перекати-поле? Он мерил шагами крошечный пятачок земли. — Она сравнила меня с диагнозом! Публично! Перед всеми! Причем сделала это с таким видом, будто оказывает мне честь своим сомнительным остроумием. Эван, скажи мне, я действительно похож на человека, которому нужно сочувствие от обладательницы самых грязных кед в Британии? Эван замер в паре шагов, вальяжно прислонившись к изгороди и засунув руки в карманы. На его физиономии застыла смесь из искреннего сочувствия и героической попытки не заржать в голос. — Ну, она же сказала, что погорячилась, — напомнил Эван. — «Погорячилась», — выплюнул Барти. — Шикарное оправдание. Сначала она прилюдно выписывает мне путевку в Мунго, ставит диагноз, а потом роняет свое небрежное «прости», и что? Занавес? Мир, дружба? Она вообще так и идет по жизни — все ломает, взрывает, смешивает людей с грязью, а потом просто пожимает плечами и идет мирно дальше. — Если вкратце, то… да, — Эван вытащил руку из кармана и задумчиво потер переносицу. — Это ее базовые настройки. Ты за шесть лет в Хогвартсе, да и до него, как-то этот момент упустил? Барти с силой провел ладонью по лицу. Кожа горела. Он опустил руку и снова сжал кулак. — Она просто невыносима. Ты это понимаешь? Физически! — он снова зашагал, едва не задевая ботинками скамью. — У нормальных людей есть внутренний голос. Ну, знаешь, тот, который вовремя шепчет: «Заткнись, Лавгуд, это плохая идея». У нее его нет. У нее есть только внешний, и он орет на всю округу. — Заметил, — Эван коротко кивнул. У него подозрительно дрогнули уголки губ. Чтобы окончательно не выдать себя, он резко отвернулся и с предельным интересом принялся изучать какую-то особенно унылую ветку жасмина. — И эти ее руки! — Барти окончательно сорвало крышу. Пробило платину, которую он, кажется, копил еще с первого курса. — Она же не разговаривает как нормальный человек. Вечно машет конечностями, вечно что-то сбивает, роняет, задевает… Она даже в кресле сидеть по-человечески не способна. Развалилась, как мешок с картошкой, коленки в разные стороны. А волосы? Они же везде! В чае, в учебниках, в радиусе пяти миль! И эти пятна на мантии… Как можно выйти из дома с пятном от тыквенного сока на плече? Это же база, Розье! Элементарная гигиена — глянуть в зеркало и убедиться, что ты не выглядишь как… да как Лавгуд! — Согласен, — Эван издал звук, похожий на сдавленный хрюк. Его плечи затряслись. — Она вчера на подоконнике сидела! — Барти заложил крутой вираж на гравии, едва не врезавшись в каменную скамью. — Свесила ноги на улицу, музыка орет на все графство, а она… она сидела и ржала. Одна! В пустой комнате! Кто так делает? У нормальных людей смех предполагает наличие шутки или собеседника. А тут — либо запредельный случай, либо… Он резко замер и уставился на Эвана, который уже не скрываясь сползал по изгороди, задыхаясь от беззвучного смеха. — Ты серьезно? — спросил Барти. — Нет, — выдавил Эван, напоминая этим словом предсмертный хрип задыхающейся чайки. — Я просто… горло прочищаю. Пыль, знаешь ли. Аллергия на жасмин. — Ты ржешь надо мной, Розье. Нагло и прямо в лицо. — Ни в коем случае, — Эван наконец соизволил повернуться. Лицо у него было пунцовым, в глазах стояли слезы, а губы судорожно подергивались в последней отчаянной попытке не потерять лицо перед будущим министром магии. — Я просто вспомнил… кое-что. — Что? — Барти прищурился, не двигаясь с места. — Что «что»? — Что именно ты вспомнил, Розье. Скажи мне тоже, вдруг меня это утешит. — Не могу. Забыл. Короткая память, наследие предков, все такое… Барти сверлил его взглядом. Эван честно держался. Секунду. Две. На третьей его оборона рухнула. Он фыркнул, попытался прикрыть рот ладонью, но плотину уже прорвало. Смех вырвался наружу сначала короткими всхлипами, а потом Эван просто откинул голову и зашелся в полноценном, искреннем припадке хохота, едва не сползая по живой изгороди. — О Мерлин, Барти! — выдавил он, задыхаясь. — Ты бы видел свое лицо в тот момент! Когда она выдала это про «БАРти»… Я клянусь, я кожей почувствовал, как у тебя там в голове шестеренки заклинило. Я реально ждал, что ты задушишь ее голыми руками. — Было такое желание. — «Сидит, как мешок с картошкой»! — Эвана окончательно сложило пополам, он уперся ладонями в колени, и его хохот распугал последних смелых птиц в радиусе мили. — Мерлин, Барти, ты сейчас звучал как старый ворчливый муж, который тридцать лет живет с женой и знает назубок все ее бесячие привычки. Ты вообще слышишь себя со стороны? — Я не… — Барти попытался вставить слово, но его перебили на взлете. — «Веснушки, волосы, пятна на мантии»! — Эван рывком выпрямился. — Цвет волос ее зафиксировал. Веснушки пересчитал. Даже то, как именно она угнездилась на подоконнике, отпечаталось в твоей памяти. Когда она тебе якобы «музыкой мешала», ты же не на учебник смотрел, да? Пялился на Лавгуд? Друг, я не осуждаю, она хорошенькая, но… Барти почувствовал, как к щекам прилила позорная кровь. Кончики ушей яро запылали. — Я смотрел на источник звука, — отчеканил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Раздельно и внятно: я. Смотрел. На. Окно. Потому что оттуда доносился невыносимый шум. Я не смотрел на нее как на личность… у нее вообще нет личности! — Ну разумеется, — Эван все еще сиял, хотя громкость смеха убавил. — Ты просто чисто технически зафиксировал, как помеха раскачивает ногами. Как помеха смеется сама с собой. Что у помехи на носу ровно тридцать две веснушки. Исключительно научный интерес, я понимаю. — Заткнись, Розье, пока я не помог тебе в этом. — Барти, — Эван вдруг посерьезнел, хотя бесячие искорки в глазах никуда не делись. — Ты сейчас прикладываешь титанические усилия, чтобы доказать ее правоту насчет диагноза. Мечешься тут как раненый дракон. — Я не… — Ты вылетел из сада так быстро, что я едва поспел за тобой, — Эван выдал сочувственную усмешку. — И по пути раздавил три куста. Даже не заметил, да? — Ничего я не давил, — буркнул Барти, хотя в глубине души уже засомневался в целостности маминых посадок. — Раздавил-раздавил. Там георгины были. Шикарные такие, пушистые. Мамины любимые, скорее всего. Так что, когда Мэридит выйдет во двор и увидит это кладбище цветов, тебе придется либо валить все на садовых гномов, либо признать, что Лавгуд довела тебя до этого состояния. Барти замер, глядя на свои ботинки, на которых действительно обнаружилось несколько раздавленных лепестков. Гнев потихоньку сменялся тупым раздражением на самого себя. — Ненавижу ее, — выдохнул он, опускаясь на каменную скамью, к которой до этого боялся прикоснуться. — Ага, — Эван кивнул, усаживаясь рядом. — Мы все заметили. Ты ненавидишь ее так сильно и так детально, что это уже начинает пугать. Барти дернул плечом. — Она буквально выставила меня психом с клиническим диагнозом, — повторил он уже тише, с мрачной обреченностью. — А ты сидишь и ржешь. Отличная поддержка, Розье. Прямо образцовая мужская дружба. — Да я не над этим смеюсь, — Эван откинулся, затылком уперся в спинку и уставился в чистое небо, щурясь от яркого света. — Я смеюсь над тем, что ты… — он на секунду замолк, выуживая из лексикона подходящее слово. — Что ты на нее так ведешься. Понимаешь? Только на нее. Барти открыл было рот, чтобы возразить, но Эван предостерегающе поднял ладонь. — Серьезно, Барти. Регулус может нести любую заумную чушь или даже прямо тебя подколоть — ты просто кивнешь и пойдешь дальше. Кто-то из наших в гостиной ляпнет откровенную тупость — ты его даже не заметишь. Но стоит Лавгуд произнести хоть одно слово… и все. Ты готов в одиночку перепахать весь сад, лишь бы что-то ей доказать. — Что ты… — Про георгины напомнить? Барти захлопнул рот. Он с силой провел ладонью по лицу, чувствуя, как щеки горят огнем. И это точно было не солнце — оно лениво светило с противоположной стороны, подсвечивая затылок Эвана, но никак не лицо Барти — У меня тут новости, — внезапно сменил тон Эван. Он выдержал паузу, которую Барти в любой другой день оценил бы, но не сейчас. — Из разряда «важное». Барти медленно опустил руку от лица и уставился на друга. Розье сидел все так же расслабленно, но в его голосе прорезалась специфическая нотка. Так Эван говорил, когда дело пахло либо грандиозным скандалом, либо переменами, которые перевернут их жизни к чертям собачьим. — Какая, к мантии Мерлина, новость может быть важнее, чем составление немедленного плана по депортации этой рыжей катастрофы на другой континент? — огрызнулся Барти. Остановиться не злиться на нее было выше его сил. Эван усмехнулся. — Ну, вообще-то, — начал он, растягивая слова, — Блэк сбежал из дома. Ночью. С концами. Секунда, две… В голове пронесся вихрь из догадок, слухов о скандалах в благородном семействе и ледяного осознания того, что Вальбурга Блэк в гневе страшнее любого проклятия. Он уже открыл рот, чтобы задать уточняющий вопрос, но паника и остатки адреналина вытолкнули слова раньше, чем мозг успел их отфильтровать: — Регулус?! Эван посмотрел на него так, будто Барти только что на полном серьезе спросил, не вылупляются ли из куриных яиц огнедышащие драконы. Усмешка на его лице стала шире. — Регулус? — переспросил Эван. — Ты серьезно? Рег без письменного разрешения маменьки, заверенного кровью девственницы, даже чихнуть в сторону калитки не посмеет. Какой, к черту, побег? Барти моргнул, чувствуя, как шестеренки в голове со скрипом проворачиваются, пытаясь перестроиться с рыжих волос на чистокровные драмы. — Старший, — отрезал Эван. — Сириус. Свалил в закат вчера ночью. Говорят, на Гриммо сейчас такой ад, что домовики массово вешаются на шнурках от штор. Мама говорит, Вальбурга очень зла. Барти переваривал. Вечная заноза в заднице благородного семейства. Гриффиндорец, отщепенец и ходячий позор, о котором на Слизерине говорили либо с брезгливостью, либо с неловким шепотом, когда не знаешь — то ли презирать человека, то ли завидовать его наглости. — Сбежал, — отозвался Барти. Образ Эшли с ее дурацкими веснушками нехотя отполз на периферию сознания, уступая место масштабам катастрофы. — И куда этот придурок направил свои стопы? — Официальная версия — без вести пропал в пучине собственного эгоизма, — Эван безразлично пожал плечами. — Неофициальная — прибился к Поттерам. Те же принимают всех сирых, обделенных и гиперактивных. Ну, или рванул к кому-то из своих маглорожденных дружков. Ты же знаешь Блэка: сначала делает, потом думает, а в промежутке успевает еще пару раз феерично накосячить. Барти медленно кивнул. Сириус Блэк. То же безупречное лицо, те же фамильные серые глаза, что и у Регулуса, но наполненные совершенно иным содержанием. Если младший всегда выглядел так, будто в уме перепроверяет список домашних заданий или пытается вычислить, не слишком ли громко он дышит в присутствии матери, то Сириус… в его взгляде всегда читалось негласное «ну давай, попробуй мне что-то предъявить», от которого у половины школы чесались кулаки, а вторая половина предпочитала не попасть под раздачу его специфического обаяния. — И как там Рег? В курсе масштабов бедствия? — спросил Барти. — Полагаю, что да, — Эван задумчиво поскреб затылок, глядя куда-то в сторону изгороди. — Пандора, добрая душа, уже успела накатать ему письмо со словами поддержки. Ты же ее знаешь: если в мире случается апокалипсис, она первая побежит обнимать пострадавших. Но Регулус молчит. Ни строчки в ответ. Барти на мгновение прикрыл глаза, и перед ним возник образ младшего Блэка и как он смотрит на это письмо Пандоры, не понимая, в какую папку своей упорядоченной жизни подшить факт того, что его брат — предатель крови и бродяга. Регулус ведь не переваривал ситуации, где нет четких правил и готовых ответов из учебника «Как вести себя идеальному наследнику». — Это… — начал Барти и внезапно запнулся. Потому что побег Сириуса был мощный пинок по всей их уютной слизеринской иерархии. Это значило, что в следующем семестре коридоры Хогвартса превратятся в выгребную яму из сплетен, косых взглядов и ядовитых смешков, которые будут лететь в спину Регулусу просто потому, что у него «та самая» фамилия. И Рег будет нести этот крест с прямой спиной, медленно сгорая изнутри от стыда, который он не заслужил. — Да, — негромко отозвался Эван. Он смотрел на Барти в упор, с взглядом, в котором смешался цинизм и понимание. — Это хреново. Причем для всех нас. — Думаешь, Сириус понимает, что он подставил брата под удар? — Барти поднял взгляд на Розье. — Или на Гриффиндоре совесть выдают только в комплекте с идиотизмом? — Думаю, на Гриффиндоре вообще не принято думать о последствиях для тех, кто остался в тылу, — сухо ответил Эван. — Там это называют «борьбой за свободу». А мы называем это «разгребать чужое дерьмо». Они замолчали. Летний ветер лениво трепал кусты у забора. Из дома долетел голос матери — она звала к завтраку. — Значит, план по стратегическому устранению рыжей катастрофы… — Эван понизил голос, и уголок его губ пополз вверх. — Сворачиваем? Барти мазнул по нему взглядом. — Откладываем, — процедил Барти, направляясь к крыльцу. — Временно. — «Временно», — отозвался Эван. Барти не видел его физиономии, но готов поклясться, что тот сейчас светится от самодовольства. — Даже не смей, — бросил Барти, не оборачиваясь. — Я вообще молчу. — Я знаю о чем ты думаешь. — Я думаю исключительно о том, что яичница имеет свойство остывать. Барти толкнул тяжелую дверь. Он убеждал себя, что его мысли заняты исключительно Сириусом Блэком. Прокручивал в голове последствия для Регулуса и прикидывал, какой силы гроза разразится в Министерстве, когда отец узнает новости — а он узнает, ведь такие сплетни там поглощают вместо кофе. Он совершенно не думал о том, как небрежно она бросила это свое «прости». И уж точно не вспоминал, как она забавно запуталась в собственных волосах, когда оборачивалась. Янтарный цвет ее глаз вообще не входил в список тем, достойных его интеллектуальных усилий. — Завтрак на столе, — подала голос мать, проплывая мимом них в сторону столовой. — Умойтесь оба. Живо. Барти кивнул и двинулся наверх.
