Формула хаоса для перфекциониста

      Эшли протискивалась сквозь толпу, отчаянно сражаясь с чемоданом — тот упорно цеплялся колесом за каждую выбоину в булыжниках. Ксено брел следом с таким отстраненным лицом, будто Хогвартс… это так, по пути, а вообще-то он сейчас гуляет где-то в астральных мирах. Эшли оглянулась на маму. Та стояла чуть поодаль с мягкой, чуть печальной и настолько понимающей улыбкой, что хотелось одновременно и спрятаться в ее объятиях, и немедленно телепортироваться на другой конец платформы.       — Ну все, давай, — выдохнула Эшли, бросая чемодан на произвол судьбы. Она нырнула в материнские объятия, понимая, что сопротивление бесполезно. — Обещаю писать раз в неделю. За Ксено не волнуйся, я буду его пинать. У него сейчас новый проект… какая-то несусветная хрень с перламутровыми крыльями. Ули… улимо… короче, гигантский летающий слизень прямиком из бразильских джунглей.       — Улимоа, — важно отозвался Ксено. — Сравнение со слизнем неуместно. У этой крошки десять глаз и врожденный талант к левитации. Эш, я же рисовал его тебе в блокноте всего неделю назад!       Агата рассмеялась, притягивая дочь к себе. От ее плаща веяло лавандой и терпким духом сушеных трав — запахом дома, который Эшли впитала носом, зажмурившись на мгновение. К горлу подкатил ком, но Эшли привычно загнала его поглубже: только публичных рыданий ей не хватало для полного набора. Утро и так не задалось: она дважды наступила на собственный подол и лишилась шнурка на кеде. Новая темно-синяя мантия еще сияла чистотой, если не считать подозрительного желтого пятна на рукаве — сувенира от тыквенного сока, который Эшли старалась держать вне зоны маминой видимости.       — Присмотри за Ксено, — мягко произнесла Агата, поправляя выбившуюся прядь в волосах дочери. — Проследи, чтобы он вспоминал о еде хотя бы раз в день. И никаких «настоек ясности» в стенах школы. Это касается вас обоих, слышишь?       — Ма-а-м…       — Я серьезно, Эшли. Никаких экспериментов с сознанием.       — Обещаю. Клянусь, никаких настоек, — Эшли выразительно посмотрела на брата. — И кормить его буду.       Ксено смотрел так, будто само упоминание о пище наносило непоправимый урон его духовным изысканиям. Слегка коснувшись маминой щеки поцелуем, он пробормотал нечто успокаивающее о планах прислать ей образцы «светящегося мха», который он твердо вознамерился обнаружить на Астрономической башне, и деликатно отступил в сторону. Эшли наблюдала за этим, машинально накручивая на палец край рукава.       Агата вновь перевела взгляд на нее.       — И пожалуйста, Эшли…       — Я все знаю, мам, — перебила та, стараясь выдержать бодрый тон и скрыть подступающую горечь расставания. — Обещаю быть предельно осторожной в лабораториях. Никаких сомнительных опытов с зельями и котлами. И вообще, я буду держаться подальше от всего, что издает звук «бабах» или подозрительно шипит.       — На самом деле я хотела сказать — постарайся не конфликтовать с соседями, — Агата улыбнулась, но ее взгляд скользнул куда-то поверх плеча дочери.        Эшли резко задеревенела. Медленно обернулась, и про себя, от души, грязно выругалась.       Сквозь толпу, расступавшуюся перед ним, шел Барти Крауч. За ним вышагивала миссис Крауч, в темно-зеленой мантии, которая явно стоила больше, чем весь гардероб Эшли за последние три года. А замыкал это похоронное шествие мистер Крауч-старший собственной персоной. Лицо его выражало крайнюю степень озабоченности, будто в его ежедневнике между пунктами «реформа Визенгамота» и «расширение Азкабана» было втиснуто скупое: «Проводы наследника. Две минуты. Без зрительного контакта».       Эшли вцепилась в мамины ладони, судорожно соображая, куда направить взгляд, чтобы не выглядеть идиоткой. Смотреть на Барти было неловко — память подсовывала ту позорную сцену на веранде и ее собственное восторженное «БАР-ти», от которого теперь хотелось просто провалиться сквозь булыжники платформы.       Барти Крауч-младший избавил ее от мук выбора, и просто прошел мимо. Молча. Не удостоив ее даже мимолетным движением головы. Резко очерченные скулы, плотно сжатая челюсть. В тот момент, когда он поравнялся с ней, Эшли готова была поклясться: температура на платформе упала на несколько градусов.       Миссис Крауч, впрочем, маму заметила. Она одарила ее еле заметным, вежливым, но ледяным кивком, как у соседки, чей безупречный газон портит вид на чужой заброшенный сад. Агата ответила тем же «фарфоровым» жестом. Эшли знала этот взгляд: в такие минуты ее мама могла бы преподать урок выдержки любой слизеринской аристократке в десятом колене. Мистер Крауч-старший не кивнул никому. Он сверлил взглядом спину сына.       Семейство Краучей проследовало дальше и растворилось в толпе так же стремительно, как появилось. Эшли выдохнула.       Черт.       Она не то чтобы ждала чего-то другого, но… Нет, она ничего не ждала. Абсолютно.       После того случая на веранде Барти возненавидел ее с новой силой, что даже случайные встречи у изгороди превратились в пытку. Раньше он хотя бы удостаивал ее раздраженным взглядом или едким комментарием — тоже паршиво, но что поделаешь. Теперь же он смотрел сквозь нее так, будто она была пустым местом. Ни слова, ни кивка. Только желваки ходили под кожей, выдавая, что он ее заметил, зафиксировал и мысленно испепелил.       Эвана вся эта ситуация дико забавляла. В отличие от своего ледяного друга, Розье никогда не упускал шанса вставить свои пять сиклей.       — По-моему, его игнор вышел на новый уровень. Теперь он делает это еще активнее, — заявил Эван пару дней назад, вальяжно прислонившись к почтовому столбу.       — По-моему, тебе стоит заняться своей жизнью, — отрезала Эшли, заталкивая письмо в ящик.       — Нет, правда, это же переход на новый уровень. Ты довела его до совершенства.       — Еще одно слово, Розье…       — «Записки сумасшедшей: сегодня Крауч проигнорировал меня трижды. Думаю, это любовь».       Эшли не выдержала и швырнула в него скомканный бумажный ком. Эван, все так же смеясь, увернулся. Идиот, каких поискать.       К огромному облегчению Эшли, Розье отбыли домой чуть раньше срока — какое-то важное сборище чистокровных родственников требовало их обязательного присутствия. Эван напоследок снабдил Эшли порцией свежих шпилек, которые она предпочла пропустить мимо ушей, но Пандора все сгладила своим обещанием найтись в вагоне.       — Ищи нас в крайнем купе, — шепнула она на ухо Эшли, пока Эван пожимал руку Барти. — У меня с собой свежие выкладки по составам. И еще одна… очень странная штука.       — Снова что-то взорвем? — оживилась Эшли.       — Тише ты, не при Эване! — Пандора предостерегающе прижала палец к губам. — Да. Потерпи до поезда.       Пока Эшли штурмовала проход к поезду, Ксенофилиус шествовал следом, озаренный внутренним светом. Эта его улыбка всегда действовала Эшли на нервы — признак того, что брат либо ушел в глубокий научный астрал, либо его мысли заняты Пандорой Розье. Вариант с Пандорой казался Эшли куда более вероятным и, честно говоря, более пугающим. Он выглядел как ходячее недоразумение: копна нечесаных волос, слишком просторная мантия и пятно от пирога, которое он умудрился посадить за рекордно короткое время. Но больше всего Эшли беспокоил его груз, контрабанда, которую по всем правилам должны были конфисковать еще на входе.       Эшли обернулась к брату, чувствуя, как дергается глаз.       — Ксено.       — М-м? — отозвался он, даже не опуская взгляда от потолка.       — Что. В. Банке?       — Образец слюны мозгошмыга, — Ксено наконец посмотрел на нее. — Я собрал его сегодня утром в овраге. Не волнуйся, Эш, он не токсичен. Ну, почти.       Эшли зажмурилась и медленно сосчитала до пяти, представляя, как эта банка разбивается об его голову. Открыла глаза.       — Ты серьезно потащишь в «Хогвартс-экспресс» банку слюны вымышленного существа?       — Не задокументированного официально, это важная разница, — поправил он. — Пандора считает, что в Запретном лесу живет родственный подвид, и мы планируем провести сравнительный анализ прямо в поезде.       Эшли возвела глаза к небу, моля его о терпении или хотя бы о внезапном исчезновении Ксено.       — Делай что хочешь. Но если эта жижа испортит мою мантию, ты выпьешь остатки. И еще одно: не смей идти со мной рядом.       — Эшли, я не понимаю сути претензии, — Ксено поправил банку.       — Суть проста: иди отдельно. Спереди, сзади, по крыше поезда — мне все равно.       — Не вижу смысла, — он нахмурился, вглядываясь в толпу. — Мы же договорились встретиться с Пандорой. Глупо разделяться в условиях ограниченного пространства и времени.       — Затем, что рядом с тобой я выгляжу как сообщница сумасшедшего! — Эшли сорвалась на шепот. —У тебя сейчас такое лицо, будто ты встретил Мерлина и он пообещал тебе автограф на лбу. Попытайся изобразить хоть что-то человеческое. Ну хотя бы мантию поправь!       Ксено с сомнением осмотрел себя, потом бережно перехватил банку и посмотрел на Эшли как на человека, который внезапно заговорил на языке троллей.       — С мантией все в порядке, Эш. Ты преувеличиваешь.       — Я преуменьшаю! Если твоя цель сойти за бездомного домового эльфа, то да, все в порядке! — Она сделала шаг к нему, безуспешно пытаясь пригладить его волосы. — Ксено, через пять минут мы увидим Пандору. Она будет выглядеть как… как Пандора, черт возьми! А ты вывалишься на нее с этим гнездом на голове и своей банкой со слюнями, начнешь вещать про «астральные проекции», и она будет вежливо улыбаться, пока окончательно не убедится, что безумие у нас семейное!       Ксено надулся, и его уязвленное самолюбие наконец нашло выход.       — Чья бы корова мычала, — буркнул он. — У тебя весь рукав в каком-то желтом месиве.       — Но я хотя бы осознаю, что это грязь, а не пытаюсь выдать ее за «уникальный гипотетический образец»! — парировала Эшли.       — Это тыквенный сок, не делай из этого трагедию.       — Я сама решу, из чего мне делать трагедию! — рявкнула она, и случайная прохожая с клеткой в руках едва не выронила свою ношу. Проводив девочку виноватым взглядом, Эшли перешла на яростный шепот. — Слушай, Ксено. Я просто хочу, чтобы ты нормально с ней поговорил. Понимаешь? Без всех этих астральных нор и банок со слюнями за обедом. Ты же умный парень. И симпатичный… временами. Просто… оставь меня в покое на пять минут. Я нервничаю, у меня разваливаются кеды, а впереди маячит Крауч, на которого у меня уже аллергическая сыпь. Дай мне просто выдохнуть.       Ксено замер, обдумывая условия сделки. Наконец он вздохнул так обреченно, будто Эшли заставила его сжечь библиотеку.       — Ладно. Буду соблюдать дистанцию. И спрячу материал.       — Глубоко спрячь. И постарайся что-нибудь сделать с прической. Расческа у тебя есть?       — Расческа убивает индивидуальность волосяного покрова, — Ксено посмотрел на нее с легким сочувствием. — Это мешает восприятию астральных сигналов…       — Если ты сейчас не засунешь банку в сумку, я сама ее туда засуну вместе с твоей головой, — прошипела Эшли. — И молчи про своих тварей хотя бы до того, как поезд тронется. Обещаешь?       — Обещаю.       — Клянешься?       — Клянусь светящимся мхом и последней чешуей гребнеспина.       Эшли смерила брата подозрительным взглядом. Клятва была сомнительной, но для Ксено, чья вера в чешую гребнеспина была непоколебима, это был предел серьезности. Резко развернувшись, она двинулась к поезду, чувствуя на себе взгляды прохожих, стараясь не представлять, как нелепо они смотрятся со стороны: взъерошенная рыжая девчонка с пятном на мантии, а в паре шагов позади долговязый блондин, который на ходу пытается впихнуть банку с зеленой жижей в сумку, задевая прохожих локтями и бормоча извинения.       Волшебный поезд уже вовсю пыхтел, готовясь к отправлению. Эшли прибавила ходу, мысленно молясь, чтобы Пандора в этот момент была занята чем угодно, кроме разглядывания платформы. Если она видела этот цирк, репутацию Лавгудов уже ничто не спасет.       Протиснувшись в вагон, Эшли с трудом потащила свой багаж по коридору. Внутри сумки перекатывался ее личный арсенал: учебники, обгоревший справочник по гербологии, гора перьев, связанный мамой свитер, плеер и запас батончиков, которые должны были спасти ее от школьной овсянки в моменты депрессии. Свитер был колючим и совершенно немодным, но Эшли скорее дала бы себя съесть мантикоре, чем выбросила его.       Ксено топтался за спиной, и по подозрительному дребезжанию было ясно: его «научный багаж» активно протестует против заточения. Эшли обернулась именно в тот момент, когда из его сумки с сочным «чпок» вылетела пробка и, весело подпрыгивая, укатилась под ноги какому-то пятикурснику.       — Ксено, твою мышь! — прошипела она, вжимаясь в стенку вагона, чтобы пропустить возмущенного старшекурсника. — Я же просила: на самое дно. Под все учебники. Под бутерброды. Под груду хлама, которую ты называешь вещами!       — Я так и сделал, — Ксено отчаянно пытался одновременно удержать распухшую сумку и выловить пробку, не задев при этом первокурсницу, которая вжалась в угол. — Но у пробки свои планы на этот год. Она всегда была излишне своенравной. Я предупреждал маму, что стекло должно быть закаленным, а она решила, что я слишком мнителен. Как видишь, зря.       — Ты не мнителен, а придурок, — Эшли рванула замок его сумки. Карта звездного неба выстрелила ей в лицо, резинка лопнула, обжигая кожу на пальце. — Черт! Стой смирно и ничего не трогай. Твои руки приносят только разрушения.       — Вообще-то, я вполне дееспособен, — с достоинством произнес Ксено. — Мне семнадцать лет, и, между прочим, я староста.       — Ты… кто?! — Эшли уставилась на брата так, будто у него прямо сейчас выросла вторая голова. — С каких это пор? Почему я слышу об этом только сейчас, посреди вагона?       — Сова прилетела еще в августе, — Ксено виновато почесал затылок. — Просто письмо завалилось за комод, и я… ну, вспомнил о нем только вчера.       — Ты забыл сказать, что стал старостой факультета?! — Эшли чуть не выронила злополучную карту. — Ксено, это же… это ответственность! Это значок, это патрулирование коридоров, это… О Мерлин, как ты собрался следить за порядком? Ты?! Человек, который летом устроил на кухне локальный потоп из-за кучки сушеных жуков?       — Жуки были лишь катализатором процесса, — невозмутимо парировал он. — Основная проблема крылась в изношенной системе водоотведения, которая давно требовала глубокой ревизии.       Эшли закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Потом еще один. Метод ее матери — досчитать до пяти, представить что-то умиротворяющее и только потом открывать рот. Она представила пустой тихий кабинет, где нет ни Ксено, ни его банок, ни его теорий. Помогло не сильно, но хотя бы перестало дергаться веко.       — Ладно, — она открыла глаза и с новой силой принялась перекладывать содержимое сумки. — Поздравляю. Искренне. Ты будешь самым безумным старостой за всю историю Когтеврана. Но сейчас стой смирно и не мешай мне.       Ксено послушно замер. Эшли извлекла из сумки злополучную склянку (с мутной жидкостью, которая при движении пузырилась), переложила ее на самое дно, придавила сверху учебником по трансфигурации, потом запихнула туда же мятый пергамент, коробку с засушенными растениями, которые при ближайшем рассмотрении оказались обычной крапивой, и мешочек с чем-то, что скончалось в муках еще до начала каникул.       Ксено набрал в легкие воздуха, явно готовясь прочитать лекцию о происхождении мешочка, но Эшли выставила ладонь вперед.       — Не хочу знать. Даже не пытайся. Застегни это и не смей открывать до самой школы. Если повезет, проводники решат, что это просто старые носки, а не за результат твоих экспериментов.       — Вообще-то, это редкая кора, — сказал Ксено важно. — Она абсолютно нейтральна, пока не достигнет критической температуры.       — И на какой стадии нагрева она сейчас?       — Трудно сказать точно… Дома она лежала у самого поддувала. Мама сказала, так она быстрее раскроет свои свойства.       — Ну, она их раскрыла. Прямо здесь и сейчас, — Эшли рванула замок, едва не прищемив край его мантии. — Потрясающе. Устроим Пандоре ароматерапию в стиле «кладбище домашних животных». На, держи свой клад. И не смей выпускать его из рук.       Ксено прижал сумку к груди с такой нежностью, будто в ней покоилось хрупкое яйцо, и коротко кивнул. Эшли уже была готова подтолкнуть брата в сторону свободных мест, когда ее взгляд зацепился за знакомый силуэт впереди.       Регулус Блэк. Ну конечно.       В безупречной угольно-черной мантии, с прямой спиной, он стоял вполоборота к ним. Даже в этом душном коридоре он умудрялся выглядеть так. Эшли рефлекторно дернула рукав вниз, хотя прекрасно понимала: ее мантию не спасет ни одно движение в мире.       Рядом с ним стояла Пандора. Она чуть склонилась к Регулусу, быстро и негромко шепча что-то, а прозрачно-серые глаза светились мягким сочувствием, от которого даже последний негодяй почувствовал бы себя не в своей тарелке. Эшли не разбирала слов, но видела, как рука Пандоры мягко коснулась рукава Блэка.       — …я всегда готова выслушать, Регулус, — Пандора говорила вкрадчиво, почти шепотом. — Ты же знаешь.       Регулус ответил коротким кивком. Уголок его рта приподнялся в формальной полуулыбке, которая не затронула глаз. Когда его взгляд переместился на приближающихся Лавгудов, лицо Блэка окончательно заледенело. Эшли ощутила знакомый укол под ребрами. Дурацкая привычка, отголосок того времени, когда она, будучи наивной четвертокурсницей, замирала от одного его присутствия. Тогда одного такого холодного взгляда хватало, чтобы сердце провалилось в пятки и не подавало признаков жизни до самого ужина.       Регулус был младшим Блэком, но в искусстве отстраненности он давно обошел старшего брата. В сером взгляде всегда было превосходство, от которого Эшли на четвертом курсе теряла дар речи. Тогда он казался ей ожившим героем старинных романов: холодным, умным и недосягаемым. Идеальный образ, который она сама себе и придумала.       Он никогда не смеялся над ней, как другие слизеринцы, не комментировал ее развязанные кеды. Регулус Блэк вообще обладал удивительным даром игнорировать ее существование, не прибегая к оскорблениям. И именно это подпитывало ее воображение. Она даже вела дневник. Честное слово, дневник, где она записывала каждое его действие в пределах видимости. «Сегодня на Трансфигурации он уронил перо, я хотела поднять, но он успел раньше. Мы почти соприкоснулись пальцами». Боже, какой это был бред.       Она сочиняла истории, в которых становилась для него единственным человеком, способным понять его сложную натуру. Придумывала целые сценарии, где он внезапно замечает ее в коридоре, заговаривает, и она отвечает что-то умное и остроумное, и он понимает, что все эти годы ошибался, игнорируя ее существование. Сценарии были идиотские.       Эшли сожгла дневник в камине в конце пятого курса и поклялась никогда не вспоминать об этом позоре, но когда Регулус стоял в трех шагах, а она сама была взъерошенная и с пятном на рукаве, старые рефлексы дали о себе знать. Щеки потеплели. Эшли мысленно обругала себя последними словами и заставила стоять прямо.       Регулус тем временем сухо кивнул на прощание и двинулся дальше. Эшли проводила его взглядом, но тут же одернула себя.       Не пялься. Он не смотрит. Он в принципе не запрограммирован на то, чтобы смотреть в твою сторону.       В следующую секунду Пандора обернулась. Ее лицо мгновенно осветилось — так выглядит солнце, которое решило осветить все темные уголки мира.       — Эшли! Ксено! — Она буквально врезалась в Эшли с объятиями, а потом одарила таким же вниманием Ксено, который от восторга забыл, как пользоваться легкими. — Я места себе не находила! Вы знали, что мой брат теперь староста? Эван! Весь Слизерин, должно быть, сошел с ума одновременно. Мама теперь пишет письма всем родственникам до пятого колена, отец завел пластинку про «величие Розье», а виновник торжества просто пожал плечами и пошел спать.       — Поприветствуй нового старосту Когтеврана, — добавила Эшли, кивнув на брата.       Пандора всплеснула руками, а глаза буквально засветились.       — Поверить не могу! — Пандора порывисто схватила его за свободную руку и принялась энергично ее трясти. — Это же просто фантастика! Ты будешь самым удивительным старостой. Я всегда твердила, что Когтеврану пора начать ценить истинную нестандартность. Твой разум — это редкость, Ксено.       — Я… — в глубине его сумки что-то громко булькнуло, и он тут же вцепился в лямку. — Спасибо, Пандора. Я приложу все усилия… Чтобы оправдать. Доверие. Всех. И твое. То есть, факультета. И вообще.       Эшли подавила желание закатить глаза. Наблюдать за Ксено в присутствии Пандоры было невыносимо… он превращался в неисправный паровой котел, который вот-вот взорвется от смущения. Чтобы спасти брата от окончательного самовоспламенения, она решила переключить внимание на более приземленные вещи.       — Слушай, а что с Блэком? — Эшли понизила голос и кивнула в ту сторону, где только что скрылась безупречная спина слизеринца. — Ты его сейчас так заботливо утешала. Что случилось? Его исключили из родословной за слишком громкий чих или он обнаружил на своей мантии ворсинку не того оттенка?       Пандора мгновенно посерьезнела, хотя искорки счастья еще по привычке догорали в ее глазах. Она осторожно отступила в сторону, пропуская шумную компанию первокурсников.       — Не здесь, — тихо ответила она. — Зайдем в купе.       Через минуту они уже заняли свободное купе в хвосте поезда. Эшли с наслаждением забросила сумку на полку и растянулась на сиденье, чувствуя, как гудят ноги. Ксено тем временем бережно возился со своим багажом. Пандора опустилась напротив, непривычно собранная и тихая.       — У Блэков скандал. Серьезный, — начала она без предисловий, понизив голос. — Сириус сбежал из дома пару недель назад ночью, без предупреждения. Просто собрал вещи и ушел. На Гриммо сейчас такой ад, что домовики, говорят, прячутся по углам и боятся дышать.       Эшли присвистнула. Новость была неожиданной, хотя, если честно, меньше всего ее удивляло то, что Сириус Блэк сбежал. Удивительно было то, что он не сделал этого раньше.       — А Регулус? — Эшли невольно подалась вперед. — Он теперь единственный, кто остался под ударом? «Последняя надежда дома Блэк» и все в таком духе?       — Именно. И это давление его просто расплющивает. Мать требует от него двойной порции «идеальности» за двоих, а отец… он просто молчит. Плюс эти бесконечные перешептывания. Ты же знаешь этих людей: чужой позор для них слаще всего. Регулус держит лицо, как и подобает наследнику, но внутри… — Пандора безнадежно качнула головой. — Я просто сказала, что готова выслушать, если понадобится. Это все, что я могу сделать.       Эшли задумчиво потерла подбородок. Старший Блэк, значит, свалил в закат. Сириус, который вместе со своей шайкой — Поттером, Люпином и этим мелким, Петтигрю — терроризировал половину школы своим существованием. Высокомерные, шумные, вечно лезущие в неприятности и выходящие из них так, будто правила писаны не для них. Сириус был самым ярким из этой четверки: наглый до безумия, с вечно надменной ухмылкой. Иногда ей казалось, что он вообще не знает о ее существовании. Да что там «казалось» — она была в этом уверена. Блэк и компания вращались в своей гриффиндорской вселенной, где не было места когтевранской девчонке с вечно грязными кедами и подпалинами на учебниках. И ее это, в общем-то, устраивало. Почти.       Потому что в этой четверке был один человек, из-за которого вся ее теория о «бесполезных гриффиндорцах» летела к чертям.       Римус Люпин.       Эшли откинулась на спинку сиденья и уставилась в окно, где серые лондонские окраины постепенно сменялись сочной зеленью полей. Она честно не думала о нем… ну, месяца три. Или четыре. Ладно, она очень старалась держать его образ за пределами своего сознания, и иногда этот хрупкий самообман даже работал.       Римус был другим. Спокойный, тихий, с мягкой улыбкой. Он не орал на весь коридор, как Сириус, не хвастался своими выходками, как Поттер. Но когда-то, на пятом курсе, он помог ей собрать учебники.       Это была дурацкая история. Эшли тогда спешила на Зелья и, разумеется, врезалась в кого-то в коридоре. Учебники, перья, пергаменты — все разлетелось по полу так, что обернулась половина этажа. И пока она стояла, багровая от стыда, отчаянно пытаясь собрать разлетевшиеся вещи и не разреветься от унижения, кто-то бесшумно опустился рядом на колени и начал собирать ее вещи. Без едких комментариев, без пафосных шуточек и этого вечного гриффиндорского снисхождения. Он просто собрал ее перья и книги, протянул ей аккуратную стопку и негромко произнес: «Все в порядке. С каждым случается». И ушел, оставив ее посреди коридора глупо хлопать глазами.       Влюбиться в одного из мародеров — боже, даже прозвище у них было, как у какой-то бандитской шайки — было худшим решением в ее жизни. Он вращался в кругу, куда ей вход был закрыт просто по определению. Они были звездами Гриффиндора, бандой, живущей по своим правилам. Эшли понимала, что ей там не место, но взгляд постоянно возвращался к нему. И эти его шрамы… Эшли замечала их каждый раз, когда видела его в коридоре: тонкие, бледные линии на тыльной стороне ладоней, один рассекал бровь, еще один уходил под воротник рубашки. Другие девчонки, наверное, находили их пугающими, но Эшли находила их красивыми.       А еще у него была привычка прятаться в самом дальнем углу библиотеки, надвинув капюшон мантии почти на самые глаза. Эшли пару раз устраивала себе «засаду» за соседним столом, обложившись свитками по Истории магии, а сама, затаив дыхание, наблюдала за его руками. Он переворачивал страницы с какой-то особенной нежностью, будто книга была хрупким живым существом, которое можно ненароком ранить. Сценариев с его участием она напридумала не меньше, чем когда-то с Регулусом, но была одна существенная разница: Люпин хотя бы догадывался о ее существовании. Однажды он кивнул ей, пока Поттер и Блэк проносились мимо, обсуждая очередную шалость. Эшли потом полночи не спала, пялясь в потолок и прокручивая этот секундный эпизод, пока он не стерся до дыр.       Боже, какая нелепость.       Она выпрямилась на сиденье, заставляя себя слушать Пандору. Та как раз перешла к подробностям семейного трибунала Блэков: Вальбурга рвала и метала, заваливая почту всех мало-мальски причастных семей гневными тирадами о чистоте крови и вечном позоре Сириуса.       — …а тетя Друэлла твердит, что этот скандал дурно влияет на Нарциссу. Хотя Цисси, по-моему, вообще все равно — она по уши увязла в кружевах и списках гостей. Эта свадьба с ее этим Малфоем окончательно доконала…       — Стой, — Эшли вскинула руку, пытаясь переварить услышанное. — Нарцисса и Малфой? Они все-таки поженятся?       — Эшли, ты вообще читаешь, что я тебе пишу? В июне я посвятила этому три страницы!       — Виновата. Мое внимание было полностью поглощено твоими экспериментами с гремучей настойкой, — Эшли лукаво прищурилась. — Ты так вдохновенно описывала смену фаз при помешивании, что я почти почувствовала запах гари.       — Неблагодарная! — Пандора возмущенно всплеснула руками. — Если смешивать ее правильно, она приобретает идеальный лавандовый оттенок.       — Слушай, лавандовый «бабах» — это все еще «бабах», какого бы цвета ни были искры, — Эшли закинула руки за голову. — Красиво взорвать — это, конечно, по-когтеврански, но я предпочту остаться при своих бровях.       Ксено, который до этого сидел тише воды и старательно изучал мелькающие за окном холмы, внезапно ожил. Кончики его ушей все еще пылали, но голос был на удивление твердым, когда он повернулся к Пандоре:       — А ты не думала об экстракте мха? Его реакция с летучими компонентами практически не описана в современной литературе. Я наткнулся на упоминание об этом в заметках на полях у Агриппа. Он был тем еде шарлатаном, но в его безумии определенно был метод.       Пандора резко развернулась к нему. В глазах зажегся исследовательский азарт, который Эшли всегда считала «сигналом к эвакуации». Обсуждение лавандового цвета мгновенно переросло в спор о свойствах мха, и через минуту они оба уже с упоением чертили пальцами по запотевшему стеклу воображаемые формулы, начисто забыв, что в купе есть кто-то третий.       Эшли наблюдала за ними, слушая этот восторженный дуэт перебивающих друг друга голосов. Ксено наконец-то перестал выглядеть жалким. Пандора смотрела на него жадным интересом, а не просто с вежливой улыбкой, которой одаривают «чудиков». Приятно видеть, что странности брата наконец-то нашли «правильного» зрителя. Может, у них действительно что-то выйдет. Может, ее брат не так уж и плох в делах сердечных. Эшли снова отвернулась к окну, пряча легкую улыбку в отражении стекла.       — Эшли! — Пандора дернула ее за рукав, выдергивая из кокона размышлений. — Ты вообще с нами?       — Душой и телом, — Эшли повернулась к подруге с самым невинным видом. — Вы обсуждаете мох и его фатальное влияние на интерьер лаборатории. Я в полнейшем восторге.       — Ты не слушала ни слова, — Пандора шутливо погрозила ей пальцем.       — Ну, каюсь. Мои когнитивные способности закончились где-то в районе Агриппы. Простите, я простая девушка с приземленными желаниями. Я всего лишь хочу пережить этот год, сохранив брови в первозданном виде.       — Твоим бровям ничего не грозит, если ты перестанешь витать в облаках, — с непоколебимой уверенностью отозвался Ксено. — У тебя талант в зельях, Эш. Просто ты слишком много думаешь о посторонних вещах во время помешивания. Отвлекаешься. В прошлый раз ты полчаса рассуждала о Барти Крауче.       Эшли подскочила на месте, чувствуя, как лицо охватывает жар.       — Ксено, иногда тебе лучше просто молчать и изучать свой мох! Я думала о пропорциях игл дикобраза, ясно?       — Ты смотрела на Крауча, Эш, — Пандора подперла подбородок ладонью. — У тебя был такой вид, будто ты пытаешься испепелить его затылок силой мысли. А потом твой котел начал издавать предсмертные хрипы.       — Это было совпадение! Обычная оптическая иллюзия! — Эшли лихорадочно искала оправдания. — Он сидел рядом с выходом, а я просто… мечтала о свободе.       — Неужели? — Пандора лукаво выгнула бровь. — Значит, веранда забыта? Обида смыта временем? А мне показалось, что при упоминании его имени у тебя до сих пор искры из глаз сыплются.       — Он до сих пор меня бесит! — Эшли едва не задохнулась от возмущения. — Он сегодня на перроне даже не соизволил повернуть голову в мою сторону. Прошел мимо, как мимо колонны. Я для него не существую, понимаете? И это прекрасно. Это лучший подарок, который он мог мне сделать. Слышите? Я абсолютно счастлива быть для него пустым местом!       — Само собой, — хором выдохнули брат и подруга, даже не пытаясь скрыть иронии.       Они обменялись такими красноречивыми взглядами, что Эшли всерьез задумалась о возможности трансгрессировать из движущегося поезда. Чтобы не дать им повода для новых подколок, она нырнула в сумку и принялась с ожесточением выуживать оттуда магловский батончик. Есть не хотелось, но рукам требовалось срочное занятие. Поезд ощутимо качнуло на стыке рельсов; в соседнем купе что-то обрушилось, вызвав взрыв хохота.       Шоколад казался безвкусным, но Эшли продолжала жевать, пялясь в горизонт. Поезд мерно покачивался, убаюкивая. Пейзаж за стеклом сменился: теперь мимо проплывали изумрудные перелески и крошечные магловские деревушки, над которыми лениво вился дым из труб. Голоса Пандоры и Ксено сливались: «недостаток данных», «шарлатанство в чистом виде», «а если изменить вектор?». Весь этот научный шум служил отличным фоном для ее невеселых мыслей.       За плечами пять лет в Хогвартсе, и если бы Эшли попросили составить краткое содержание ее жизни, оно бы уместилось в одно слово: стагнация. Смертная рутина. Если бы не редкие и язвительные столкновения с Краучем, Эшли бы окончательно засахарилась в этом. Реальность была расчерчена по линейке, где даже хаос имел свое расписание. Катастрофы на уроках Зелий больше не вызывали трепета — они стали скучной обыденностью. Она взрывала зелья с такой регулярностью, что Слизнорт перестал хвататься за сердце — теперь он просто устало вздыхал и уходил подальше от эпицентра, прежде чем она успевала извиниться.       Ей хотелось… она и сама не знала чего. Какая-то эмоциональная встряска, способная разогнать кровь. И не обязательно это должно было быть что-то светлое. Эшли поймала себя на мысли, что готова даже на локальный апокалипсис, лишь бы не проживать один и тот же день в сотый раз. Проснуться, покормить сову, не заснуть под бубнеж Бинса, обменяться колкостями с Краучем, пообедать, снова зацепить Крауча в коридоре, уснуть над пергаментом. Даже их многолетнее противостояние с Краучем утратило остроту, превратившись в обыденность. Его сегодняшнее высокомерие на вокзале не задело ее так, как должно было, потому что оно было ожидаемым. Он делает вид, что ее нет, она делает вид, что ей плевать, все остаются при своих.       Ей отчаянно хотелось приключений. Грезились тайны, опасности и роковые повороты сюжета. Но вместо этого ее реальностью было душное купе и брат, который с пеной у рта пытался убедить Пандору, что мох превратит гремучую настойку не в груду обломков, а в «контролируемый выброс кинетической энергии».       — …и если вбросить экстракт именно в момент закипания, а не секундой раньше, реакция свернет на абсолютно иной путь! — Ксено увлеченно дирижировал, едва не сбив банку, которую он с материнской нежностью пристроил на сиденье.       — Но Генрих Агриппа в третьей главе специально выделил этот момент жирным шрифтом! — возразила Пандора, подавшись вперед так сильно, что ее нос едва не коснулся колена Ксено. — Экстракт идет до пузырьков, Ксено. До!       — Старик Агриппа был шарлатаном и фантазером! — Ксено решительно хлопнул по колену, ставя точку в вопросе авторитетов. — Половина его формул — пустышки. Я потратил неделю, пытаясь добиться хоть какого-то результата, и все впустую!       Эшли хотела было что-то вставить про «практику» брата, которую они с мамой еле как пережили, но внезапно замерла.       Странный, шипящий звук, напоминающий змеиный шепот или закипающий чайник, который забыли на плите. Эшли нахмурилась, переводя взгляд с окна на спорщиков. Ксено, охваченный праведным научным гневом, продолжал что-то доказывать, активно жестикулируя. Пандора тоже была слишком занята — она увлеченно чертила пальцем в воздухе сложную схему, в пух и прах разбивая доводы Ксено насчет Агриппа.       Эшли с нехорошим предчувствием опустила глаза на банку.       Банка притаилась на сиденье всего в паре дюймов от бедра Ксено. Изумрудная жижа внутри бурлила. Сначала лениво, словно нехотя, но с каждой секундой пузыри становились все крупнее и злее. Над горлышком начал клубиться пар, несущий с собой неописуемое амбре, в котором отчетливо угадывались нотки тухлых яиц и жженой резины.       — Ксено, — произнесла Эшли, медленно откладывая недоеденный батончик на столик.       — …и если ты изучишь мою диаграмму за прошлый июль, — Ксено даже не повернул головы, поглощенный пылом дискуссии, — то станет ясно, что температурный режим является определяющим фактором…       — Ксено!       — Что? — он наконец моргнул и воззрился на сестру с искренним возмущением человека, которого бесцеремонно выдернули из эпицентра научной истины.       Эшли молча ткнула пальцем в сторону банки.       Ксено проследил за ее жестом. Пандора проследила за ее жестом. Все разом замолкли.       — О Мерлин… — выдохнул Ксено, и его глаза стали размером с монетки.       — Что значит «о Мерлин»?! — отозвалась Эшли, рывком вскакивая с сиденья и вжимаясь в дверь купе. — Что это за дрянь? Ты божился, что это всего лишь слюна мозгошмыга! Слюна не устраивает этого, Ксено! Она не пузырится ядом и не пахнет серным адом!       — Я… я, возможно, перепутал склянки в утренней спешке, — Ксено в ужасе отшатнулся, когда по банке поползла первая зловещая трещина. — Это не слюна. Это концентрат… Эшли, беги!       Эшли рванулась к своей сумке, надеясь выудить палочку раньше, чем купе превратится в кратер, но судьба распорядилась иначе.       Развязанный шнурок на кеде, который она игнорировала все утро зацепился за пряжку сумки. Эшли охнула, взмахнула руками и в затяжном прыжке полетела на пол. Палочка, едва коснувшись ее пальцев, укатилась в самую глубь под сиденье. Сумка приземлилась рядом, рассыпавшись: тетради, перья, плеер и запасные чернила разлетелись веером, а колючий свитер накрыл все это сверху.       — Да чтоб тебя! — она рухнула на колени, больно приложившись о край сиденья. Попыталась встать, но ее ноги разъехались на гладких перьях, и она снова оказалась внизу, в окружении своих разбросанных вещей.— Ксено! Убери это! Сделай хоть что-нибудь!       — Я пытаюсь стабилизировать температуру! — Ксено в панике схватил тяжелый том по Трансфигурации и принялся яростно обмахивать банку, словно упавшую в обморок викторианскую леди. Книга лишь разгоняла едкий желтый дым, который теперь окончательно заполнил купе.       — Перестань на нее махать, идиот! — взвизгнула Эшли. Она на четвереньках металась по полу, пытаясь спасти из-под удара хотя бы плеер и любимый свитер. — В окно ее! Ксено, просто вышвырни эту гадость наружу!       — Мы не можем рисковать экосистемой Шотландии! — Ксено вцепился в учебник, глядя на бурлящее варево так, будто оно предало его лично. — При контакте с кислородом возможна мгновенная детонация. Жиг Мышьякофф предупреждал о катализаторах…       — Мышьякофф мертв, и мы сейчас к нему присоединимся! — Эшли наконец нащупала под сиденьем заветное дерево палочки, но было поздно.       Звук взрыва больше походил на «пшик» перебродившего сока, но последствия были эпическими. В следующее мгновение все пространство купе окрасилось в ядовито-зеленый. Липкая субстанция щедро удобрила стены, сиденья, мантию Ксено и окончательно добила разбросанные вещи Эшли. Пандора успела лишь закрыть лицо ладонями. Эшли чувствовала, как по щеке медленно и тепло стекает что-то пахнущее серой.       Она медленно подняла руку и коснулась щеки. Пальцы мгновенно окрасились в кислотно-зеленый. Новая мантия, стоившая ей кучи нервов при примерке, теперь выглядела так, будто на ней устроили пиршество голодные тролли.       — Ксенофилиус, — обманчиво спокойно прошипела она. — Ты протащил в поезд алхимическую бомбу замедленного действия. В замкнутое пространство. В купе к людям, которые — по какому-то недоразумению — приходятся тебе родственниками и друзьями.       — Согласно моим записям, детонация была исключена, — Ксено разглядывал свои ладони. — Я не нахожу рационального объяснения. Пропорции были выверены до миллиграмма. Если только…       — Если только ты не сунул в сумку первую попавшуюся жижу, которую выудил из сточной канавы! — Эшли начала подниматься. — Если только ты не проигнорировал технику безопасности ради своего «контролируемого хаоса»! Если только ты…       — Это мог быть секрет желудка огненного краба, — осенило Ксено, и он уставился в пустоту, игнорируя гнев сестры. — У них идентичный индекс вязкости. И они критически нестабильны при повышении температуры. Вагон нагрелся. Молекулы задвигались быстрее. Процесс стал необратимым…       — Желудочный сок огненного краба! — взревела Эшли. — Ты притащил в общественный транспорт концентрат из задницы магического ракообразного! Ксено, я тебя прикончу! Это не фигура речи и не метафора — я тебя уничтожу! Я скормлю тебя твоим гипотетическим мозгошмыгам, а остатки закатаю в банку и подпишу «образец идиотизма обыкновенного»! Я…       — Я помогу все исправить, — раздался безмятежный голос Пандоры. Она все это время сидела неподвижно, дыша глубоко и ровно. Пандора открыла глаза, окинула взглядом свои изумрудные ладони, пятна на светлой блузке и живописные потеки на обшивке, после чего… лучезарно улыбнулась. — По крайней мере, это не гремучая настойка. Правда, Ксено? От нее бы еще и брови выгорели.       Ксено посмотрел на нее с таким благоговением, что Эшли на секунду забыла, как дышать от негодования. Пандора святая. Однозначно. Ни один человек в здравом уме не стал бы искать плюсы в душе из ферментов краба.       — Так, — Эшли шумно выдохнула сквозь зубы. — Хорошо. Сначала чистка. Потом расправа. В приоритете спасение имущества. Ксенофилиус, не смей дышать в мою сторону.       Эшли снова опустилась на корточки перед горой своего поверженного имущества. Мантия, колючий свитер, запасная блузка, которую мама с такой любовью отгладила и перевязала шелковой ленточкой, — все теперь было испачкано. Стоило Эшли коснуться края ткани, как жижа мгновенно въелась глубже, расползаясь неопрятным кляксой.       — Ну все, мне конец, — выдохнула она, глядя на маслянистые разводы. — Мама устроит мне такие каникулы, что Азкабан покажется курортом. Это новая форма, Ксено. Она стоила кучу галлеонов, и я надела ее сегодня второй раз в жизни!       — Можно попробовать очищающее заклинание, — робко предложил Ксено, все еще стоя столбом посреди купе и капая зеленой жижей на пол.       — Валяй, — бросила Эшли, даже не удостоив его взглядом.       Ксено вытащил палочку, взмахнул ею, произнес заклинание. Ничего не произошло. Вернее, произошло: зеленые пятна на полу стали чуть ярче и приобрели перламутровый отлив. Эшли медленно обернулась и посмотрела на него.       — Ты издеваешься?       — Это не дефект исполнения, Эш! Органические секреты крабов устойчивы к стандартной чистке! Любая монография подтвердит, что…       — Да в гробу я видала твои монографии! — Эшли в сердцах запустила в него колючим свитером. Свитер нашел свою цель, оставив на Ксено очередное липкое пятно. — У меня не осталось чистых вещей! Ни одной! Кроме… погоди…       Она осеклась, нащупав в куче тряпок что-то странное. Это был небольшой клочок ткани, который явно не принадлежал к ее школьному гардеробу. Эшли подняла находку выше, щурясь от солнечного света, и ее челюсть медленно поползла вниз.       Юбка.       Крошечный лоскут черной ткани, который мама впихнула в чемодан в самый последний момент, игнорируя все протесты. Эшли страдальчески простонала. Пандора, вытянув шею, заглянула через плечо подруги и коротко присвистнула.       — Ого. Это… смелый выбор, Эш.       — Это мама, — пожаловалась Эшли, сжимая несчастную ткань. — Я же умоляла ее: «Не надо, не клади, я это не надену даже под страхом смерти». А она запела свою любимую песню: «Милая, тебе шестнадцать, ты очаровательна, хватит носить эти мешки. Пора одеваться как леди, а не как огородное чучело». Я не чучело! Мне просто комфортно, когда на мне больше пяти сантиметров одежды. А это… это же даже не одежда. Это какой-то аксессуар для пояса. Что она прикрывает? Моральные принципы? Так она и с этим не справляется!       — Может, возьмешь что-то из моего? — Ксено с энтузиазмом зашуршал в своей сумке, которая каким-то чудом избежала прямого попадания. — У меня есть чистая рубашка. И брюки. Ну, они будут тебе слегка великоваты, но пара заколок и ремень спасут ситуацию.       — Давай, — Эшли уже была готова надеть даже мешок из-под картошки, лишь бы не прикасаться к маминому подарку.       Ксено торжественно выудил рубашку, но тут же задеревенел. На рубашке, аккуратно сложенной мамиными заботливыми руками, красовалось огромное зеленое пятно. Видимо, склянка протекла еще до взрыва, и содержимое просочилось сквозь ткань сумки на белье. Брат сглотнул.       — Похоже, герметичность не самая сильная сторона моих банок.       Эшли перевела взгляд с его виноватого лица на пятно, потом на юбку, потом на свои испачканные вещи. Палочка в руке дернулась, она попыталась еще раз применить очищающее заклинание — бесполезно. Пятна только стали ярче и теперь отливали каким-то издевательским перламутром.       — Гребаный огненный краб, — сказала она могильным голосом.       Пандора брезгливо смахнула с плеча зеленую кляксу и принялась приводить себя в божеский вид.       — Нам нужна тяжелая артиллерия, — заключила она, быстро расчесывая спутанные после взрыва пряди. — Доркас Медоуз. Она староста, и наверняка запаслась очищающими составами на все случаи жизни. Доркас решит этот вопрос за пять минут.       Эшли скривилась. Гордость Когтеврана, жутко ответственная и предусмотрительная до тошноты. С тех пор как в прошлом году она получила заветный значок, Доркас несла его как священный Грааль. Она не была вредной, просто ее манера всегда знать, «как лучше», порой вызывала у Эшли желание сделать все ровно наоборот. Но сейчас Эшли пришлось признать: Медоуз с ее бездонной сумкой, в которой можно было найти хоть запасной портал, была их единственным шансом.       — Хорошо, — Эшли зажмурилась на секунду. — Давай рискнем. Дно уже пробито, падать ниже некуда.       — Ксено, выйди в коридор, — Пандора даже не посмотрела на него, развязывая галстук.       — Э-э… почему?       — Мы будем переодеваться. Или ты планируешь провести сравнительный анализ женской анатомии?       Ксено мгновенно сменил свой естественный цвет лица на пунцовый, что-то пискнул про «ни в коем случае» и пулей вылетел в коридор, едва не запутавшись в собственной испачканной мантии. Когда дверь захлопнулась, Эшли осталась один на один с Пандорой и этим черным лоскутом. Пандора ловко переоделась в запасной комплект — ее вещи, к счастью, пережили атаку краба без потерь. Эшли же продолжала пялиться на мамин подарок. Шесть дюймов ткани — не больше. Черная, вопиюще облегающая, со странным разрезом сбоку, который, судя по всему, служил исключительно для того, чтобы окончательно лишить ее достоинства. Она приложила юбку к бедрам, взглянула в отражение в окне и страдальчески поморщилась.       — Может, все-таки рискнем с трансфигурацией? — в голосе Эшли проскользнула детская надежда. — Перекроим этот лоскут во что-то дельное? В брюки, в шорты… да хоть в мешок из-под картошки! Мешковина сейчас в моде, я уверена.       — Мы уже это проходили, — Пандора разгладила воротничок, бросив на подругу строгий взгляд через плечо. — В прошлый раз, когда мы пытались слегка удлинить подол, мантия превратилась в кружевную скатерть. Макгонагалл до сих пор при виде нас поправляет очки и тяжело вздыхает.       — Тот случай был чистой случайностью!       — В твоем исполнении любая случайность становится закономерностью, — Пандора наконец повернулась к ней, сложив руки на груди. — Надевай давай. Медоуз скоро будет здесь.       Эшли вздохнула, стянула через голову испачканную мантию, потом рубашку. Майку она решила оставить, та была хлопковая, черная, и пятна на ней были не так заметны. Под рубашкой майка немного промокла и прилипла к спине, но выбирать не приходилось. Дошла очередь до самого страшного. Эшли натянула юбку, но та, издав какой-то треск, намертво застряла на полпути.       — Дора, — тихо позвала она.       — Что?       — Кажется, мама переоценила мою миниатюрность. Или недооценила мои бедра.       — Эш, просто потяни резче, — отозвалась Пандора, не отрываясь от своего зеркальца.       — Я сейчас либо юбку порву, либо себе кровообращение перекрою! — Эшли в отчаянии посмотрела на себя в отражение. — Она не налезает, потому что мама купила ее, видимо, на гнома. Кому пришло в голову, что в это можно поместить живого человека?!       Пандора отложила зеркальце, и подошла ближе. Оценила ситуацию. Юбка натянулась на бедрах Эшли. Даже если удастся натянуть ее до конца, она будет заканчиваться там, где у нормальных людей еще продолжается бедро. Пандора, обладавшая фарфоровой худобой, которую так любили чистокровные матери, посмотрела на подругу с сочувствием и легким восхищением одновременно.       — Дыши глубже, — посоветовала она. — Втяни живот. И бедра… ну, бедра втянуть не получится. Просто тяни. Сильнее, Эшли!       Эшли дернула юбку вверх. С тихим треском ткань поддалась, и юбка встала на место. Эшли выпрямилась и повернулась к окну, чтобы увидеть свое отражение в темном стекле. Увиденное заставило ее издать еще один стон, на этот раз похоронный.       Мама явно планировала выдать ее замуж прямо на платформе 9¾. Юбка сидела так, будто ее создали с единственной целью: заставить Эшли Лавгуд страдать. Она обтягивала бедра, делая их еще более заметными, чем обычно. Она заканчивалась на добрых четыре дюйма выше колена. При малейшем движении она задиралась еще выше, открывая то, что любая уважающая себя девушка предпочла бы скрыть от посторонних глаз. Ягодицы — мама дорогая — половина ягодиц была видна. Эшли развернулась к Пандоре с таким лицом, будто ее только приговорили к пожизненному заключению.       — Я не пойду в этом. Я не могу. Пандора, это не юбка! Это… это не пойми что! Она не прикрывает ничего! Я в этом выгляжу как… как…       — Как девушка, у которой есть фигура, — спокойно закончила Пандора. — Мама была права. Ты красавица. Просто сама этого не видишь.       — Я вижу! — Эшли в отчаянии одернула юбку, что не помогло. — Я вижу, что у меня задница вываливается наружу! Я вижу, что мои бедра сейчас порвут эту тряпку по швам! Я не худенькая, как ты, у меня все это… выпирает. Везде. Грудь, бедра, все!       Пандора смотрела на нее с легкой улыбкой. Она уже привела себя в порядок: белая блузка, форменная юбка (кстати, нормальной длины!), волосы расчесаны и собраны в аккуратный хвост. Она выглядела как должна выглядеть приличная студентка. Эшли рядом с ней чувствовала себя коровой. Неуклюжей, большой, нелепой коровой, которую зачем-то запихнули в тряпку на два размера меньше.       — Я скажу Ксено, чтобы он шел к Доркас, — сказала Пандора, направляясь к двери. — Не переживай, добудем тебе мантию. Накинешь сверху и сойдешь за приличную девушку.       — Какую мантию?! — Эшли всплеснула руками, и юбка тут же подскочила еще на дюйм. — Моя мантия уничтожена! А те, что в чемодане, уедут в Хогвартс отдельно. Я получу их только вечером!       — Подумаешь, юбка. Эшли, это просто ткань, — Пандора уже прикидывала маршрут до вагона старост. — Все девушки носят юбки, это не повод для трагедии.       — Все?! — Эшли едва не задохнулась от возмущения. — Покажи мне хоть одну когтевранку, которая пришла на лекцию в чем-то, что короче ее конспектов! — Она попыталась сделать шаг, но юбка опасно натянулась. — Я не доживу до распределения. Мама меня прикончит. Хотя нет, сначала я совершу братоубийство, а потом мама завершит начатое. Неважно. Я умру в этой юбке. Это будет мой позорный конец.       Пандора, подавив смешок, приоткрыла дверь. Ксено стоял, прилипнув к перегородке и теребя свою пятнистую одежду. Вид у него был настолько затравленный и ненормальный, что рядом с ним переминались с ноги на ногу двое третьекурсников, которые явно хотели пройти мимо, но боялись потревожить странного старшекурсника с безумным взглядом.       — Ксено, — негромко позвала Пандора. Брат Эшли подскочил на месте, едва не выронив сумку, из которой все еще меланхолично капала перламутровая жижа. — Мы закончили с… первой стадией. Отправляйся в вагон старост и приведи Доркас Медоуз. Сообщи ей, что ситуация классифицируется как чрезвычайная и требует вмешательства мастера по бытовым чарам.       — Что случилось? — Ксено засуетился, пытаясь заглянуть в купе через голову подруги. — Эшли, ты там как? Ты в порядке?       — Ксенофилиус, не смей смотреть! — рявкнула Эшли, вжимаясь в самый дальний угол сиденья. — Разворачивайся и беги за Доркас, пока ты еще жив!       — Иди-иди, — Пандора мягко заблокировала обзор, буквально вытесняя Ксено в коридор. — У нас тут временные трудности с длиной и приличиями. Доркас поймет.       Ксено кивнул, развернулся и зашагал по коридору, по пути едва не снеся плечом одного из третьекурсников и пробормотав извинения. Пандора закрыла дверь и повернулась к Эшли, которая стояла посреди купе, одергивая юбку снова и снова, и снова, будто это могло сделать ее длиннее.       — Знаешь, — задумчиво произнесла Пандора, скрещивая руки на груди и оценивающе разглядывая подругу, — если отбросить твой пуританский ужас и принять это как новый имидж, то ты выглядишь очень даже ничего. Главное — держи спину ровно.       — Очень даже ничего?! — Эшли посмотрела на нее как на безумную. — Дора, у меня половина задницы снаружи!       — Это образное выражение. И вообще, ты преувеличиваешь. Ну, короткая юбка. Ну, обтягивающая. Сейчас так носят. Даже у маглов, я видела в журналах.       — Я не ношу «так»! Я ношу штаны, мантии на два размера больше и кеды с развязанными шнурками. Я не умею быть… такой. — Она указала на юбку, которая снова кокетливо подскочила. Застонав, Эшли уткнулась лицом в руки. — Мама просто садистка. Зачем мне эти мучения? Почему не старые добрые штаны? Она же знает мой характер!       — Может, она решила, что твоему характеру не помешает немного… открытости? — Пандора еле сдерживала улыбку.       — Открытость должна быть в суждениях, а не в области таза! — Эшли вскинулась, поправляя злосчастную юбку. — Я в этом даже ходить нормально не могу. Я делаю шаг, и она задирается. Я наклоняюсь, и она задирается. Я дышу, и она задирается!       Пандора сочувственно коснулась ее плеча, но Эшли только сильнее вжала лицо в ладони. Ей казалось, что «неудобно» — это слишком слабое слово для описания ситуации, когда твои бедра выставлены на всеобщее обозрение против твоей воли. Она уже видела, как идет по перрону Хогсмида, а юбка с каждым шагом задирается все выше, превращая ее в главную тему для сплетен на ближайший месяц. Она представляла взгляды парней, сплетни девчонок и — что было хуже всего — ироничную ухмылочку Крауча. Воображаемый Крауч в ее голове уже наверняка готовил какую-нибудь язвительную тираду о «моральном облике» студентов. От этой мысли по позвоночнику пробежала такая судорога, что Эшли вздрогнула.       — Эш? Тебя лихорадит?       — Нет, — буркнула Эшли. — Просто подумала, что удавлю Ксено при первой возможности. И маму тоже. Нет, сначала маму. Потом Ксено.       Дверь купе приоткрылась, и в щель просунулась взлохмаченная голова Ксено. Он старательно смотрел в потолок, чтобы случайно не увидеть сестру в неглиже.       За те три минуты, что его не было, Эшли успела совершить ровно двадцать безуспешных попыток удлинить юбку силой рук, трижды проклясть всю популяцию огненных крабов и всерьез прикинуть шансы на безбедную жизнь в магловском Лондоне под другим именем.       — Медоуз сказала, что не может прийти, — выпалил Ксено с порога, боясь, что если опустит взгляд ниже, то увидит то, что сестра предпочла бы скрыть, и тогда она его точно убьет. — Через двадцать минут экстренное совещание старост, она вся в бумагах. Сказала, если тебе приспичило — иди к ней сама. В вагон старост. Лично. Со всеми своими… э-э… претензиями.       Эшли медленно поднялась с сиденья. Юбка, разумеется, задралась, и она одернула ее, хотя это уже вошло в привычку и происходило автоматически каждые пять секунд.       — Лично? — переспросила она ледяным тоном. — Она хочет, чтобы я прошла через весь поезд в таком виде? Чтобы все видели? Чтобы каждый встречный пялился на мою задницу?       — Она аргументировала это необходимостью примерки, — Ксено переминался с ноги на ногу, все еще стараясь не опускать подбородок. — И тем, что твои показания надежнее моих. Она не поверила ни единому слову про краба. Сказала, что если ты придешь и расскажешь все «нормально», она, так и быть, пожертвует тебе что-то из своего бездонного гардероба.       — Нормально?! — Эшли горько усмехнулась, одергивая юбку в двадцать первый раз. — Она хочет, чтобы я пришла и объяснила, как мой брат-идиот притащил в поезд желудочный сок мифической твари и взорвал его в замкнутом пространстве? А сама я при этом буду выглядеть так, будто собралась на вечеринку к магловским байкерам.       — Ну, в общем, да, — Ксено наконец рискнул опустить взгляд и тут же снова вскинул его к потолку. — Эш… мне тоже не особо нравится, что ты пойдешь в таком виде. Я как брат имею право на возмущение. Я обеспокоен твоей репутацией. Но Доркас — наш единственный шанс на нормальную одежду.       Эшли схватилась за голову. Майка сидела… ну, скажем так, не мешковато. Под ней отчетливо проступала грудь, и никакой лифчик этого не скрывал, потому что майка обтягивала все. В довершение ко всему, на левом боку зиял небольшой разрез, чуть выше талии — она зацепилась за край стола еще дома и собиралась зашить, но, разумеется, забыла. Так что теперь через этот разрез при каждом движении мелькала полоска голой кожи.       — Ладно, — выдохнула она, понимая, что другого выхода нет. — Я иду. Но предупреждаю, Ксено: если я поймаю на себе хоть один косой взгляд, твоя жизнь превратится в кошмар. Я не шучу. Я найду способ трансфигурировать тебя в горшок и буду использовать твою голову как подставку для кактуса до самых летних каникул.       — Это теоретически невозможно, — подал голос Ксено, изучая потолок. — Человеческая трансфигурация такого уровня требует…       — Заткнись. Смерть тоже физически возможна, хочешь проверить?       Эшли вылетела в коридор, грохнув дверью. К счастью, проход был почти пуст — большинство студентов уже забаррикадировалось в купе с горами сладостей. Эшли прижалась спиной к прохладной перегородке и на мгновение зажмурилась, пытаясь унять дрожь в коленях.       Так, нужно проложить маршрут. Она знала поезд как свои пять пальцев — за пять лет изучила каждый закоулок, каждый закуток, каждый угол, где можно спрятаться. Вагон для старост находился в хвосте поезда, и обычно туда ходили через центральный коридор. Но центральный коридор означал, что ее увидят все, кому не лень. А ей было не все равно, кто ее увидит. Особенно в этом… «наряде».       Эшли выбрала путь через «задворки» — узкий лабиринт, где потолок едва не задевал макушку. Здесь редко можно было встретить кого-то старше тринадцати лет или умнее тролля, так что шансы выжить без позора были велики. Эшли почти бежала, судорожно вцепившись пальцами в подол юбки и прижимая локоть к боку, чтобы скрыть тот самый злосчастный разрез на майке. Пол поезда мерно подрагивал под ногами, и каждый стык рельсов отдавался легким толчком в коленях. Она миновала два купе с закрытыми дверями, прошла мимо туалета, из которого раздавались звуки борьбы с заклинившим замком, и свернула еще раз.       Пока везло. Никого.       А потом она вышла в поперечный тамбур, и везение закончилось.       Там обосновалась троица шестикурсников с Пуффендуя. Они оживленно спорили, но стоило Эшли влететь в их поле зрения, как дискуссия захлебнулась на полуслове. Глаза парней округлились, а взгляды поползли вниз по ее ногам, задерживаясь на бедрах. Один из них коротко и выразительно присвистнул, второй ощутимо пихнул друга в бок, расплываясь в масляной улыбке. Сопровождавшая их девушка, напротив, моментально превратилась в изваяние морали. Она окинула Эшли презрительным, и даже завистливым взглядом с головы до голых колен.       — Шикарно выглядишь, Эш, — выдал смельчак, не сводя глаз с разреза на ее майке. — Если это новая мода Когтеврана, то я готов перевестись к вам хоть завтра.       — Переведись лучше в Больничное крыло, — огрызнулась Эшли, пролетая мимо. — У тебя явно проблемы с головой и чувством самосохранения.       Гогот за спиной заставил ее прибавить шагу. Ощущение жжения на лице было болючим. Красный цвет ее лица сейчас мог бы соперничать с гербом Гриффиндора, что само по себе было оскорбительно для когтевранки.       Она сделала огромный крюк, предпочитая общество пыльных сундуков в багажном вагоне встрече с живыми людьми. Прошла мимо закрытого купе проводника, нырнула в финальный проход и замерла перед дверью в вагон старост. Победа была близка. Эшли уже видела, как Доркас ворчит, но достает спасительную мантию, и этот позорный эпизод стирается из истории. Она выдохнула и, расслабившись, наконец отпустила несчастную ткань подола.       Это была ее первая тактическая ошибка.       В этот самый момент дверь купе старост распахнулась, и из нее, словно по заказу судьбы, вышла делегация Слизерина.       Розье, унаследовавший от семьи не только чистокровную спесь, но и поразительную наглость, оглядел ее с головы до ног. В его серых глазах заплясали чертики, а ухмылка обещала, что этот вечер он посвятит пересказу увиденного в самых сочных красках.       Следом, словно тень, возник Регулус. Блэк, напротив, выглядел так, будто его заставили смотреть на нечто непристойное в приличном обществе. Он сохранял безупречно равнодушную мину, но еле заметный взлет бровей выдал крайнее изумление. Его взгляд скользнул по короткой юбке, на мгновение остановился на разрезе майки, и обратно. Блэк тут же отвел глаза, но Эшли успела заметить, как на его скуле дернулся желвак. Трудно было понять, что это — попытка подавить смешок или глубокое моральное потрясение от ее вида, но Эшли чувствовала себя так, словно ее только что выставили на витрину в Лютном переулке.       Последним вышел тот, кого она боялась больше самой смерти. Барти Крауч.       Барти замер в дверном проеме, держа в одной руке какой-то свиток, и его взгляд уперся прямо в нее. На секунду — на одну короткую, бесконечную секунду — его лицо потеряло свое обычное брезгливо-отстраненное выражение. Он смотрел на нее так, будто не верил своим глазам. Потом его взгляд медленно — нет, не медленно, дотошно — прошелся по майке, по разрезу на боку, по юбке, по голым ногам, по дурацким кедам с развязанными шнурками, по коленкам, на которых все еще красовался след от падения в купе. Было слышно, как тяжело вздохнул за его спиной Регулус, но Крауч не шевелился. Его кадык дернулся — он сглотнул.       — Лавгуд, — произнес он.       Тон этого слова был таким, что она сразу поняла: ничего хорошего за этим не последует.       — Крауч, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не вышло. Он дрогнул на последней букве, и она тут же возненавидела себя за это.       Розье прыснул, не скрывая удовольствия от ситуации. Он по-хозяйски привалился плечом к косяку, скрестив руки на груди и явно наслаждаясь тем, как разворачивается эта сцена.       — Лавгуд, Лавгуд… — Эван покачал головой, не убирая наглой ухмылки. — А я-то гадал, какую тактику ты изберешь после того фиаско на веранде. Знал ведь, что за твоим занудством скрывается бунтарская жилка, но не подозревал, что она проявится в виде дефицита ткани на квадратный дюйм тела. Это твоя новая стратегия — шокировать Барти до полной потери речи? Гляди, он почти забыл, как дышать.       — Заткнись, Розье, — бросила Эшли, чувствуя, как горят щеки.       — Нет, ну это просто подарок судьбы, — Розье светился от самодовольства, — Я видел тебя в разных состояниях, в мантии, испачканной навозом из теплиц, видел. В дыму от взорванного котла — регулярно. В пятнах от зелья — да ты сама из них состоишь! Но чтобы ты явилась миру в таком… — он сделал паузу, подбирая слово, и, судя по лицу, выбрал самое ехидное из возможных, — в таком минималистичном образе… Нескромно? Пожалуй. Вульгарно? О, безусловно. Но какой эффект!       — Розье, я предупредила.       — Все, я сама скромность, — он прижал ладонь к сердцу, продолжая бесстыдно изучать ее взглядом.       Регулус же оставался верен себе. Он не проронил ни слова, но Эшли заметила, как напряглась его челюсть, когда Розье выдал очередную колкость. Блэк упорно смотрел в пустоту перед собой, игнорируя ее присутствие так старательно, что это само по себе было признанием — он все видит, но слишком хорошо воспитан, чтобы подать вид. Она оценила это. Правда, оценила. Хоть кто-то здесь вел себя как нормальный человек.       А вот Барти все еще смотрел. Его взгляд стал другим — не удивленным, а каким-то… она не могла подобрать слово. Злым? О да, это была злость. Раньше он смотрел на нее с холодным презрением, как на надоедливого щенка. Теперь в его глазах было что-то еще. Будто ее появление здесь, в таком виде, оскорбляло его на каком-то более глубоком уровне. Желваки на его лице заходили под кожей, скулы стали острыми, а свиток в руке жалобно хрустнул, сминаясь в бесформенный ком.       — Ты забыла надеть вторую половину одежды, Лавгуд, — холодно произнес он. — Или это твой новый метод исследования мужского внимания? Если так, то эксперимент удался — пол-экспресса уже в курсе, что у тебя есть ноги. И не только они.       Доркас Медоуз появилась в дверях как раз в тот момент, когда Эшли готова была броситься на Крауча с кулаками, игнорируя длину своей юбки. Она была в идеально выглаженной мантии, с аккуратно заплетенной косой и с лицом, характерным для тех, кто привык решать чужие проблемы.       — Лавгуд, внутрь. Живо, — скомандовала она, мельком глянув на Крауча и компанию и тут же потеряв к ним интерес. — И объясни мне, что у вас там взорвалось. Внятно. Без «возможно» и «гипотетически». Только факты.       Эшли рванула к двери, но на полпути замерла — юбка опять задралась, и ей пришлось одернуть ее, согнувшись в нелепом полуприседании. Розье за ее спиной буквально зашелся в хохоте, а Барти… она кожей чувствовала, как его злой взгляд буквально впивается в ее спину, и он шумно втянул воздух сквозь зубы. Она влетела в купе и захлопнула за собой дверь, отрезая себя от их взглядов.       Доркас уже стояла посреди купе, скрестив руки на груди, и смотрела на нее, как мать смотрит на провинившегося ребенка.       — Лавгуд, — начала она, и по ее тону Эшли поняла, что разговор будет долгим и неприятным, — еще даже семестр не начался, а ты уже устроила взрыв в поезде. Объясни мне, что произошло, коротко и по делу. У меня через пятнадцать минут собрание, и я бы предпочла не задерживаться.       Эшли вздохнула. Отступать было некуда.       — Мой брат. Банка. Огненный краб. Взорвалось. Одежда испорчена. Конец.       Доркас прищурилась. В карих глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и обреченностью.       — Огненный краб. Лавгуды никогда не меняются, — она вытащила палочку и направила ее на Эшли. — Стой смирно. Я попробую трансфигурировать тебе мантию.       Эшли зажмурилась, когда магия начала обтекать ее тело, согревая и покалывая. За дверью все еще слышались голоса — Розье что-то говорил Барти вполголоса, и, судя по интонации, отпускал очередную ехидную ремарку. Крауч не отвечал.       Проклятье. Черт бы побрал ее воображение. Она не должна была крутить эту пленку в голове. Не после того, как он прошелся по ней взглядом, и остался крайне недоволен результатами. Почему недоволен? Хотя… ей-то какое дело, доволен он или нет? Она вообще не обязана перед ним отчитываться за свой внешний вид! Но противный внутренний голос продолжал нашептывать: «он смотрел, смотрел, смотрел, и это был не просто презрительный взгляд, и ты это заметила, и он заметил, что ты заметила».       — Готово, — объявила Доркас, опуская палочку.       Эшли открыла глаза. Юбка наконец-то перестала быть видна. Она облегченно выдохнула, но Доркас еще не закончила.       — А теперь, — сказала она, убирая палочку в карман и глядя на Эшли в упор, — ты мне расскажешь, как так вышло, что ты идешь через поезд в нижнем белье, а трое слизеринцев стоят в коридоре с таким видом, будто увидели привидение. Особенно Крауч. Мне показалось, у него сейчас глаз дернется.       — У него всегда глаз дергается. Дефектный, — буркнула Эшли, одергивая новую мантию. Подол был чуть длинноват и волочился по полу, но это было в миллион раз лучше, чем то, что было до.       — Ну-ну, — Доркас скептично хмыкнула. — Ладно, иди. Постарайся до конца поездки больше ничего не взрывать. У меня собрание. И передай Ксено, что если он еще раз притащит в поезд неопознанную субстанцию, я напишу докладную Макгонагалл.       Эшли кивнула, выскользнула за дверь и быстрым шагом двинулась обратно. Коридор был пуст — ни Крауча, ни Розье, ни Блэка. Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли, и пошла обратно — тем же длинным путем, через багажный вагон и узкие проходы. Теперь мантия надежно скрывала и юбку, и майку, и дурацкий разрез на боку. Но внутри все еще горело. И она никак не могла понять, от чего именно — от злости, от стыда или от того, как Крауч смотрел на нее. Нет, не «смотрел». Изучал. Как учебник, в котором нашел ошибку и теперь не знал, то ли исправить, то ли швырнуть в стену. Эшли мотнула головой, едва не впечатавшись в стену на повороте.       Она вернулась в купе с таким лицом, что Ксено, едва взглянув на нее, тут же уткнулся в какую-то книгу и не проронил ни слова до конца пути. Пандора попыталась что-то спросить — мол, как все прошло, что сказала Доркас, сильно ли ругалась, — но Эшли только мотнула головой и села в угол, натянув капюшон мантии почти до самого носа. Она забилась в угол сиденья, поджала ноги, скрестила руки на груди и уставилась в окно. Пейзаж за стеклом уже сменился — поля и перелески уступили место горам, начался мелкий дождь. Капли стекали по стеклу, и она следила за ними, потому что это было лучше, чем думать о том, что произошло в коридоре.       Крауч…       Она сжала зубы и заставила себя мысленно переключиться на что-нибудь другое.       Не помогло.       Остаток пути прошел в молчании. Ксено куда-то ушел — оказалось, что собрание старост все-таки состоялось, и его, как новоиспеченного когтевранского представителя, тоже ждали. Он вернулся ближе к концу пути с каким-то пергаментом в руках, но, бросив взгляд на сестру, предпочел не делиться новостями. Просто сел, положил пергамент на колени и уставился в пол. Его переодели — Эшли не знала, где Доркас раздобыла ему мантию, но она была почти по размеру и без единого пятна. Маленькая победа. Очень маленькая и совершенно ее не радовавшая.       Когда поезд замедлил ход и в коридоре началась обычная суета, Эшли натянула капюшон еще глубже и молча вышла из купе вслед за Пандорой. Ксено плелся сзади. Она не смотрела по сторонам. Не выискивала взглядом знакомые лица. Шла, глядя под ноги, и повторяла про себя одно и тоже: «не смотри, не поднимай голову, не обращай внимания, ты невидима, тебя нет, ты пустое место».       Студенты высыпали из поезда, толпились, смеялись, делились новостями. Их уже ждали у карет. Эшли на автомате двинулась к ближайшей свободной, все так же глядя в землю и пряча лицо под капюшоном.       — Эшли, подожди, — Пандора тронула ее за локоть, когда они уже садились в карету. — Не переживай ты так. Никто ничего не видел. Почти никто. Все уже забыли.       Эшли не ответила. Забралась внутрь, села у окна и снова уставилась на лужи по дороге. Капюшон скрывал лицо, но она все равно видела — или ей казалось, что видела, — как под ним горят щеки. Выглядела как беглый преступник, который пытается просочиться через границу под чужим именем. И чувствовала себя примерно так же. Карета тронулась. Колеса заскрипели по гравию. Эшли думала о том, что завтра начнутся занятия, и ей придется сидеть в Большом зале, ходить по коридорам, стоять у котла на Зельях, везде будут люди, и кто-нибудь обязательно вспомнит. Обязательно. Потому что студенты Хогвартса — это стая гиен с феноменальной памятью на чужой позор.       — Может, поговорим о чем-нибудь? — снова попыталась Пандора. Она сидела напротив и смотрела на Эшли с таким сочувствием, что той захотелось провалиться сквозь сиденье. — О расписании? О том, что у нас в этом году будет по трансфигурации? О том, что…       — Не сейчас, — выдавила Эшли.       Пандора замолчала. Ксено, который сидел рядом с ней, тоже молчал и делал вид, что его не существует. Умница. Единственный раз в жизни проявил инстинкт самосохранения.       В Большой зал они вошли одними из последних. Эшли намеренно отставала, пропуская вперед толпу, и когда она наконец проскользнула за когтевранский стол, церемония распределения уже шла полным ходом. Первокурсники дрожали, шляпа орала, столы хлопали, Флитвик дирижировал хором. Она села на дальний край скамьи, подальше от центра, и стянула капюшон только после того, как убедилась, что никто на нее не смотрит. Ксено плюхнулся рядом, все еще виноватый и притихший. Пандора тоже села чуть дальше, давая ей пространство, но часто оборачивалась и искала ее взглядом.       Церемония прошла как в тумане. Эшли хлопала, когда хлопали другие, вставала, когда все вставали, и даже попыталась изобразить интерес к вступительной речи Дамблдора, но из его слов запомнила только «запретный лес» и «новые правила». Есть она не стала, хотя стол ломился от еды. Просто сидела, тыкала вилкой в картофельное пюре и рисовала на нем бессмысленные узоры.       А потом все закончилось, и студенты начали подниматься.       И вот тут случилось то, чего она боялась больше всего.       — Эй! — раздался громкий голос откуда-то со стороны гриффиндорского стола. — Эшли-красивая-задница-Лавгуд! Где твой наряд?       В Большом зале повисла тишина. Не полностью, кто-то еще продолжал разговаривать, кто-то смеялся, но вокруг стола Когтеврана все резко замолчали. Эшли подняла голову. Гриффиндорский стол — несколько парней с шестого-седьмого курса, она не знала их по именам, но узнавала лица. Один из них, рыжеватый, с наглой ухмылкой, явно тот самый, кто кричал, смотрел прямо на нее и ждал реакции. Рядом с ним сидели еще трое, и все ухмылялись. А чуть дальше, через пару мест, она заметила мародеров. Поттер пихал Сириуса локтем и что-то шептал с явным интересом. Сириус откинулся на скамье, скрестив руки на груди, и смотрел на Эшли с ленивой ухмылкой. Петтигрю хихикал в кулак. И только Люпин не улыбался. Он нахмурился, бросил быстрый взгляд в ее сторону, потом на рыжего клоуна, и что-то сказал одними губами — по движению губ было похоже на «оставь ее».       Сердце ухнуло в пятки. И там и осталось.       За когтевранским столом начали шушукаться. Кто-то спрашивал: «в чем дело?», кто-то переспрашивал: «почему красивая задница?», кто-то уже передавал соседу историю, которой сам толком не знал, и история эта с каждой секундой обрастала новыми подробностями. Эшли слышала обрывки: «в поезде… очень короткая… прямо в белье… Крауч видел…» и каждое слово било под дых.       Ксено вскочил со скамьи. Она даже не заметила, как он поднялся, просто в какой-то момент ее брат, который обычно терялся в любой конфликтной ситуации, вдруг оказался на ногах и двинулся к гриффиндорскому столу. Его лицо было бледным, но челюсть сжата, а кулаки — она впервые это видела — сжаты. Он подошел к рыжему вплотную, и тот, не убирая своей наглой ухмылки, развернулся, явно предвкушая легкую победу над «чудиком Лавгудом».       — Ты что-то потерял, Лавгуд? — рыжий вальяжно развернулся, всем своим видом демонстрируя превосходство.       Он ударил гриффиндорца в челюсть. Парень не удержал равновесия и врезался спиной в край стола. Кубок с тыквенным соком опрокинулся, заливая скатерть ярко-рыжей лужей; по залу пронесся коллективный вздох изумления.       — Еще раз позволишь себе комментарий в адрес моей сестры, и я найду способ сделать так, чтобы твой рот не открывался до конца месяца. Ты меня услышал?       Рыжий опешил, глядя на Ксено снизу вверх. Его приятели застыли, не понимая, как реагировать — то ли хватать обидчика за грудки, то ли ржать дальше. За соседними столами уже оборачивались старшекурсники, кто-то из Гриффиндора встал, кажется, готовясь вмешаться, но тут рядом с Ксено возникла Доркас Медоуз. Она взяла его за плечо и оттащила на шаг назад.       — Лавгуд, — сказала она негромко, но веско. — Отойди.       — Но он…       — Я знаю. Отойди. Я разберусь.       Ксено послушался, хотя было видно, что ему это стоит усилий. Он вернулся за стол, тяжело дыша, и сел рядом с Эшли, не глядя на нее. Сама она смотрела на брата во все глаза. Перед ней сидел человек, который ненавидел грубость во всех ее проявлениях, но который, не колеблясь, пошел на открытый конфликт ради нее. В этот момент его «странность» казалась ей самой храброй вещью на свете.       Шушуканье за столом не стихало. Кто-то справа, какая-то пятикурсница, наклонилась к подруге и зашептала:       — Это что, правда? Она правда ходила в таком виде? Прямо в лифчике?       — Я слышала, что Крауч видел…       — Какой Крауч? Слизеринский? Отличник? Тот самый?       — Да, он, говорят, прямо остолбенел. Представляешь? Барти Крауч, который никогда не обращает внимания на девчонок…       Эшли стиснула вилку в кулаке. Она молча положила ее на стол, поднялась и, не глядя ни на кого, пошла к выходу. Шаг, еще шаг, не бежать, не бежать, только не бежать, потому что если она побежит, будет еще хуже. Эшли шла, глядя прямо перед собой, и чувствовала спиной десятки взглядов.       Она вышла в вестибюль, свернула за угол и остановилась. Закрыла глаза и медленно задышала. Вдох. Выдох.       Это был не лифчик, идиоты, это была майка. Это была майка, и я не разгуливала, у меня взорвалась одежда, это был гребаный огненный краб, и я вообще не хотела, чтобы меня кто-то видел, особенно Крауч, особенно Блэк, особенно все эти…       Но объяснять что-то сейчас было бессмысленно. Завтра эта история обрастет такими деталями, что она сама себя не узнает. Может, ко вторнику она уже будет разгуливать голой по всему поезду с оркестром и файер-шоу. Кто знает, на что способно студенческое воображение.       Шаги за спиной заставили Эшли вздрогнуть, но это была лишь запыхавшаяся и взволнованная Пандора.       — Эшли! Подожди, не беги так… — Пандора тяжело дышала, пытаясь поймать взгляд подруги. — Давай в гостиную. Там тихо, свет приглушен… Я найду огневиски, честное слово, Эван где-то прятал бутылку «на крайний случай». По-моему, этот случай настал.       — Не нужно, Пандора. Правда.       — Тогда просто посидим. Хочешь — будем молчать. Хочешь — я буду пересказывать тебе теорию Ксено про нарглов, пока ты не уснешь от скуки. Главное, не запирайся в себе.       Эшли обернулась. Взгляд Пандоры, полный искреннего беспокойства, мгновенно оказал свое воздействие.       — Это было так унизительно, Дор… Они все смотрели как на какую-то… — Эшли не договорила, подавляя всхлип.       — Плевать на них, — Пандора решительно потянула ее за собой. — И мантию Доркас наложила на совесть, ты в ней как в крепости. А на тех, кто решит продолжить обсуждение, я натравлю брата. У него как раз период обострения «синдрома старосты»… ты же знаешь, он может заговорить до смерти любого, у него талант превращать жизнь врагов в кошмар.       Эшли не выдержала и коротко хохотнула. Представила, как ехидный и беспардонный Эван Розье, теперь староста, между прочим, читает нотации гриффиндорцам о недопустимости хамского поведения и следит, чтобы они записывали основные тезисы в конспекты.       Она выпрямилась, вытерла глаза рукавом, и кивнула Пандоре.       — Идем, — Эшли улыбнулась Пандоре, стараясь не смотреть на проходящих мимо студентов. — Чай. И тишина. И никакого, кроме нас.       — Именно! Только мы, чай и, может быть, пара историй о том, почему Гриффиндор — это диагноз, — Пандора подхватила ее под локоть, и они начали долгий подъем к родной гостиной.