Сэм в очках и другие проблемы выживания

Он пытается сказать, что его зовут Сэм, и сначала это звучит упрямо, почти спокойно, как факт, который просто нужно донести, но чем дальше, тем сильнее в голосе появляется злость, потому что его не слышат, не хотят слышать, и очень быстро всё это начинают называть последствиями удара, амнезией, бредом, чем угодно, лишь бы не вникать. Ему говорят «Гарри», поправляют, когда он не откликается, повторяют это имя снова и снова, пока оно не начинает звучать как насмешка. К нему приходит женщина, которая плачет так, будто имеет на это право, и гладит его по голове слишком осторожно, будто он может рассыпаться от прикосновения, и ему объясняют, что это его тётя — сестра его матери, погибшей матери, и что отца тоже нет, и что теперь он сирота, просто мальчик, которому не повезло. Только вот она не знает, кто он. Она говорит о нём так, будто пересказывает чужую историю — обрывками, сухими фразами, пустыми характеристиками, в которых нет ни одного настоящего воспоминания, и это раздражает сильнее, чем если бы она просто молчала. Ее рассказы напоминают Сэму разрозненные вырезки из отцовского блокнота. Он смотрит на неё и не чувствует ничего. Ни узнавания, ни привязанности, ни даже жалости. Когда его забирают из больницы, Мальчик уже перестаёт спорить. Не потому что согласился, а потому что понял — это бесполезно. Дом оказывается чужим с первого шага: слишком аккуратным, слишком тихим, слишком… обычным, как будто здесь никогда не происходило ничего, что могло бы оставить след. Все слишком. И там есть он. Старший брат. Старший брат оказывается не просто старшим — он больше. Значительно. Широкий, тяжёлый, с тем типом уверенности, который появляется, когда ты привык, что тебя боятся ещё до того, как ты что-то сделал. Он не оценивает — он сразу решает. — С тобой что-то не так, — говорит он, щурясь. — В больнице говорили, ты… — Мне плевать, — обрывает Сэм, и голос выходит слишком холодным для этого лица. Брату этот ответ категорически не нравится, Дадли делает шаг вперёд и толкает его — не сильно, но достаточно, чтобы проверить. Сэм отступает на полшага — скорее по инерции, чем от силы удара, — и в это мгновение осознает самое горькое: его новое тело слишком легкое, медленное и безнадежно обычное, чтобы выстоять в честной драке. — Чё, испугался? — ухмыляется противник, толкая его снова, уже сильнее. Это становится роковой ошибкой. Сэм не вступает в спор и не пытается картинно «поставить на место», он лишь молча выжидает, пока Дадли сократит дистанцию. Шаг, еще один — и как только расстояние сокращается до идеального, Сэм идет в атаку. Он бьет не в лицо и не в грудь, а резко, без замаха обрушивается на колено, вкладывая в этот выпад всю массу своего слабого тела. Дадли просто не успевает среагировать — он вообще не ожидал, что этот заморыш способен на такой выпад. Воздух с хрипом выходит из его легких, и на краткий миг он теряет равновесие. Этого Сэму вполне достаточно. Не давая противнику опомниться, он продолжает атаку: бьет локтем куда дотянется, вцепляется в рукав и тянет на себя, окончательно сбивая центр тяжести. Когда Дадли оседает на колено, Сэм коротким толчком в плечо заваливает его на пол. Громкий, тяжелый удар о доски заставляет комнату взорваться криками, но Сэм уже сверху. Он побеждает не силой, а скоростью принятия решений — не пытаясь «выиграть красиво», он просто жестко давит, пока его не хватают за ворот и не оттаскивают назад. — Ты с ума сошёл?! — визжит тетка, и в ее голосе страха теперь куда больше, чем злости. Дадли тяжело поднимается, припадая на ногу, и смотрит на Сэма уже иначе — без прежней уверенности, с каким-то новым, неосознанным чувством. — Он… — начинает он, но осекается, так и не сумев подобрать слов. Сэм легко вырывается из хватки, поправляет сбитую рубашку и почти лениво бросает: — В следующий раз бей первым.