Alter Arlo / Альтер Арло

ЛОУЭЛЛ       В детстве мы думаем, что смерть — это что-то далекое-далекое. Она не кажется неизбежной, не вызывает тревоги, потому что у нас еще столько времени впереди. Вот только мы упускаем из виду, что время и есть убийца.       Смерть не всегда приходит быстро, и до меня только сейчас начало доходить, что она еще и не всегда заметна. Мы не осознаем, что умираем, потому что признаки не бросаются в глаза. Это не всегда жуткая авария, внезапный выстрел, поставленный диагноз или осознанное решение покончить с собой. Это не всегда что-то очевидное. Не каждый курильщик заболевает раком легких. Не каждый, кто в депрессии, — самоубийца. Не всякий сердечный приступ смертелен, и не всякая автокатастрофа кончается летальным исходом. Кто-то идет на поправку. Кому-то становится лучше. Кто-то благодаря новым обстоятельствам начинает жить заново — но живет же.       А я? Я умирала. И только сейчас начала это понимать.       Какое-то время мне было почти хорошо. Арло накачал меня дурью, выволок из того бункера, использовал мое тело в угоду своей похоти, а потом исчез. Не появлялся так долго, что я успела обжиться в новой клетке. Я больше не сидела на бетонном полу посреди луж собственных нечистот, не слизывала ржавую воду со стен и не отмахивалась от новых демонов, поселившихся в помутившейся голове. Нет. Эта клетка оказалась роскошной. Только вот роскошь, кажется, меня и убьет.       Два месяца я провела в этой комнате. Пол был твердым, но Арло застелил его толстыми пушистыми коврами. Матрас на кровати был настолько мягким, что я утопала в нем. Чистой воды было вдоволь — я могла пользоваться ванной и смывать за собой мочу и дерьмо. Мне нравилась эта комната. Она давала надежду, что теперь все будет не так плохо. Тут даже было окно — с решеткой, конечно, — но через него лился солнечный свет, а ночами иногда виднелись звезды.       Надежда — коварная тварь, потому что, несмотря на перемены вокруг, я оставалась пленницей безумца, который при каждом визите становился кем-то другим. Иногда Арло был нежным, когда насиловал меня. Иногда — грубым. А иногда не насиловал — купал, расчесывал волосы, давал зубную пасту с корицей вместо мятной и кормил такой едой, которая даже в Пайк-Вэлли считалась бы роскошью.       Я привыкла к изнасилованиям. Они перестали вызывать шок, перестали выгрызать душу. Позорно, но я даже смирилась с ними, изголодавшись по любому, пусть временному, общению и физическому контакту, хотя по-прежнему не понимала ни потребностей Арло, ни его целей. Все уже случилось, и разум перестроился, помогая мне отгородиться от боли и сосредоточиться на том, как реагирует тело.       Сначала оно отзывалось только слезами и агонией. Но время шло, личности Арло сменяли друг друга, и тело откликалось иначе: влажностью, жаром, а временами — в особенно паскудные дни — оргазмом. Стыд и самоненависть, которые это вызывало, тоже постепенно притупились. Теперь, если меня накрывал оргазм, я принимала его как подарок.       Теперь мой мир состоял из череды пиков и провалов. Пики — простые вещи: никаких голодных спазмов, чистая кожа, книга в руках, ласковое скольжение расчески по ухоженным волосам и, да, оргазмы. Провалы, по сути, сводились к одиночеству и играм разума. К одиночеству я, кажется, начала привыкать и даже училась ценить моменты, когда оставалась наедине с собой. Но игры разума вели меня к смерти, потому что рассудок хотел верить: эта красивая спальня, солнце в окне и подарки от Арло означают, что он всегда будет обо мне заботиться. Но решетка на окне и замок на двери услужливо напоминали: пушистые ковры и вода из крана — всего лишь украшения в вечной клетке.       Когда они не в клетке, к ним можно прикасаться.       Арло придерживался этого правила всегда, кем бы ни становился. В этой клетке — простите, комнате — он меня не трогал. Мы выходили и шли по коридору в хозяйскую спальню старого дома, уцелевшего с прежнего мира, и только там он позволял себе касаться меня. Только в тех стенах, в той ванной, на той кровати. Арло называл это место игровой. Поначалу мне было неприятно это слово, но я все равно начала его использовать. Правда, спустя несколько дней он перестал так говорить, и я так и не поняла, что это значило.       Я сидела у окна, наблюдая, как на западе садится солнце, с открытой книгой поверх пледа на коленях. Звякнула дверная ручка, но я не оторвалась от снежинки, медленно кружившей за окном. Зима уже подступала, и хотя снег здесь выпадал нечасто, мне вдруг отчаянно захотелось поймать эту снежинку языком.       — Здравствуй, любовь моя, — сказал Арло.       Я улыбнулась. Эта личность мне нравилась. Ее приход означал купание, нормальную еду, приятное общение и какой-нибудь подарок. Я закрыла книгу — «Множественные умы Билли Миллигана» — и посмотрела на Арло.       — Привет, Хани.       Я выяснила, что Хани — это отсылка к мисс Хани из фильма, который когда-то видел Арло. «Матильда». К сожалению, у него была и версия мисс Транчбулл. У Арло вообще было много личностей и убеждений, иногда противоречивших друг другу, но свои имена мне назвали только Арло и Хани. Остальные были молчаливыми, безымянными и появлялись нечасто, но я все равно их любила. Они были моими друзьями, а друзья приглушали одиночество, ненадолго оттягивая мой путь к смерти.       Когда Арло становился Хани, он иногда даже улыбался. Он был красив, как солнечное затмение: от него болели глаза, он оставлял след на сетчатке, но отвести взгляд все равно было невозможно. Я видела его тело уже много раз. Татуировки, шрамы и даже свежие порезы. Он был худым, но мышцы все еще проступали под кожей, а вот глаза часто казались уставшими, и кожа иногда была в пятнах неизвестного происхождения.       Хани носила очки и нитку жемчуга на шее, но в остальном одевалась так же, как Арло: черная рабочая форма, кожаная куртка, только без кожаных перчаток.       — Как насчет ванны с пеной?       Я кивнула, по-прежнему улыбаясь. Ванны с пеной мне нравились, потому что Хани садилась на крышку унитаза и рассказывала истории о своем прошлом. Я не знала, были ли это настоящие воспоминания Арло или выдуманные, но слушать их было интересно, а от присутствия кого-то рядом становилось спокойно. Даже от присутствия Арло с его насилием.       Раздевшись, я устроилась в глубокой ванне с теплой водой, которую Хани, наверное, сначала вскипятила, а потом немного остудила. Она поливала мои волосы водой из кувшина. Вода была моим другом. Капли щекотали кожу, и ощущение от погружения было ближе всего к теплым объятиям, которых мне так давно не хватало. Кажется, об Адаме я уже давно не вспоминала.       — Вот поэтому волки — цари зверей в этих земель, — закончила она с легкой улыбкой.       — Потому что у них идеальная иерархия? — уточнила я. — Забота друг о друге, четкие роли и охотничьи навыки?       — И потому что они едины со своим духом.       Может, в этом и был ключ к выживанию — стать единой со своим духом? Хани много знала о животных, но по ней нельзя было сказать, что она их любит. Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказала, что в прошлой жизни она подкармливала птиц, но никогда не пустила бы собаку в дом. С ней было интересно, потому что говорила она достаточно, чтобы заполнить тишину у меня в голове, но как личность оставалась довольно поверхностной. Немного механической. Будто ее существование сводилось только к тому, чтобы заботиться обо мне, мыть меня и кормить.       — У меня тоже есть дух? — осторожно спросила я, не зная, сможет ли она ответить.       — В каждом из нас живет волк, — сказала она. — Вставай.       Осторожно, чтобы не напугать Хани, опрокинув флаконы с края ванны, я поднялась на ноги и позволила ей укутать меня полотенцем. Она вытерла мне волосы и даже сбрызнула их спреем для легкого расчесывания, а потом проводила к кровати в хозяйской спальне.       Когда они не в клетке, к ним можно прикасаться.       Она вложила мне в руки бутылочку лосьона и велела намазаться, а сама принялась расчесывать мне волосы. Я растирала крем по рукам и ногам, но из-за отрастающих волосков он плохо распределялся по коже. Бритву мне не давали. Волоски у меня были тонкие и светлые, так что заметить их можно было разве что у окна на солнце, но меня это не волновало. Какая разница, гладкая у меня кожа или нет, если моему похитителю на нее ровным счетом наплевать?       — Ты, наверное, проголодалась, — сказала Хани, поднимаясь. — Надень халат, я сейчас принесу ужин. Посидим, поболтаем.       Я снова улыбнулась.       — Спасибо, Хани.       — Не за что, любовь моя.       Запах ужина я почувствовала еще до того, как она вернулась. Я уже поняла, что плита и духовка в этом доме работали на газу, поэтому ими можно было пользоваться даже без электричества. А вот откуда брались продукты, я не знала. Как не знала и того, где стоял этот дом. Холмы за окном были красивыми, но больше я почти ничего не видела — ни людей, ни машин, ни животных. Иногда мимо пролетали птицы, а по ночам мне казалось, что из темноты за мной наблюдают чьи-то глаза, но разглядеть их толком никогда не удавалось.       Накинув халат, я поднялась, чтобы помочь Хани, когда она вошла в комнату.       Она несла сразу два подноса, и я со смешком забрала один из ее рук.       — Ох, любовь моя, — мягко сказала она. — Ты чересчур добра.       Я уже собиралась поблагодарить ее за ужин, но в следующую секунду сердце рухнуло, а по ногам пополз холодный ужас. Мой взгляд метнулся за стаканом, свободная рука дернулась, пытаясь его поймать, — но было поздно. Стакан газировки, которую в наше время уже не достать, качнулся и соскользнул с подноса. Я знала. Знала, что сейчас будет.       Раздастся звон осколков, и Хани исчезнет.       Этот звук был ее спусковым крючком.       Я смотрела на нее, пока стакан летел вниз и со звонким треском не разбился у наших ног. Мелкие осколки впились в кожу, но я едва их ощутила. Страшнее было то, что творилось с лицом Хани.       Ее глаза закрылись, тело застыло, очки сползли на кончик носа. Я глядела и ждала… ждала, ждала, когда эти глаза откроются, молила про себя о какой-нибудь безымянной личности, которая все еще была бы не прочь разделить со мной ужин.       Но меня встретил темный, ледяной взор Арло. И я ненавидела себя за то, что все равно почувствовала радость.       — Арло, — прошептала я.       Он снял очки, спокойно расстегнул нитку жемчуга и положил все на комод. Забрал у меня поднос, поставил рядом с вещами Хани, а потом сжал мой подбородок голой ладонью, вынуждая смотреть прямо на него.       — Когда луна полная, на других охотятся, — заговорил он ровным голосом, дыша мягко и размеренно. — Хочешь быть с ними?       Я понятия не имела, о чем он говорит, но раньше он уже задавал мне этот вопрос. Покачала головой — насколько позволяла его хватка.       — Лоуэлл, я пытаюсь защищать тебя. — Месяц назад он начал называть меня по имени. — Но ты очень усложняешь мне задачу, когда проявляешь неуважение к моему персоналу.       Хани была его персоналом. Его прислугой.       — Я не хотела.       — Тш-ш. — Голос ни капли не напоминал Хани, но он нравился мне больше. Я не хотела задумываться, почему. Наверное, потому что он был настоящим. Честным. — Оправдания — это грех.       У Арло была куча странных правил и обрывков истин, которые имели смысл только для него.       Я уже знала, что извинений он тоже не любит, поэтому просто замолчала и стала ждать его реакции. Пока разные версии этой личности бились друг с другом в темноте его глаз, внизу живота стрельнуло предвкушением. Когда пальцы сжали челюсть сильнее, предвкушение перетекло в пульсирующее желание. А когда вторая рука рванула вперед, развязала халат и распахнула его, я с мерзкой готовностью приняла ту версию Арло, которая явилась мне сегодня.       Жестокого, темного, злого Арло. Арло-убийцу. Того Арло, который вытащил меня из постели и бросил в бункер. Того, кто вогнал иглу в глаз Хэшу, не отрывая взгляда от моего лица. Того, кто оставил меня гнить в железной коробке, среди разлагающихся тел и собственных испражнений. Того Арло, который убил мою мать и оставил на корм воронам.       Со временем я научилась хотеть его именно за эту безжалостность.       Он развернул меня спиной к себе, рывком выдернул пояс из халата и стянул им запястья за спиной. Потом снова повернул лицом к себе. Смотрел. Я глядела в ответ. Ждала.       Его взгляд скользнул вниз, к полу между нами. Безмолвный приказ. Я опустилась на колени, чувствуя, что халат разошелся и больше ничего не скрывал. Арло редко позволял мне прикасаться к нему. Прикасаться разрешалось только ртом и только к его члену, больше ни к чему. Расстегивая штаны, он даже дернулся, случайно коснувшись себя. Арло не любил прикосновений. Даже своих рук. Когда член качнулся перед моим лицом, я подняла на Арло взгляд, ожидая разрешения.       Не прикасайся к Арло, пока он не готов.       Это тоже стало одним из новых правил моей жизни.       — Когда они не в клетке, к ним можно прикасаться, — произнес он, оглядываясь по сторонам. Я следила за тем, как его взгляд блуждает по комнате — отмечает, что планировка другая, кровать правильная, вместо светлых ковров темные, окно выходит на другую сторону. Убедившись, что я и правда нахожусь не в своей клетке, он коротко дернул подбородком, давая разрешение.       Я наклонилась вперед, заглатывая его член, и вдруг вспомнила наш первый раз. Тогда Арло нарушил собственное правило: пришел ко мне в бункер, швырнул меня через всю комнату, а потом сам вынес оттуда на руках. Что в тот раз было иначе?       Арло почти никак не реагировал на минет. Ни стонов, ни хрипов, дыхание ровное, тело не напрягается — разве что в момент первого касания. Я бы даже не сказала, что ему это нравилось, но почему-то ему это было нужно.       Все происходило монотонно, как отрепетированное действие. Со временем я выучила, что затягивает процесс, а что помогает довести его до кульминации быстрее. Арло сам по себе был хаосом во плоти, но на своем стволе требовал размеренности и однообразия: стоило изменить темп, глубину, давление или скорость — и он не кончал. Но если сосать, как по метроному, он достигал оргазма, даже не меняясь в лице.       Я проглотила его сперму, чтобы не раздражать его, и он тут же схватил меня за плечо, рывком поднимая на ноги. Запястья жгло, но терпимо. Сейчас он их развяжет, чтобы привязать меня к чему-то другому. Арло предпочитал трахать меня на кровати, поэтому я удивилась, когда он повел меня к окну.       Там он прижал меня голой грудью к стеклу и встал сзади. Сам при этом остался одет — только штаны спущены и перчаток нет. Похоже, сегодня обнажаться передо мной он не собирался.       — Видишь? — спросил Арло.       Я посмотрела на круглый диск в небе.       Когда луна полная, на других охотятся.       — Да.       — А их видишь?       Их? Я всматривалась в пространство между деревьями, в подножия холмов, в саму темноту, но ничего не замечала, пока где-то в лесу не мелькнуло движение. Я ахнула.       И в ту же секунду Арло загнал в меня член.       — Охота, — сказал он, выходя и снова толкаясь. — Вот от чего я тебя защищаю.       Среди деревьев бежали люди. Дети, подростки, совсем молодые, люди средних лет — все до единого голые.       — Кто это? — спросила я, ударяясь лицом о стекло.       — Приманка.       Для кого?       Внезапно по лесу разнеслись выстрелы и хохот. Голая приманка бросилась врассыпную.       — Охотники?       — Да-а-а, — прошипел он с наслаждением. — Но так лучше. Теперь все иначе. Охотятся дети.       Теперь? И какому ребенку такое понравится? Он что, запугивал детей, заставляя их охотиться на живых людей?       Снова грянул выстрел, и из чащи вырвался крик беспросветного ужаса. Арло хрипло промычал, пальцы впились в мои бедра. Когда жуткий крик захлебнулся бульканьем и хрипом, он застонал громче и начал вколачиваться в меня с бешеной силой. В этот момент из леса выбежал голый молодой парень. В панике он бросился к нашему окну. Арло ухватил меня за волосы и заставил смотреть, не сбавляя темпа. Наконечник стрелы пробил парню лоб и вышел из затылка, а кровь брызнула на стекло прямо у меня перед глазами. Арло торжествующе взвыл.       А я почти ничего не почувствовала.       — Блядь, — простонал он. — Так гораздо лучше.       Его стон резанул по ушам, член вошел так глубоко и резко, что таз свело болью. Он заполнил меня своей мерзкой, извращенной спермой.       Сегодня не будет одной из тех ночей, когда я остаюсь жить на пике оргазма.       Сегодня — провал.       Провал в бездну одиночества, страха и жалости к парню, чье окровавленное лицо сейчас медленно сползало по стеклу, прямо напротив моего.       Так вот от чего он меня защищает?