Неприглядная истина

Незадолго до того, как все началось, Влад понял о себе одну неприглядную истину: ему неинтересны девушки из его маленького городка, неинтересны их тела, спрятанные под красивыми рубашками и цветастыми юбками, неинтересны тонкие запястья, длинные молочные шеи и пухлые губы. Неинтересна выдающаяся под футболкой грудь или длинные волосы, спадающие волнами на плечи. Они все были умны, смешны, находчивы и развиты, но неинтересны ему как партнерши. К собственному ужасу, Владислав обнаружил себя в душной кладовой университета, сжимающим в больших ладонях паренька с курса помладше. Виталий улыбался ему во все тридцать два, обнимал за шею, целовал за ухом и шептал грязные слова, от которых алели щеки. Неприглядность была в том, что в нелегкое время такого рода наклонности воспринимались как грязь, порочные желания и презирались, если не подвергались гонениям и уничтожению. Владу очень не хотелось быть «уничтоженным», но так отчаянно хотелось любви и этого теплого, влажного чувства внутри, что он поддавался своим порокам. Целовал Виталия в ответ, сжимал его бедра, зарывался пальцами в волосы и кусал за шею. Так, чтобы остались едва заметные пятнышки-метки. Он только учился «быть другим», но быстро понял, как доставлять и получать удовольствие. Выучил, от каких поцелуев у него подкашиваются ноги и закатываются глаза. И как именно трогать за волосы парня напротив, чтобы он брал глубже, давился, но не отпускал. Когда все началось, Влад забыл ту «неприглядную истину», до которой дошел в университете. Ему было совершенно не до этого. Вокруг была разруха, кровь и боль. Шумящая в ушах, отдающая в сердце неприятными импульсами, никогда не покидающая голодный желудок. Влад сначала много плакал. По матери, которая погибла от сердечного приступа, когда началась война. По брату, который отправился на фронт еще раньше и пропал без вести, по сестре, которая заболела и погибла. Он знал: виной тому немцы. Наглые фашистские рожи, не знающие пощады и не достойные милосердного отношения. Владислав был жестоким. Сначала, конечно, продолжал плакать, но руки делали, а зубы сжимались. Хладнокровие оказалось приобретенным, а не врожденным качеством. Через год он уже бил почти без разбора. Уничтожал мразь, забравшую его семью и уничтожившую все хорошее, что было в жизни Влада. Иногда вспоминал Виталия — парня из университета, с которым впервые поцеловался. Теплое и светлое воспоминание длилось недолго. На смену ему приходил тот же Виталий, только уже мертвый, сброшенный в братскую могилу и оставленный там, как собака. Фашисты забрали даже то, что ему было не так уж и дорого. Уничтожили тот крошечный островок, который Влад хранил грязной тайной внутри. От ненависти у него болела голова. Влад так же, как много и долго плакал в начале, теперь много и долго ругал немецкую дрянь. За время войны ни разу не поговорил ни с одним, сразу прекращая любые попытки пулями в лоб или в сердце. Так, чтобы больше не встал. А потом, еще через год, когда ненависть поутихла, став просто фоновым шумом в голове, появился Эрик. Этот немец с глупым именем. Влад сначала его не любил, воспринимал таким же уродом, как тех, кто «убил» его семью. Немец, которого почему-то не истребили, как всех остальных, а «перевоспитали». Влад в перевоспитание верил с трудом, но против команды пойти не смог. То ли виной тому были печальные синие глаза, смотрящие с живым интересом и благоговением, то ли агрессивные, жесткие наставления свыше. Владу надлежало присматривать за перевоспитавшимся немцем, а немцу — быть молчаливым «фронтовым уполномоченным» и слушаться приказов. Влад почти сразу понял, что Эрик — совсем не молчаливый парень. Он говорил без умолку, то и дело оглядываясь, будто опасаясь, что кто-то услышит и пристрелит на месте. Влад надеялся, что это будет он сам, но рука почему-то к кобуре не тянулась. Недоверие было ощутимым, витавшим в воздухе и забивающимся в нос, рот и глаза. Влад следил за каждым действием немца, ища повод прикончить. Но повода не находилось. Эрик будто был совершенно чист. Иногда улыбался, отвечая на вопросы Влада. А спустя пару месяцев перестал его даже бояться. И тогда стал еще более болтливым. Эрик рассказал, что фашисты убили его семью. Так просто взял и выложил, будто это ничего не стоило. Рассказал, как сам ненавидел их всех, как сражался нехотя, лениво, а когда появилась возможность — сдался, не желая умирать. Он не хотел быть «как они», отказывался быть жестоким и злым к тем, кто совершенно не заслужил. Идеология показалась ему грязной, мерзкой и совершенно ужасной, и Влада это подкупило. То ли виной тому была страшная усталость, то ли щемящая искренность в глазах Эрика, но он поверил почти каждому слову. Проклял себя сотни раз, что слушает немца, но ненависть сама собой поутихла. Эрик слишком ненавидел то, чем занимались «его». Шел с Владом рука об руку, дышал в затылок и спину, и постепенно Владу перестало быть страшно, что сзади немец. Он прикипел к нему, иной раз оглядывался, проверяя, идет ли рядом Эрик. В присутствии светлой головы становилось как-то проще, легче дышалось. Командование решило, что раз у Влада отлично выходит «надзирать», то Эрик с ним и останется. Только парень был уже и не против. Так привычно стало, обыденно. Будто единственный оплот спокойствия и уверенности в рушащемся, взрывающемся осколками мире. Война продолжалась и была грязной, кровавой и отчаянной. Люди умирали пачками, а Влад и Эрик держались. Сначала просто, сами по себе, а потом друг друга. Светлая макушка всегда была рядом, и Владу было с ним нормально. Эрик оказался полезным. Говорил на почти чистом русском, иногда пропуская в голос акцент, но быстро обрывая сам себя, знал английский, польский. Он оказался очень умным, начитанным парнем, и Влад в какой-то момент, когда не спалось, впервые попросил его рассказать что-то интересное из университета, который Эрик успел закончить до начала войны. Если бы не это все, был бы историком в школе. Рассказы у него выходили на редкость проникновенные, убаюкивающие. В холодной землянке, которую они заняли вдвоем, выполняя очередное поручение, истории оживали, танцевали на стенах в огоньке свечи. Эти мгновения были такими…такими, что Влад ненадолго забывал, кто он и где. И забывал, что рядом с ним тот самый «грязный немец». После всего, что он узнал про Эрика, фашистом его называть не хотелось, да и не подходило вовсе. Эрик будто бы даже больше Влада ненавидел идеологию. Конечно, это внушало доверие. Несколько раз Эрика отправляли с агитбригадой к передовой, и Влад тащился следом. Мог бы этого не делать, но почему-то беспокойство о светлой макушке затапливало, вынуждая плестись позади. Эрик говорил на чистом немецком, да так, что подгибались коленки. Казалось бы, ненавистный язык ненавистных людей, но у него в голосе было нечто такое глубокое, хрипящее, что Влад ненароком заслушивался, а потом ругал себя, презирая. Между ними установилось доверие. Постепенно, по крупицам, но Влад больше не боялся засыпать рядом с ним, не боялся рассказывать о матери, погибшей сестре и о доме. Эрик ругал немцев за то, что лишили Влада всего мира, и Влад верил в то, что в этих словах больше искренности, чем во всей его паршивой жизни. Он рассказывал Эрику о том, как проводил время в университете. Не упоминал про Виталия, боясь, что перевоспитанный немец мог быть перевоспитан настолько, что ориентация Влада станет не просто камнем преткновения, но докладом высшему руководству и концом для него. А еще было страшно увидеть в глубоких синих глазах презрение. Почему-то Влад не мог вынести мысли о том, что получит осуждение там, где раскрыл впервые за пару лет душу и где подавил в себе ненависть, презрение, взрастив понимание и интерес.

***

Очередная землянка распахнула свои «двери», впуская вымокших и уставших мужчин. Влад упал, ушибив колено, и Эрик поддерживал его плечо последние полчаса ходьбы. Непозволительная роскошь: опираться на кого-то, доверяя. Но у Влада не было сил сейчас себя ругать. Эрик под боком был теплым, живым и таким привычным, что внутри все подрагивало. Влад не сразу распознал в этом чувстве то же, что мучило его, когда Виталий в кладовке прижимался своей щуплой грудью к его торсу. От осознания прошибло током, затошнило. Если Эрик не такой, то он доложит сразу. А если такой, то это погубит их. Сомнения раздирали, выжигали внутри все живое, чувствительное. Эрик усадил его на грязные, видавшие виды нары, с уже растрепавшимся еловым лапником. Влад кивнул благодарно, откинулся на спинку и бросил долгий, изучающий взгляд на светлую макушку напротив. За последние месяцы, проведенные в строгой дисциплине, иногда голоде и холоде, его лицо стало более вытянутым, острым. Эрик брился так часто, как мог, хотя бородка у него была совсем светлой и не раздражающей. Щетина к утру уже отросла и наверняка кололась. От этой мысли Владу захотелось ударить самого себя прикладом. «Что за дурость, блять?», — пронеслось в голове колко, зло. Немец отвернулся, занялся печкой-буржуйкой. Влад украдкой поглядывал на скрючившуюся спину, уверенные движения и то, как Эрик отбрасывал лезущие в глаза пряди. Чиркнул один, другой, третий раз, но пламя никак не хотелось разгораться. — Боже, дай сюда, — Влад встал, крякнув. Колено неприятно хрустнуло, и Эрик тревожно взглянул на ногу своего надзирателя. Прикусил губу, промолчал. У Влада все получилось с первого раза, как и всегда. Спустя пару минут землянка заполнилась теплом. Запахло жженными ветками, листьями. Эрик устроился в другом конце землянки. Влад видел, как тот подрагивал от холода. Вспомнилось, как они едва не вымокли в сраном ручье, спрятавшемся за кустарниками в углублении. Там Влад и упал, промочив только ткань на колене, а Эрик вступил прямо в журчащую воду, и сапоги намокли. Одет немец был совершенно неподобающим образом, о чем Влад сообщил ему сотни раз, но Эрик только отмахивался. Теперь же солдат дрожал. — Холодно, а, Эрик? — насмешка получилась злее, чем Влад хотел. Последнее время все его действия в адрес Эрика получались более яростными, колкими. Виной тому было то странное сосущее чувство внутри, заставлявшее выпускать когти и ощетиниваться. — Нормально, — Эрик буркнул с акцентом, отворачиваясь. Не хотелось смотреть на злые искорки в карих глазах. Эрика уже успели научить, что он заслужил. Да парень и сам прекрасно понимал, чего стоит всему отряду держать себя в руках: немец есть немец. Он ненавидел режим, сделавший его монстром в глазах хороших людей, в глазах Влада. — Садись поближе, погреемся вместе, — Влад сам не понял, почему это сказал. «Бля, да хватит…», — уговаривал сам себя, отодвигаясь и освобождая место для Эрика. Светлая макушка оказалась совсем близко. Влад чувствовал, как Эрик пахнет собой, а еще потом, влажной землей и елью. Они прижались друг к другу плечами, наконец замолкая. Прислушивались к треску деревяшек, заброшенных в печь, и к шуму снаружи. Тряслись, боясь, что начнется очередной обстрел или в землянку кто-нибудь ворвется. Война сделала их боязливыми, дрожащими и почти жалкими. Эрик едва смог побороть адский страх смерти. Говорил все, что ему скажут, подчинялся каждому слову и приказу, только бы остаться живым. Как же он ненавидел фашистскую мразь, виновную в этом. Говорил, говорил и говорил это снова и снова, но почему-то все вокруг верили не до конца. Знал, что никогда не добиться расположения. Даже если он и впрямь поменялся, «перевоспитался», как говорил Влад, его все равно ненавидели. Плевали в след, осуждали за спиной, искали подвох в действиях и ждали, когда смогут уличить в предательстве, чтобы застрелить. — Влад, — Эрик подал голос, отчаянно боясь, что даже простым именем выведет своего напарника-надзирателя из себя. — Чего хочешь? — Влад прижался теснее, и у Эрика сердце зашлось в безумном ритме. Последние несколько дней он только и думал о том, что разрослось жутким, липким чувством в груди. — Ты мне тоже не веришь, да? — в голосе прозвучала почти детская надломленность, отчаяние. Влад развернулся, поймал взгляд светлых Эриковских глаз. — О чем ты? — в голосе проступили знакомые ледяные нотки, и Эрик мысленно обматерил сам себя. По-русски, как научился здесь, в компании Влада. — О «перевоспитании», — он сделал руками кавычки. — Я знаю, что никто до конца не верит, что я антифашист. Но я им и был. Влад слушал, не перебивая. Замер, ощущая тепло тела рядом, этот раздражающе-привычный запах. Захотелось пожевать махорки или прикурить. Последняя сигарета разошлась на двоих с утра. — Мама меня не так воспитывала, знаешь. Как только все началось, я для себя понял, что никогда не поддержу этих мерзких идей. Призвали, к сожалению, отправили пушечным мясом, а я пошел. Дурак был, боялся за мать и отца, а их убили еще за неделю до призыва. Потому что евреев прятали, потому что никогда эти идеи не поддерживали, а открыто ненавидели, — в голосе Эрика всего на секунду зазвенели слезы, и Владу стало не по себе. Слишком тронуло, и это раздражало. — Ты все равно немец, вот и ненавидят, — Влад пробурчал тихо, сам себе. Эрик услышал, глянул в теплые карие глаза. — И ты? — отчего-то сердце билось быстрее, а пальцы дрожали. Землянка нагрелась, а тепло тела рядом согрело, но дрожь никуда не ушла. — И я. Вы убили мою мать, сестру, наверное, и моего брата. Как мне еще относиться? — Эрика слова задели. Он не показал, но Влад мог поклясться, что в светлых глазах что-то треснуло. Солдат отодвинулся, поджал губы и уставился на огонь. — Если бы я мог, я бы расправился с каждым, кто это сделал, понятно? Я ненавижу то, чему учит сейчас Германия и он, — имя Эрик не произнес. — Да какая уже к хуям разница, а, Эрик? Они уже трупы, и ни моя, ни твоя жалость не помогут, — грубо оборвал Влад, отворачиваясь к стене. — Просто не хочу, чтобы ты меня ненавидел, — эти слова отпечатались внутри Влада болью, отчаянной тоской и щемящим, жутким чувством. Влад больше ничего не сказал. Не повернулся, не взглянул. Если бы он это сделал, то увидел бы, как Эрик смотрит. И понял сразу, что тот его не сдаст. Потому что сам такой же, потому что от чувств к Владу его трясет. Ближе к утру Влад проснулся, и увидел, что Эрик сидит на наре у двери. Смотри почти не мигая в небольшое оконце, убеждаясь, что они в безопасности. — Караулишь? — Влад усмехнулся, встал и, повинуясь странному порыву, подсел рядом. — Поспи, а я посторожу. Ты же и вчера не спал. Эрик вздрогнул, когда плечо Влада коснулось его собственного. Это казалось таким правильным, таким ценным и искренним. Из груди вырвался усталый вздох. — Не нужно, отдыхай, — Эрик ценил его больше себя. Это стало странным открытием, глупым пониманием, пришедшим к нему парой дней ранее. Он так сильно хотел, чтобы Влад увидел в нем человека, услышал, что тот на его стороне, что ценил его больше себя и заботился. Криво, косо, как умел. — Я тебя не ненавижу, Эрик, — Влад коснулся спины солдата в дружеском, поддерживающем жесте. Удержал самого себя от отчаянного желания провести ладонью выше, зарыться в светлые волосы на затылке. Как же давно у Влада не было близости, и как же он по ней скучал. — Спасибо, — голос немца прозвучал глухо, разбито. Он повернулся, уставившись своими светлыми, похожими на льдинки глазами. Они несколько мгновений смотрели друг на друга не отрываясь, и в голове у Влада крутилось только бешенное: «блять, блять, блять». Эрик был слишком близко, смотрел побитой собакой и внутри просыпалось отчаянное желание его прижать к себе. Что за хуйня? — Прости, если сможешь, не убивай меня за это, — слова сорвались с губ Эрика, разрушив тишину. Неловкие, скомканные. Влад не сразу понял их суть, а когда сообразил, Эрик уже приблизился к нему, заглядывая в шоколадные глаза. Влад почувствовал, как немец напротив дрожит. — Чего бля…? — Эрик не дал ему закончить. Прижался к губам робко, осторожно, будто боясь разбить. Влад сначала опешил. Позволил несколько мгновений чувствовать потрескавшиеся губы на своих, а потом отстранил Эрика с силой. — Прости, прости, — Эрик забормотал сначала на русском, а потом перешел от волнения на немецкий. Влад тряхнул его хорошенько, приводя в чувство и заставляя замолчать. Щеки у парня раскраснелись, глаза заблестели, став еще больше похожими на льдинки. — Если кому-то расскажешь, я собственноручно тебя убью, понял? — Эрик кивнул, и Влад потянул его за грудки на себя. Прижался губами к губам солдата. Получилось отчаянно, совсем не нежно. Влад пил его, будто пытаясь выжать досуха. Успокоить наконец свою израненную и требующую ласки душу, утихомирить сердце. Эрик отвечал. Жадно, будто все время только этого и ждал. Влад вцепился пальцами в светлые волосы, наконец запустил руку в короткие кудри на затылке и сжал, фиксируя голову Эрика. Когда парень напротив застонал в поцелуй, у Влада поджались пальцы на ногах. Руки Эрика нашли спину Влада. Гладили, сжимали, цеплялись за неё, ища опоры. Они оторвались друг от друга, когда кончился кислород. Раскрасневшиеся, с влажными губами и блестящими глазами. — Бля, что это было, — Влад знал, что. Просто вопрос вырвался сам собой. — Теперь точно пристрелишь? — Эрик хихикнул, прижался лбом к плечу Влада, расслабляясь. Солдат, ни на секунду не задумавшись, прижал парня к себе. — Обойдешься, — прошептал в макушку, вдыхая запах волос и самого Эрика. «Ну и хуйня», — мелькнуло в голове, скрылось за поволокой желания и возбуждения.

***

После той ночи они не говорили ни о поцелуях, ни о жадных пальцах, забирающихся под одежду и царапающих живот, пресс и спину. Они не говорили о блестящих глазах, о влажных губах и теплых языках, изучивших рты друг друга вдоль и поперек. Молчали о зародившемся всепоглощающем чувстве. Эрик хотел бы обидеться, потому что чувства переполняли, щемили в груди страшной болью, но не мог. Смотрел на Влада, как щенок на косточку, с обожанием и восторгом. Влад каждый его взгляд ловил. И от них, вопреки здравому смыслу, становилось теплее. Разговоры стали длиннее, а доверие — крепче. Влад опирался на Эрика, когда снова упал и повредил лодыжку, а тот подставлял плечо с готовностью и с любовью смотрел в шоколадные глаза. Щенячья преданность отзывалась внутри задорным писком. Они обсуждали время до войны. Пару раз перекинувшись мыслями о том, как сильно ненавидят фашистов и то, что случилось, углубились в истории, происходившее с ними в прошлом. Эрик рассказывал про свой университет, то и дело переходя на тягучий немецкий, когда не мог вспомнить нужное слово. Сразу он очень боялся говорить с Владом на родном, а потом как-то само собой случилось, и солдат его не пристрелил и даже не отругал. Влад не признавался, но ему нравилось, как звучал голос Эрика, когда тот бормотал проклятия на немецком или спешно шептал «jetzt, jetzt» , вспоминая нужное русское слово. Через пару недель после поцелуя Влада ранили. Несерьезно, можно сказать, просто царапина, но Эрик держался рядом и почти не отходил. Не как любовник, парень или член семьи, а просто как товарищ. От ласковых слов, сказанных в моменты, когда Эрику казалось, что Влад спит, кружилась голова и бежали по спине мурашки. Эрик спас его. Не потому, что помог залечить царапину, а потому что через пару дней, когда отряд Влада попал под обстрел, и почти все погибли, Эрик не дал солдату пустить себе пулю в висок. Влад уже давно хотел покончить со всем. Сначала его ранили известия о том, что брат все-таки числился в списках погибших, потом была годовщина смерти матери и сестры, а потом — гибель отряда. Ему осточертела война, осточертели руки, по локоть залитые кровью. Он шептал «заебало», позволяя Эрику держать себя в руках и качать, будто ребенка. Эрик в один из дней, когда Владу было особенно хуево, заснул всего на пару мгновений, а солдат уже потянулся за пистолетом и засунул дуло себе в рот. Еще пара секунд — и мозги разлетелись бы по палатке, в которой они кантовались, но Эрика будто разбудило нечто мистическое, и он успел выхватить пистолет. Владу казалось, он никогда не сможет забыть эти синие глаза и лицо, искаженное таким ужасом и болью, что хотелось выть. — Ты что, блять, Влад? Bist du verrückt geworden ? — от волнения Эрик переходил на немецкий, а в голосе звенели слезы. Рыдания почти прорвались, но Влад перехватил Эрика, прижимая к себе покрепче и заплакал первый. Сильный мужчина, пообещавший себе до конца войны не проронить больше ни слезинки, мочил ночную рубашку Эрика солеными каплями. Немец гладил его по затылку, прижимал к себе и шептал на своем, родном, какие-то утешительные слова. Влад не понимал, но интонация, с которой Эрик говорил, не оставляла сомнений в теплоте слов. Потом, когда Влад наконец встал на ноги и, как сам называл, «перестал ныть», он таскался за Эриком на все задания. Не столько от скуки, сколько из странного, иррационального предчувствия, что если не будет рядом, то случится что-то плохое. Внутри буквально сиренами кричали былая ненависть и солдатская настороженность. Эрик все еще был немцем, которого Владу стоило бы пристрелить, но волнение за светлую макушку просыпалось и грызло внутри червем. Ураган чувств заставлял еще больше злиться, но теперь Влад не грубил и не ерничал. Не мог. Не после того, как Эрик спас его. Когда Эрик слишком громко говорил по-немецки в присутствии «чужих», Влад все равно не сдерживался и жестко обрывал его. Хватал выше локтя и шипел ядовито: «ты оборзел? Говори по-русски». Эрик только кивал, едва заметно скривившись от нажима сильных Владовских пальцев. Еще через несколько дней их перебросили в деревушку, где обещалась относительно спокойная ночь. Влад почему-то дрожал от одной мысли, что они окажутся рядом. Слишком близко, слишком интимно. Так, как в землянке, когда нестерпимое желание поцеловать Эрика поглотило разум. Немец смотрел на него так, будто читал, как открытую книгу. Будто видел, что Влад представляет и о чем думает. На фоне нестерпимой боли сражений, окрашенной кровью земли, забивающейся в нос и под ногти грязи, эта ночь обещала быть оплотом спокойствия и тишины.

***

Маленькая комнатка в заброшенном здании, кажется, больницы или гостиницы, встретила Влада и Эрика пылью, запахом заплесневелого хлеба и ощущением звенящей покинутости. Командование определило им одну комнату, строго-настрого наказав Владу «быть бдительным» и следить за Эриком хотя бы вполглаза. Доверие к немцу было таким хрупким, что, казалось, подуй в его сторону — и рассыплется. В центре комнаты была кровать. Одна единственная, она была с настоящим матрасом, каким-то пожухлым постельным бельем и даже подушкой. Влад присвистнул, указывая подопечному-напарнику-пленному на деревянное изголовье. — Нам несказанно повезло, а, Эрик? — парень кивнул в ответ, располагаясь на небольшом диванчике с выцветшей обивкой, вылезшими пружинами и слоем пыли. Сумки побросали в углы, под подушку спрятали один-единственный пистолет на двоих. Перекусили оставшимися сухпайками и хлебом, разделив в привычной манере буханку на двоих. Последние месяцы с едой было туго, и Влад привык делить еду с Эриком. Сдохшим немец ему уж точно не нужен был. Во всяком случае, именно так Влад пытался себя оправдать. Сбросив ненужные вещи, скинув слой пыли с кровати и перевернув подушку «для надежности», Влад уселся. Под мощным телом скрипнули пружины. Солдат бросил взгляд в сторону Эрика, все также сидевшего на потрепанном диване. — Караулить не нужно, наверное, — Влад задумчиво почесал подбородок, уколовшись об отросшую щетину. Эрик вскинул голубые глаза, чуть наклонил голову. — Мне нетрудно, — Эрик уже готов был отвернуться, но что-то в том, как Влад обреченно вздохнул и нахмурился заставило замереть. — Иди сюда, — он хлопнул по свободному месту на кровати. Эрик вздрогнул. Тихонько выругался на родном. — Я на диване, все хорошо, — попытался натянуть ухмылку. — Эрик, не беси меня, блять, иди сюда, — немец наконец «отклеивается» от дивана. Осторожно ступает, смотря на Влада своим дебильным взглядом «можно?». Обычно Эрик был язвительнее и насмешливее, но в тишине заброшенной комнаты в нем проснулось что-то трогательное, почти детское. Эрик устраивается на кровати, сбросив сапоги. К Владу почти не приближается, оставаясь на почтительном расстоянии. Он помнит, что после той ночи в землянке вопрос никогда больше не поднимался. Списывает поступок Влада на сумасшествии и благодарит солдата за то, что тот его не пристрелил за вольность. — Ну что ты как не родной, вместе ведь теплее, — Влад подвигается сам и ощущает кожей, как немец вздрагивает, а его голое предплечье покрывается мурашками. Улыбку Влад прячет, чуть отвернув голову. Ему нравится, как Эрик реагирует. Нравится, что он не один мучается от этого глупого, ненужного и совершенно несвоевременного чувства внутри. Они укладываются, прижавшись друг к другу плечами, но сон не идет. Влад ловит себя на том, что никогда бы в жизни не подумал, что будет лежать рядом с чертовым немцем и подстраивать свое дыхание под его. Неосознанно. Просто так, будто случайно. — Влад, — Эрик подал голос, и Влад испугался, что тот прочитал его мысли. Увидел самую большую слабость, возникшую на пепелище. — А ты думал, что будешь делать после войны? Вопрос застал его врасплох. Влад совершенно не думал об этом. Сначала запрещал себе, потому что война только началась и совершенно не собиралась прекращаться. Становилась все более кровавой, жуткой. Потом запрещал, потому что у него больше не было дома, не было матери, сестры и брата. И в конце концов эти мысли перестали приходить. Было только сейчас, и никакого «потом». — Нет, — честный и совершенно неядовитый ответ выбивает Эрика из колеи. Влад спешит исправиться: — А что, хочешь предложить мне что-то? У Эрика перехватывает дух всего на секунду от этой наглой интонации. Для Влада все игра и ерничество. — Нет, просто, — он выругивается на немецком, отворачивается. — Ничего, забудь. — Ну уж нет, — Влад поворачивается к спине Эрика, давит на плечо немца, заставляя перевернуться обратно. Когда солдат починяется, они оказываются чертовски близко, и Эрик рефлекторно облизывает губы. Влад чувствует, как тепло разливается внизу, скользит по животу к паху. — Да что? Ты все ерничаешь, а я серьезно спросил, — Эрик звучит почти обиженно, а Влад почти покупается на это. — Караул, обидел немца, — в Эрике вспыхивает злоба мгновенно. Он поджимает губы, осознавая смысл сказанного. Горькая правда: для Влада он всегда немец. — Ай, иди в пизду, Влад, Ich möchte, dass Sie mich als Mensch betrachten , — Эрик не просто отворачивается, а скользит в сторону края кровати, намереваясь уйти. Раз Владу так плевать, то ему — и подавно. — Переведи, — Влад вспыхивает мгновенно, реагируя на речь. Хватает Эрика за руку, не давая далеко уйти, и садится на постели. Эрик вскидывает голову, сталкивается с солдатом напротив взглядом и смотрит уверенно, с вызовом. — Сказал отъебаться, — маты Эрик выучил в первые дни, и Влад усмехается, все-таки расслышав акцент. — Охуенно смешно. Эрик дергает рукой, намереваясь вырваться, но Влад тянет на себя. То ли поза неудачная, то ли Влад слишком сильный, но Эрик падает на скрипучий матрас близко-близко к солдату. — Ты стал таким смелым, — Влад улыбается, в голосе снова ни намека на злобу. — У тебя учусь, — Эрик крутится в руках Влада, все еще пытаясь выбраться, но у него не выходит. Солдат прижимает его крепче, приближая их лица слишком близко к друг другу. Время, взрывы где-то вдалеке, стрекотание цикад в ночи и все вокруг становится эфемерным, тягучим. Они будто замедляются, пока остальной мир бежит галопом вперед. Влад его целует. Не так, как в первый раз в землянке. Осторожности и нежности в поцелуе мало. Он пьет его, будто боясь никогда не утолить жажду. Эрик пару раз недовольно стучит Влада по груди кулаком, а потом обмякает и прижимается наконец еще ближе. Углубляет поцелуй сам, пуская язык русского солдата в свой рот, облизывая его губы, зубы и небо в ответ. Они отрываются на пару мгновений, потом снова прижимаясь. С характерным стуком цепляются зубами, но не обращают внимания. Поцелуй другой: тягучий, медленный, будто в запасе все время мира. Влад скользит рукой по телу Эрика, горячими пальцами проникает под рубашку и стонет немцу в рот. Как же ему, блять, этого не хватало. Эрик отстраняется сам, позволяя себе пару мгновений насладиться растрепанным и зацелованным видом его любимого солдата. — Так ты, оказывается, опытный парень, — немецкие губы трогает усмешка, и Влад отвечает на неё улыбкой. — Ага, и ты тоже. Так вот чему учат в германских университетах? — смешок получается теплым, нежным и таким звеняще-родным. — Я самоучка, — Эрик больше не терзает губы Влада. Оттягивает ворот солдатской рубашки, припадает губами в коже на шее. От Влада пахнет потом, потому что полноценное мытье в последний месяц стало роскошью, махоркой, потому что он зачастил жевать её, и хвоей, потому что слишком часто валялся в этой рубашке на еловом настиле. — Эрик, если кому скажешь, — Эрик отрывается, кидая злобный взгляд, предостерегая, — что так умеешь, то я тебя убью. Только мне стоит знать, Junge . Влад раньше никогда на немецком не говорил, и слова пробуждают в Эрике что-то новое, необузданное. — Как ты меня назвал? — Эрику отчаянно хочется, чтобы Влад повторил. И он повторяет, целуя своего немца в нос. Парень плавится в руках, тянется к шее Влада, снова и снова облизывая, прикусывая и снова облизывая. — Больше немецких не грубых слов не знаю, прости, — Влад тянет лицо парня за подбородок, прижимается к влажным губам, сминая, подчиняя и балуя легкими, едва ощутимыми прикосновениями языка. Дразнится, сжимая в руках тело солдата, забираясь двумя руками туда, где горит от возбуждения кожа. — Ничего, ты мне нравишься и когда говоришь на русском, — признание срывает Владу крышу, и он скользит теплой ладонью в штаны Эрика, к паху. Сжимает его там, вырывая первый несдержанный стон. Они не решаются заниматься «привычным» сексом, но Влад настойчиво тянется к спрятанному за бельем члену, обхватывая и заставляя Эрика мелко подрагивать от каждого движения. Эрик снимает с Влада рубашку, целует его шею, плечи, руки, грудь. Носом ведет по дорожке волос, уходящей под солдатские брюки. Влад позволяет раздеть себя полностью, задыхаясь от влажных поцелуев и тая под прикосновениями подрагивающих пальцев. Эрик сосет, лижет, заглатывает и отпускает, шепча в «перерывах» слова на немецком, а Владу так хорошо, что закатываются глаза и из груди рвутся прерывистые вдохи-стоны. Он зарывается пальцами в светлые кудрявые волосы, делает несколько долгих, глубоких толчков, не отрывая от лица Эрика глаз. Первая встреча заставила его ненавидеть эти льдинки, а сейчас Влад не мог налюбоваться, насмотреться на своего немца. «Свой», — слово резануло внутри, заставляя сердце заходиться бешенным ритмом. Ему нравилось, что Эрик свой. Только его. Влад доходит до пика сам, а потом опускается между ног Эрика и повторяет за ним то, что случилось парой мгновений ранее. Немец полностью переходит на родной язык, запрокидывая голову и постанывая в тишине комнаты. Так хорошо ему не было несколько лет. Так правильно, нужно. Они лежат на кровати, переплетясь ногами и прижимаясь голыми торсами друг к другу. Влад перебирает волосы Эрика, прислушиваясь к его дыханию. Знает, что немец не спит, переваривая происходящее. Не может поверить, что раскрылся перед ним настолько, и отчаянно боится, что миг окажется сном. — В университете был парень, Виталий, — Влад подает голос тихо-тихо, боясь спугнуть трепетный и нежный момент. — С ним все было как-то, не знаю… неправильно что ли. Я чувствовал себя таким грязным, порочным. Эрик поднимает голову, уставляясь на Влада своими глазами-льдинками. Молчит, давая парню высказаться. Водит пальцами по его груди, вырисовывая узоры. Прислушивается к шелесту ветра за окном. — Мы целовались в кладовках, потрахались пару раз в его дорогущей квартирке. Он был…не странным, но не таким. Не таким правильным и подходящим, наверное. Рядом я ощущал себя странно. — И чем все кончилось? — Эрик прижался теснее, ближе, будто боясь, что Влад испарится или перестанет говорить. — Началась война, и немцы его убили, — Влад закрылся, договорив последнюю фразу. Эрик поймал подбородок парня пальцами, заставляя смотреть на себя. — Ты его любил? — Нет, — ответ сорвался с губ слишком легко. Будто Влад уже знал, что такое любить, и Виталия к этому чувству не примешивал. — Хорошо, — Эрик оставил почти собственнический поцелуй, от которого разошлось в груди тепло. «Бля, как же я влип», — пронеслось шальной мыслью в голове Влада, прежде чем он закрыл глаза, подставляясь под поцелуи немца. Своего немца. Когда Эрику показалось, что Влад уснул, он потерся щекой о его грудь, изнывая от тоскливого чувства, что все не вечно и ночь скоро кончится. Шепот на родном языке сорвался с губ: — Ich liebe dich, Vlad. So sehr. Wenn dir etwas zustoßen würde, würde ich es nicht überleben , — слова выходили хриплыми, вымученными. У Эрика защипало глаза от мысли, что он признается так легко, просто. И не какому-то парню, а бывшему врагу. Тому, кто ему не доверял месяцами, ища повод убить. — Du bist in meinen Gedanken, in meinem Herzen, überall. Ich werde mein Leben nach dem Krieg mit dir verbringen, wenn du es zulässt . Влад шевельнулся, и Эрик притих, боясь разбудить. Положил голову на теплую грудь, прикрывая глаза, растворяясь в биении сердца.

***

Следующие недели были утром и днем грязными, кровавыми и полными боли, а по ночам — откровенными, жадными, иногда нежными. Влад рассказывал о себе все, что только мог вспомнить. Вспоминал, как проводил время с сестрой до войны, рассказывая Эрику со слезами на глазах об этом. Возрождал в памяти обучение в университете, старых приятелей и самые интересные моменты, которые успел прожить перед тем, как рухнул мир. Эрик больше не трясся в присутствии Влада, во всяком случае, если так и было, то уж точно не от страха. Рассказывал много о себе, наконец доверившись настолько, чтобы упомянуть: в родном немецком городке у него осталась двоюродная сестренка, и если с ним что случится, то ей нужно будет сказать. Влад едва удержался, чтобы не разрыдаться. Позволил себе всего на миг, но представить, как они вместе с Эриком после войны нашли бы её и порадовали хорошими вестями: брат выжил. Влад прижимался к нему теснее, ловил запястья в цепкий капкан, не отпуская дальше пары шагов. Он стал дышать Эриком, а Эрик — им. В грязном, израненном мире нашлось что-то такое, от чего сердце билось быстрее, а внутри разливалось тепло. Влад наконец рассказал Эрику о том, почему так часто спотыкался и нуждался в поддержке. Больные колени могли бы стать его крестом, но в условиях начавшейся войны выбирать не приходилось. «Терпи, солдат, нам нужны бойцы», — хором повторяли вокруг, и Влад терпел. Сжимал зубы, прикусывал губы и терпел, когда все внутри ныло и ломалось. Еще до войны врачи предупредили, что излишние нагрузки приведут к полному стиранию суставов и инвалидной коляске. На войне выбирать не приходилось. Эрик слушал, сжимая ладонь Влада в своей, а потом делал ему массаж коленей. Как умел, обходясь излишне бережно и нежно, но становилось полегче. В ноябре мир рухнул. Несколько человек, включая Влада и Эрика, направили в разведку для проверки информации о немецких диверсантах. Все по привычным, отточенным схемам. Эрик, как знаток языка и лицо, которому уже начали верить. Влад и парни — как сила, способная зачистить территорию или взять пленных. Неразбериха началась в тот момент, когда один из парней подорвался на мине. Ужасное, страшное зрелище, от которого Влада затошнило. Все закрутилось, завертелось. В ушах звенело, сердце заходилось в бешенном ритме. Он искал глазами Эрика, но появились враги, и пришлось отстреливаться, убегая. Владу казалось, что под ногами разверзся ад. Кровь заливала лицо, и парень не знал, откуда она. Все так же искал Эрика, в какой-то момент поймав себя на том, что раз за разом выкрикивает имя. Пахло кровью, порохом и ужасом. Нечеловеческим страхом, перемешанным со смертью и пылью. Влад пришел в себя в импровизированном лазарете. Саднило лицо, болели колени и нестерпимо звенело в голове. Рядом был командир, и Влад потянулся вперед, надеясь встать. Его опустили обратно, приказав не дергаться без нужды. — Что случилось? — в груди ныло, легкие горели огнем. Командир нахмурился, присел на свободную койку справа. В палатке пахло йодом, спиртом и смертью. — Группа попала в засаду, — голос звучал словно через толщу воды. Владу пришлось напрячься, чтобы расслышать. — Семенов подорвался на мине, Ильина и Терешева убили. Ты контужен, а Польченко остался без ноги. Соколов пропал. Влад прикрыл глаза, переваривая. Все знакомые, привычные лица — погибли. Он знал подорвавшегося паренька по тому, как тот красиво рисовал на обрывках бумаги угольками. Двух других веселил шутками, когда группа отправлялась на другие задания. У Польченко были красивые ноги, а теперь… Соколова он знал как нелюдимого, агрессивного и тихого, но погибшие парни с ним дружили. Одного имени Влад не услышал, и шумно сглотнув, подал голос: — А немец? Тоже убили? — слова прозвучали глухо, отчаянно. Только бы жив, только бы рядом. Взгляд командира был тяжелым, нечитаемым. Он скривился, задумавшись об Эрике, — Влад это отчетливо увидел. Нестерпимо жгло правый глаз. Влад схватил капитана за рукав, ощущая, как дрожат пальцы. Пожалуйста, только бы не в списках погибших. — Не было его там. Не нашли, Влад, ушел со своими, наверное, — Владу хотелось вскрикнуть, возразить. Эрик всех их ненавидел, блять, как такое возможно? Слова складывались в предложения, но смысл ускользал от Влада. — Что? — задрожала нижняя губа, и Влад прикусил её больно, до крови. Да почему так жжет лицо? — Предал он нас всех, сука, что за вопросы? — перед глазами у Влада поплыло. Сначала возникло улыбчивое, светлое лицо Эрика. Потом кровь, крики, облако пыли и ошметки плоти. Не мог, ну не мог же… — Он перевоспитанный, командир, это ошибка, — Влад постарался сказать так, чтобы голос звучал строго, чтобы казался ледяным. Командир покачал головой, презрительно сплюнув на землю. — Он немец, — жестко оборвал, вскидывая руку. Владу захотелось откинуться на импровизированную подушку и зарыдать. Да как же так, бля? — Переученных нет. Ты это прекрасно знал. Или повелся на речи, доверился? Влад знал, что в отряде к Эрику относились плохо. Знал, что никто не верил его немцу до конца. Ему и не нужно было, а теперь… теперь опускались руки и слезились глаза. — Нет, — голос прозвучал глухо, совсем чужим. — Доказательства будут, Влад, уж поверь, — командир наконец ушел, оставляя «выздоравливать». Владу нестерпимо хотелось скулить. Свернуться калачиком, закричать или забить кулаками об пол. Только бы дурацкое чувство прошло. Неделя выздоровления стала адом. Влад узнал, почему так пекло лицо. Его красивое, мужское суровое лицо пересекал теперь уродливый шрам. Командир сказал, что и шрам — вина Эрика. Сказал, что тот общался с диверсантами, что сдал группу, поэтому хорошие парни погибли. Влада тошнило. После каждого такого разговора он выбегал из палатки-штаба и блевал, скрючившись над землей. Уродливый шрам в эти минуты начинал печь. Влад не знал, что его убивало больше. То, что ему не хотелось первые дни даже думать о том, что Эрик предатель, или то, что тот им оказался. Владу было нестерпимо больно от «пресловутого» разбитого сердца. Эрик, грязный немец, которому Влад доверился, ушел и забрал его внутренности с собой, оставив зияющую пустоту на их месте. Отряд шептался, переговаривался, и Влад срывался на крик. Стал агрессивнее, злее. То ли виной тому было внешнее уродство, которое он хотел подтвердить и чернью внутри, то ли просто не мог выдержать чувства, рвущиеся из всех щелей. — Ублюдок, дрянь, мразь, — он рыдал, когда оставался ночью один, когда никто не слышал, а в голову снова и снова лезла светлая макушка и глаза-льдинки, — я тебя найду и убью, сука. И Влад правда пообещал себе: найдет и уничтожит. Растопчет, сожжет, разломает. Сделает все, чтобы Эрик напоследок почувствовал ту же адскую боль. Еще через неделю Влад смирился с тем, что любил Эрика. Любил так нежно, трепетно и бережно, что потерял бдительность. Он возненавидел себя за то, что доверился дряни, а Эрика — за то, что тот обманул его. Неужели нет никакой сестры, нет никакой погибшей семьи? Все это время он собирал информацию, так любезно поданную Владом на блюдечке? Видел блядские планы, выложенные Владом на стол, слушал приказы и тактики. Владу хотелось рвать на себе волосы и скулить. Бесконечно, ни на секунду не умолкая. — За что, сука, почему ты? — вопросов становилось все больше, а за ответами Влад вознамерился выйти чуть позже. Война подходила к своему концу. Это чувствовалось в воздухе, в ожесточенных лицах вокруг, в плещущейся в глазах надежде. Владу было насрать, что там будет после. Он задался одной единственной целью, и, услышав в одной из деревень о прячущемся в лесу немце, наконец мог найти свое успокоение. Любезную подсказку дала бабуля-сплетница в одной из деревень. Влад повадился помогать ей то с водой, то делался едой, и она в ответ «по секрету» рассказала, что внучка её маленькая видела парня-немца. Она пожалела, никому не сказала, да и парень маленькой девочке рыбы дал, спасая тем самым семью от очередного голодного дня. Известия стали наваждением. Отряд засел в деревне плотно, и Влад, улучив момент, вышел на свою личную «охоту». Никто особо не останавливал, да и солдат не послушал бы. Все померкло на фоне необузданного, отчаянного желания найти Эрика и отомстить за разбитое сердце, за пролитые слезы и уродливый шрам, делающий Влада жутким, неприятным.

***

Слухи не врали. Он нашел следы в небольшой землянке, скрытой под мхом и еловыми ветками. Следы жизни, чьего-то присутствия. А, если верить той бабке, то присутствия светловолосого худого немца с острыми скулами. Влад каждый день закрывал глаза и видел этот образ во сне. В укрытии Эрика не оказывается. Печка-буржуйка еще дышит остатками тепла, и Влад чувствует, что уже рядом. Вот-вот — и найдет Эрика. Уничтожит, порвет, растопчет. От ненависти пелена опускалась на глаза, а голова переставала работать. Влад ждет около получаса, но никто так и не приходит. Тело вибрирует от напряжения, как перед броском. Солдат принимает решение рыскать по округе до тех пор, пока не найдет немца. Бродит по чавкающему, мокрому лесу, пахнущему мхом и елью, ищет его в каждой дыре, отчаянно желая поскорее увидеть ледяные глаза и услышать последний вздох. В кроне тополя свистит одинокая птица. Влад на пару мгновений замирает, задумываясь. Почему-то трель напоминает о прошлом. Об утренних лучах солнца, разбудивших его и Эрика в той гостинице. О лице некогда любимого немца, смотрящего на Влада с таким обожанием и любовью, что дух захватывало. Всего на миг, но Влад больше не в лесу. Не чувствует мягкого мха под ногами, не дышит влажной землей и прелыми листьями. Эрик касается его лица мягко, нежно. Гладит пальцами щеку, не отводя от Влада пронзительного, щенячьего взгляда. — Ты такой красивый, — Эрик ластится к нему дворовым котом, а у Влада сердце бьется чуть быстрее. Мир как будто на пару секунд становится прежним, и жить уже не так тошно. — Подлизываешься? — в голосе Влада только тихая усмешка, и Эрик улыбается ему. — Конечно, как иначе мне заработать расположение моего командира? — «мой командир» ударяет в мягкое место внутри, прокатывая по спине Влада волну мурашек. Эрик перекатывается, нависает над парнем, прижимаясь к приоткрытым сухим губам в поцелуе. Солдат стряхивает воспоминание, проклиная себя и свой глупый больной мозг. — Он предатель, гнида немецкая, — слова звучат жалко, разбито. Владу приходится остановиться у дерева, несколько раз ударить по стволу, разбивая костяшки в кровь. Даже боль не заглушает отвратительное, тошнотворное чувство внутри. Впереди журчит вода, и Влад ускоряется. Чутье ведет туда, к реке. Вспоминаются слова про рыбу, про внучку, вспоминается оброненное Эриком в одну из ночей: «папа учил меня рыбачить». — Я иду за тобой, сука, — сплевывает на траву, продираясь через кустарник и огибая мощные стволы, покрытые мхом. У ручья он видит знакомую, некогда родную спину, и на пару долгих секунд замирает. Не верит, что наконец нашел его. Хочется, чтобы все это было кошмаром, больным сном, каких он видел сотни в лазарете. Ведь если Эрик жив, здоров, то командир не врал. Если Эрик жив и ошивается здесь, то он бросил его, Влада, не моргнув и глазом. Солдат после недолгого промедления вскидывает автомат. Целится в Эрика точно зная, что попадет. Нажми на курок — и очередь прошьет черное сердце немца. За мать, за сестру, за погибшего брата и за разорванное в клочья сердце. За погибших товарищей, за то, что Влад, только научившись снова доверять, остался с уродливым шрамом и дырой в груди. — Я тебя люблю, Влад, слышишь? — Эрик наклоняется, целует в лоб почти целомудренно, пока его пальцы забираются совсем не невинно под ремень брюк. Теплая ладонь скользит под белье, сжимается на паху, заставляя Влада вскинуть глаза, прикусить губу и вздохнуть. — И я, — он не говорил этих слов Виталию, не говорил даже матери, о чем целый год войны жалел, раз за разом разбивая руки о первую попавшуюся твердую поверхность. В семье было не принято так говорить, а потом семьи не стало. — Больше не ненавидишь? — в глазах-льдинках искры радости, губы растягиваются в теплой, ласковой улыбке. — Больше не ненавижу, — Влад утягивает его в глубокий, влажный поцелуй, языком забираясь в немецкий рот и облизывая, дразня, заигрывая. Пальцы начинают подрагивать, а на глаза наворачиваются слезы. Воспоминания сбивают Влада с ног, оглушают, не давая сделать то, что должно. Ветка под ногой хрустит слишком громко, слишком очевидно, и Влад перехватывает автомат поудобнее, не прекращая прицеливаться. Идет вперед уже без прежней осторожности, зная, что присутствие выдал. Эрик оборачивается на хруст, поднимает корпус и замирает. Руки безвольными тряпками опускаются по швам. Немец видит наставленный на него прицел, видит раскрасневшееся от злости и несдерживаемых эмоций лицо любимого, и у него все внутри клокочет, дрожит. Эрик был к этому готов. В тот момент, когда он пришел в себя в плену, когда узнал про мертвых солдат и контуженного Влада, Эрик уже знал, что его солдат найдет его и убьет. Владу тяжело далось доверие, тяжело далась любовь, а после такого убедить разбитого солдата в предательстве будет нетрудно. Эрик подписал себе смертный приговор тем, что отключился раньше всех и попал не к тем людям. Он знал, кто выдал отряд. Только кто поверит грязному немцу, когда командир считает, что «перевоспитать» нельзя? Владу уже промыли мозги, и Эрик даже не пытается говорить. Смотрит, как солдат приближается. Мир вокруг меркнет, сужаясь до одной единственной точки — идущего на него с автоматом Влада. Хочется разрыдаться, рухнуть на колени от одного только вида разбитого солдата. Его солдата. Шепча проклятия, ругаясь матом так, что вянут уши, Влад подходит ближе. Не отрывает от родного, любимого Эрика, который шептал ему на немецком нежности, который целовал его так, будто Влад был всем его миром, взгляда. В ушах шумит быстро-быстро бьющееся сердце, глаза застилает пеленой, и Владу очень хочется, чтобы это была пелена злости, а не слез. — Ну привет, — Влад останавливается, снова хрустят ветки, но дела ему больше нет. Эрик поджимает губы, ничего не отвечая. Рассматривает Влада, его шрам, пересекающий бровь и глаз. — Чего молчишь, сука? В голове Влада яд, отчаянная злоба. Та, которая бывает, когда неимоверно устаешь от ненависти, но не можешь прекратить свои страдания. Он ждет ответа. Хочет, чтобы этот блядский немец хоть что-то сказал. Начал молить о пощаде, оправдываться или кидаться проклятиями. Ну пожалуйста. Владу отчаянно нужно, чтобы тот что-то сказал. Иначе он не сможет нажать на чертов курок. Эрик отрывает от Влада взгляд. Переводит за спину солдата, улавливая в тени деревьев движение. Солдат с автоматом подходит еще ближе, не обращая никакого внимания на окружающий мир. Только его месть имеет значение. Эрик реагирует мгновенно, когда на опушке появляются трое. Он ждал, что за ним придут, но надеялся, что хотя бы по очереди. Влад стоит спиной и не видит угрозы, и Эрик принимает решение мгновенно. Все происходит быстро: немец рывком приближается, тянет на себя Влада, вцепившись в запястье, утягивает солдата в овраг. Они падают в воду, мгновенно промокая, скрываются за пригорком, прижимая головы к земле. — Что за хуйня, — Влад вскидывает автомат, наконец отводит взгляд от Эрика и перестает о нем вообще думать. Адреналин разливается по телу. — Немцы, — Эрик успел заметить форму. Чужой среди своих, и враг для чужих, он был завидной мишенью для всех подряд. — Блядская сплетница, — Влад быстро понимает, что к чему. Если уж с ним так любезно поделились информацией о том, где найти немца, то и с другими — тоже. Над головами трещат выстрелы. Земля позади летит комьями в реку, во Влада и Эрика. Все снова закручивается в хаотичном, безумном водовороте. Мужчины приближаются, и Влад отстреливается. Приказывает Эрику тоже стрелять, выкидывая из-за пазухи припрятанный пистолет. Немец выполняет команду мгновенно. Отползают в сторону, прячутся за камнем, снова сражаясь плечом к плечу. Ненависть подождет. Всего минутку, но подождет. Влад забывает об этой тупой ноющей боли в груди, спасая свою шкуру. Потом он обязательно разберется с Эриком, но сейчас важнее выжить. Влад успевает снять двоих, прежде чем слишком близко свистит пуля. Еще несколько мгновений — и третий человек наконец падает. — Сука, — Влад переводит дух, прижимаясь спиной к камню, прикрывает глаза. Под ногами журчит вода, вдалеке трещит птица. Мир продолжает крутиться, а они выжили. Всего на миг, но он забывает о своем плане мести, о том, что рядом ебучий Эрик, предавший его и оставивший уродливые шрамы внутри и снаружи. — Еле справились. Немец подозрительно молчит, и солдат вспоминает, зачем пришел. Раздается хлюпающий звук, и Влад распахивает глаза. — Бля, — маты Эрик уже умел произносить без акцента. Немец посмотрел на свои руки, прижатые к животу, а потом на Влада. В глазах мелькнул ужас и, одновременно с ним, принятие конца. Время замедлилось, и Влад, не двигаясь, смотрел, как солдат напротив сначала упал на колени, а потом — откинулся назад, уходя туловищем под воду. Журчащая река вокруг окрасилась грязью и кровью. — Сука, — Владу требуется несколько секунд, чтобы разглядеть рану на боку. Эрик прикрывает глаза, голова откидывается, и он почти погружается под воду. Влад почти не думает. Не может себе позволить размышления, иначе оставит немца тонуть. Может, так и нужно? Но расплывающееся вокруг тела пятно крови, смешанной с ледяной водой, заставляет Влада дрожать от ужаса и паники. Ненависть затаивается, прячется внутри, оставляя только сильно-сильно бьющееся сердце и разрастающуюся панику. Немец оказывается очень тяжелым, и Влад кряхтит и шепчет проклятия, вытаскивая парня из воды. — Какой же ты ублюдок, Эрик, — выходит хрипло, отчаянно и совсем не злобно. Так, будто Влад сейчас разрыдается. Эрик приходит в себя в землянке. Боль расползается по телу, голова свинцовая, и еле-еле открываются глаза. В небольшой комнатке тепло, пахнет елкой, табаком, жженной бумагой и кровью. Его кровью, растекающейся по замотанной вокруг туловища тряпке и рубашке. Влад стоит у двери. Отвернувшись от Эрика, смотрит в небольшое окошко и трясется. Эрик не сразу понял, что солдат дрожит. В помещении холодно не было, и немец знал: это из-за пожирающих изнутри чувств. Эрик попытался перевернуться, но тело пронзило такой болью, что с губ сорвался стон. Он не хотел привлекать внимание Влада, но снова вернувший привычную чуткость и осторожность парень рывком обернулся. — Неужели, блять, — Влад в два шага преодолел расстояние до раненного, присел на корточки. В его глазах злость, ярость, отчаяние, и Эрику становится дурно. Дурно, потому что там что-то еще. Такое, что Эрик не может назвать, но чувствует сам. Тело ломит, из раны снова хлещет кровь, а сознание растворяется, уплывает. Эрику кажется, что его мозги превращаются в кашу. — Зачем? — с первого раза Эрику сказать не удается. Он закашливается, вытирает перепачканной в крови рукой рот, размазывая по лицу грязь. — Я говорю, Эрик, а ты молчишь, блять, — Влад от ярости едва ли не лопается. Тяжело, больно, так глупо и тоскливо одновременно. Чувства переполняют, выплескиваются. Солдат хватает Эрика за подбородок, вглядывается в лицо. Рукой распахивает старые, потрепанный китель и нащупывает кровоточащую рану под рубашкой. Давит больно, почти нестерпимо. Тишину разрезает хриплый стон Эрика. — Ты ублюдок, ебучий немец, — Влад прижимает тряпку сильнее, пытаясь остановить кровь. — Сука, я тебя так ненавижу. Эрик молчит, боясь сказать хоть слово. Не потому, что Влад может убить его, а потому что тот приказал. Эрик и так причинил столько боли. Разглядывает сквозь пелену лицо Влада, его поджатые губы, уродливый шрам и лихорадочно блестящие глаза. — Я пришел убить тебя, слышишь? — Влад наконец-то отпускает рану, и Эрик выдыхает с облегчением. Острая боль проходит, уступая ноющей, тупой. Силы утекают с кровью. Еще чуть-чуть, и Эрик уже не сможет ничего ему сказать. Но по русскому солдату видно, что он не будет слушать. — Так убей, — из груди рвутся хрипы, Эрик снова кашляет. Влад с ужасом разглядывает побледневшее лицо, тусклые глаза-льдинки. Ища повод, чтобы прикончить, чтобы избавить себя и его от этой боли. — Не командуй, твою мать, — Влад прикусывает губу до крови, чувствуя, как рот заполняет металлический привкус. Пахнет кровью, солью, речным илом. Сука, сука, сука, сколько можно? Почему все внутри так скулит? — Из-за тебя парни умерли, из-за тебя я теперь урод, из-за тебя… Он не смог договорить. Не смог закончить фразу о том, что из-за него Влад больше никому не позволит подобраться так близко, никому не даст подержать свое гнилое сердце в руках. — Нет, — Эрик не хочет оправдываться, но слова слетают с губ раньше, чем немец успевает себя остановить. В уголках глаз собираются слезы ни то от боли, ни то от ощущения конца. Солдат приходит в ярость. — Не пизди, Эрик! — Влад замахивается, и немец покорно прикрывает глаза. «Ударь, если станет легче», — жалкая, печальная мысль. Эрик теряет силы слишком стремительно. Видимо, держался только ради того, чтобы напоследок заглянуть в любые карие глаза. Рука опускается, так и не коснувшись Эрика. Покорность выбивает из колеи. Эрик ждет, что солдат его ударит, он готов вытерпеть. Влад вскакивает с колен, ходит из стороны в сторону, а потом останавливается у двери. Немец собирает последние силы, не желая больше смотреть на муки выбора солдата. — Если ты меня так ненавидишь, то просто уходи, я умру через час? Может раньше. И твои руки чистые, и месть совершится. Ты же за этим и пришел, — в конце переходит на немецкий, бормоча что-то неразборчивое, но очень и очень печальное. Владу хочется биться головой о стену. Расшибить себе лоб, только бы все закончилось. Он не может прикончить Эрика, не может помочь ему, не может уйти. Он нихуя не может, только смотреть своими идиотскими глазами и хлопать ресницами почти недоуменно. В горле комок, грудь жжет огнем. Лицо Эрика совсем близко. Он лежит на груди Влада, вглядываясь в теплые карие глаза. Русский солдат улыбается, прижимая немца к себе, согревая теплом. Они переплелись ногами, трутся голой кожей груди друг о друга, и Владу наконец-то хорошо. Впервые за годы войны просто спокойно. — У тебя такие длинные…Wimpern , — Эрик забывает русское слово, нахмуривается, перебирая варианты в голове. Влад никогда не признавался, но ему до одури нравится это выражение. Момент, когда Эрик уходит в себя, размышляя. — Кто? — солдат зарывается в светлые волосы немца пальцами, перебирает. Накануне им удалось наконец-то попасть в баню, и теперь от них пахло хозяйственным мылом и чистотой. — Реснички, — Эрик наконец вспоминает. Тянется вперед, оставляя поцелуй чуть выше брови. Влад морщится, улыбается. — Блять, блять, — Влад прижимается спиной к стене, оседает. Эрик не сводит с него взгляда. Молчит, сохраняя силы на еще одну фразу. Немец уже знает, что последнее скажет. — Да, я шел тебя убить, понятно? Снова вспыхивает, но это не та чистая, концентрированная злость. Это отчаяние, боль разбитого сердца, выплаканные над Эриковским блокнотом с заметками слезы. Немец кивает, прикрывая глаза. Будто готовится к тому, что все кончится через пару минут. Позволяя Владу решить самому, что сделать. Почему он не умоляет, почему не рыдает, почему не оправдывается? Если бы Эрик сделал хоть что-то, Влад смог бы решить. Влад снова подходит. Присаживается, касается безвольно лежащей у бедра ладони. — Ich liebe dich immer noch, Vlad. Sehr , — слова выходят безжизненными. Они похожи на прощание, и у Влада начинают дрожать руки. Неужели все кончится так? Так глупо, так… неправильно. Зачем Эрик предал, почему его подстрелили другие, а не он, Влад? — Что ты сказал? — у Влада не остается сил злиться. Он, словно спичка, догорает. Внутри остается раздирающее внутренности чувство неправильности, ужаса происходящего. Если Эрика не зашить, то он совсем скоро умрет. — Что я тебя ненавижу и попросил поскорее избавить от твоей рожи, — Эрик ерничает, потому что иначе зарыдает. Скажет правду, и она их уничтожит. — Пиздишь, — Влад садится рядом, вяло сжимает руку Эрика, так и не найдя в себе сил отпустить. — Я слышал эти же слова ночью, ты мне их говорил после…после всего. Он не сможет даже подобрать слово, чтобы назвать то, что между ними было. Любовь? Тогда зачем Эрик растоптал его жалкое сердце и сравнял Влада с землей? Пользование? Тогда Эрик отличный актер, браво. Эрик кашляет. Сил совсем не остается. Влад видит, как расползается пятно. Сука, нужно решать. Немец отпускает бок, тянет окровавленную руку к Владу. Просто коснуться лица, напоследок. Пожалуйста. — Бля, Эрик, как же ты меня заебал, слышишь? Забери эти ебучие чувства, я больше не могу, — у немца не выходит коснуться лица, он опускает руку, вздрагивая. Всхлипывает шумно, болезненно. — Прости, — чертово слово заставляет Влада дрожать. Глаза снова слезятся, и солдат сжимает зубы, ненавидя себя за то, что собирается сделать. Похуй, похуй, похуй. Влад отрывает от кителя брошь, подаренную матерью еще в первые годы обучения в университете. Он носил её как память, а теперь эта память спасет того, по чьей вине у Влада не осталось семьи. Он смотрит на иголку несколько долгих, ставших почти вечностью, секунд. Колеблется, принимая решение. Приближается к Эрику, хватает за плечо, вцепляясь пальцами почти больно, дико. Наклоняется к самому уху, отчаянно шепча: — Только попробуй сдохнуть, Эрик, этого я тебе точно не прощу, блять, — Влад ловит сам себя на том, что звучит так, будто остальное простил. Простил уродливый шрам, разорванное в клочья сердце, унижение и пролитые слезы. Конечно, не простил, только какая уже будет разница, если Эрик умрет? В землянке находится старенький набор для снаряжения. Иголка, поржавевшая и погнутая, Владом откидывается сразу. Та, что на его броши, подходит лучше. Находятся и толстые нитки — спасение. Эрик следит за каждым действием солдата молча, боясь сказать хоть слово, спугнуть. Ему хочется жить, чтобы объясниться. Чтобы Влад перестал смотреть на него затравленным зверем, чтобы перестал ненавидеть. Только поверит ли? От мыслей тошнило еще сильнее. Выворачивало наизнанку. — Зажми, — сует в зубы немцу свой ремень, заставляя прикусить. — Будет ебануто больно, Эрик, но иначе пиздец тебе. Эрик кивает, прикусывая ремень. Впивается зубами, прикрывая глаза всего на миг. Когда иголка входит в кожу в первый раз, глаза-льдинки распахиваются в ужасе. — Потерпи, — Влад перемазывается в крови, пальцы скользят, иголка едва не выпадает. — Сука, ну что ж такое?! Лицо заливает, и Влад отчаянно надеется, что потом. Но по взгляду Эрика, полному боли и отчаяния, понимает, что нет. Слезы размазывают грязь на щеках, падают на руки, на тело Эрика, примешиваясь к пятнам крови. На третьем стежке Эрик начинает скулить, и Владу хочется провалиться под землю. Умереть, рассыпаться, исчезнуть, только бы не слышать вой раненного зверя. Чужая боль отзывается очередной порцией блядских слез. Эрик старается не скулить, не кричать, но не выходит. Немцу хочется попросить у Влада прощения за то, что он доводит его до слез. Мокрые дорожки на щеках солдата разбивают сердце. Они сидят на песке у реки. Вода блестит на солнце, наконец порадовавшем солдат спустя несколько мрачных, дождливых дней. Отряд остановился в деревушке неподалеку, и Эрик с Владом смогли выбраться на подобие «пляжа». Наверняка, в прошлом здесь проводили время дети и подростки. Влад откидывается назад, укладывается на траву, смотря на причудливые облака. — Когда я был маленьким, мы с мамой часто выходили к воде. У нас в городе было небольшое озеро, — Эрик начинает говорить, нарушая почти благоговейную тишину. — Я плескался на мелководье, смотрел на плавающих у самых ног рыб, доставал обточенные, гладкие камушки. Влад слушает внимательно, затаив дыхание. Ему нравится, с какой интонацией Эрик говорит о доме. Не о Германии, не о нации, а о своем родном, любимом месте. Голос солдата становился проникновенным, тихим, полным нежности и боли утраты. Таким, каким был у него самого. — А потом она отвезла меня к морю, — он запинается, подбирая русские слова. Акцент из речи почти ушел, но с этим еще оставались трудности. — Ты видел море, Влад? Солдат качает головой, поднимаясь на локтях. Эрик в солнечном свете кажется воздушным, каким-то…другим. И до скрежета зубов красивым, очаровательным. — Если получится, я тебе когда-нибудь покажу, хорошо? Море — это совсем другое. Wenn man aufs Meer blickt, fühlt man sich frei , – последнее время немецкие слова, срывающиеся с губ Эрика, заставляли Влада дрожать. Эрик смотрит, не отрываясь. Потухшими глазами-льдинками, которые Влад просто обожал в прошлом. Скулит, когда стежок выходит особо болезненным, а игла входит глубже нужного. Владу ни черта не видно в этой ебучей темноте, в залитом кровью животе Эрика, и он фыркает: — Не смотри так на меня, умоляю, — во взгляде Эрика вся та любовь, о которой он бесконечно твердил. Страх, который вызывала сама мысль не успеть сказать о любви Владу. И мольба о прощении. Эрик выполняет приказ, прикрывая глаза. Ему не хочется делать Владу больнее. Очередной стежок отзывается почти криком, рывком. Влад давит на плечо Эрика, заставляя лежать смирно. — Терпи, Junge, терпи, — слово вырывается само собой. Влад не успевает прикусить язык, ругает себя мысленно и надеется, что немец не услышал. Но Эрик нахмуривается, едва набирается сил, чтобы достать изо-рта ремень. — Не называй меня так, — Влад слышит в его голосе сталь и отрывается от работы. Смотрит на напряженное, покрытое слезами и потом лицо немца. — Не смей, потому что убьешь потом. Я не вынесу, Влад, не мучай меня, прошу. Влад сделал новый стежок, заставляя Эрика взять в зубы ремень и замолчать. Убьет? Нахуя тогда шьет сейчас, измазываясь в крови? — Я тебя не убью. Ни сейчас, ни потом, — голос осипший, дрожащий. Влад впервые за последние несколько часов говорит то, что правда лежит камнем на душе. — Я тебя спасаю, Эрик, не видишь? Зачем, блять, чтобы потом пристрелить? Эрик кивает, ничего не говоря. Прожигает своими печальными глазами Влада, и тот снова чувствует, как подсохшие щеки становятся влажными. — Ты будешь жить, понятно? — Влад больше ничего не может и не хочет сказать. Втыкает иглу, снова срывая с губ Эрика хриплый стон боли. Да когда же это кончится? У Эрика закрываются глаза и уплывает сознание. Больше нет сил. Влад едва держится, когда заканчивает шить. Эрик больше не ерничает, не шутит и даже не скулит. Солдату требуется несколько долгих секунд, чтобы заставить себя поднять глаза. — Эрик, сука, ну нет, — фраза выходит совсем детской, обиженной. Немец без сознания. Грудь едва-едва заметно вздымается, и Влад с облегчением выдыхает — дышит, значит не все потеряно. Он отрывает полы своей рубашки, кое-как перебинтовывает зашитую грязно, уродливо рану. Бледное лицо напротив заставляет дрожать. Некогда красивое, полное жизни, оно сейчас выглядит совсем осунувшимся, жутковатым. Влад подсаживается рядом, приподнимает Эрика и кладет его голову себе на грудь, стараясь лишний раз не двигать. Та ненависть, которая неделями гнала его вперед, то отчаяние, с которым он искал немца, желая прикончить, исчезли, растеклись вместе со слезами. — Если это ты, я все так же тебя ненавижу, слышишь? Но живи, пожалуйста, я не смогу, — пока Эрик не слышит, Влад позволяет себе быть честным, искренним. Руки мелко дрожат от пережитого. — Я думал о том, что ты жив, и это меня толкало вперед, потому что я хотел тебя убить, понимаешь? А теперь я готов молиться всем богам, только бы ты выжил и еще раз посмотрел этим своим щенячьим взглядом. Горло сдавливает, кислород в легких будто выпускают разом, а по щекам снова струятся предательские слезы. Отвратительно, жалко, слабо. — Что ты творишь со мной? Я убивал людей, я был беспринципным и злым, а теперь рыдаю как девчонка, прося тебя жить, — признания слетают с губ друг за другом. У Влада больше нет сил держать это в себе. Парень вспоминает о том, что у Эрика есть двоюродная сестра. Мысль приходит сама собой, заполняя голову. Становится еще хуевее. Если Эрик умрет, то Владу после войны придется ей сказать. Придется быть таким же как те, кто принес ему вести о смерти родных. — Пожалуйста, Эрик, не умирай, хорошо? Тебя ждут, ты нужен, — это было чистой правдой, потому что этот чертов немец был очень-очень нужен Владу. Солдат не знает, сколько прошло времени. Он то проваливается в сон, то снова приходит в себя и проверяет, дышит ли Эрик. Нужно бы встать, караулить землянку, ведь немца ищут. И, наверняка, ищут его самого. Но Влад не мог заставить себя отпустить парня в руках. Казалось, если перестанет прикасаться, то Эрик умрет. Или, того хуже, исчезнет, растворится в пыли и тумане снова. — Клянусь, если ты умрешь, то и мне не жить, — Влад вдруг отчетливо осознает, что это не просто «красивые слова». После подставы, после шрама он не давал себе ни секунды подумать, двигался на инстинктах и подогревающей изнутри ненависти. Но сейчас, когда чувства улеглись, ему стало ясно: Эрик единственный близкий человек, который у него есть. И если он умрет, то у Влада не будет больше никакого смысла. — Ты обещал показать мне море, — слезы струятся по щекам снова, и Владу хочется ударить самого себя. Избить за слабость, за это совершенное несвойственное ему поведение. Хриплый стон заставляет опустить глаза на бледное немецкое лицо. Эрик в сознании и смотрит на него пристально, ловя каждую эмоцию. Закашливается, прежде чем взять голос под контроль. — Покажу, — хрипло, рвано, с ужасным акцентом, но Владу уже на все это насрать. Жив. Эрик жив и очнулся. — Не смотри, я расклеился, блять, — привычная ядовитая маска призвана пустить в глаза пыль, обмануть Эрика, но тот лишь улыбается. Той светлой, ласковой улыбкой, от которой подгибались пальцы. На перепачканном грязью и кровью лице она сияет светом в конце туннеля. — Спасибо, что заштопал, — Эрик не говорит о предательстве, не оправдывается и не вспоминает слов Влада о чувствах. Он слышал. Слышал последнее, про смерть, про море. Но русскому солдату не стоит знать — Эрику не хочется его смущать. Немец слишком слаб, и проваливается в сон снова. Напоследок сжимает ладонь Влада в своей руке, прижимается ухом к груди. Эрик вернулся в реальность рывком. Разлепил глаза под аккомпанемент матерных слов и ощутимых толчков. — Блять, вставай, проснись, проснись, — голос Влада был не похож на прежний, вкрадчивый тон. Он дрожал, хрипел. Эрик постарался привстать, но от боли застонал. Рана на животе была слишком свежей, слишком ноющей и глубокой. — Что случилось? — Эрик постарался поймать взгляд Влада, схватился ладонью за большую руку, удерживающую его плечо. — Нам нужно идти, Эрик, нам очень нужно идти, — сбивчиво, нервно, совсем не похоже на привычного Влада. Карие глаза блестели дикостью и паникой, волосы взлохматились. Эрик ощутил, как холодно в землянке. Заметил, как темно в небольшом окошке. — Сука, — Эрик попытался встать снова, но не смог. Из горла вырвался вскрик, и Влад рывком зажал немцу рот ладонью. — Тише, прошу, — этот солдат был другим. Несобранным, перепуганным, отчаявшимся. — Я тебя понесу, ты не сможешь идти. Эрик воспротивился, замычал. Влад наконец убрал пахнущую чужой кровью руку от лица немца. — Нет, оставь, — это не было жертвенностью. — Хуй там, Эрик, держись крепче, — Влад его не слушал. Не слушал сначала русский, а потом немецкий шепот «нет, нет», не слушал недовольное мычание и не обращал никакого внимания на попытку вырваться и лечь обратно. — Я буду тебя тормозить, уходи один, — Эрик не унимался. Слова перешли в хрип, а потом — в кашель, и Влад перехватил тело покрепче. — Нет, пойдем, — потащил его к выходу из землянки, попутно матерясь. Эрику в плечо больно упирался автомат. — Перевесь пушку себе. Влад позволил немцу несколько мгновений помедлить, накинуть на плечо ремешок и со стоном опереться на теплую солдатскую спину. Вдалеке шумели выстрелы, у них заканчивалось время. — Я тебя закину на спину, ясно? — Влад дождался, пока солдат кивнет, подтянул Эрика повыше и приказал держаться. На первом шаге хрустнуло колено, и Владу пришлось прикусить губу, чтоб не ругнуться. Эрик сидел у Влада в ногах, смотря снизу вверх. Длинные светлые пальцы коснулись горячей кожи лодыжки, потом — икры и в конце концов добрались до колена. Влад шумно выдохнул, когда немец начал массировать кожу. Осторожными, мягкими круговыми движениями. — Болят? — осторожно, взволнованно. Влад кивнул, не в силах говорить. Никто никогда не переживал ни о его сраных коленях, ни, тем более, о массаже, который может помочь. Эрик был так бережен, что захватывало дух. — Если перегружаться, то сотрется там что-то к хуям и не смогу ходить, — разоткровенничавшись, Влад вздрогнул, когда ладонь скользнула чуть выше. — Извини, задумался, — немец хитро улыбнулся, и Владу захотелось прижаться к этим изогнутым губам. Когда Эрик закончил, боль будто рассеялась, чуть сошла, давая возможность свободно дышать. — Спасибо, — Влад подтянул немца за грудки, впечатываясь во влажные губы. Зарылся пальцами в отросшие светлые волосы. Эрик замычал в поцелуй, прижимаясь к Владу всем телом. Когда они оторвались друг от друга, Эрик вдруг посерьезнел и заявил: — Не хочу, чтобы с твоими коленями что-то случилось, поэтому все тяжелое теперь ношу я, хорошо? — Хорошо, — Влад чмокнул немца в макушку, отстраняясь наконец и возвращаясь к прежнему делу. В палатке было солнечно и тепло. Влад тащил Эрика, сомкнув зубы и приказав себе не выть. Это оказалось труднее, чем он предполагал. Он шел уже около получаса, а земля под ногами становилась все более влажной, неровной. Вокруг шумел лес. Вдалеке выли волки, вышедшие поживиться теми парнями, которых Влад расстрелял еще днем. От перенапряжения дрожали ноги и закатывались глаза. — Влад, — Эрик старался держаться, не уплывать в сладкую, бессознательную негу. Ради Влада, ради той жертвы, на которую он идет. — Да что бля? — колени подгибались. В какой-то момент следующий шаг стал не просто обыденностью, а блядской роскошью, и Влад тихонько застонал себе под нос. — Брось меня, прошу, — солдату хотелось ударить немца. Скинуть со спины, усадить на землю и отвесить хлесткую затрещину, чтобы он наконец перестал это повторять. Влад остановился, привалившись к дереву. Всего на минутку. — Я тебя заштопал, Эрик, вырвал с того света, чтобы тут кинуть? Не неси хуйню, — процедил сквозь зубы, сжимая кулаки. Эрик ухватился за шею солдата поудобнее, пытаясь сместить вес. — Я сам пойду, — глупость разрезала лесную тишину. Влад злобно хохотнул. Ему отчаянно хотелось подцепить подбородок Эрика пальцами, вскинуть его голову и заглянуть в глаза, чтобы увидеть, что творится в черепной коробке, раз он выдает такие идеи. — Все, заткнись, — Влад снова пошел. Медленнее, чем раньше, но потащился вперед, потому что от этого зависела его жизнь и жизнь этого сраного немца, тихонько вздыхающего от боли на ухо. Эрик прислушался к окружающему миру. Позади раздавались выстрелы, взрывы. Если немец правильно сориентировался, то там, где они были парой часов ранее, началось очередное кровопролитное и бесполезное сражение. От войны уже тошнило. Немец так долго провел в плену, а потом — прячась и убегая от смерти, что у него не осталось больше сил. Если они не смогут убраться достаточно далеко, чтобы переждать весь этот кошмар и ужас, то Эрик не выкарабкается. Он больше не может. Влад не знал, куда идет. Шел вперед, прислушиваясь к дыханию Эрика и умоляя высшие силы о том, чтобы хриплые вздохи над ухом не прекращались. Просил бога, чтобы Эрик не отключился, чтобы все это было не зря. Влад так много страдал, так много боли пережил. Ему хотелось спасения. Чертового хорошего исхода хоть раз. Через еще час ходьбы Влад начал падать. Сначала спотыкаясь о коряги, которые не видел из-за усталости и заливающих глаза пота и слез, а потом — потому что колени не держали. Эрик иногда говорил что-то поддерживающее, иногда шептал на немецком неразборчивые фразы, и Влад убеждался: жив, дышит, а значит можно идти дальше. Но дыхание Влада становилось все более рваным, частым, а изо рта раз за разом вырывались тихие стоны. — Блять, — нога подвернулась в очередной раз, и солдат рухнул на колени. Постарался бережно опустить немца на мох у дерева, а потом — упал рядом сам. — Подожди минутку, хорошо? Сейчас, я сейчас… Эрик слышал в голосе Влада слезы. Видел, как тот трет колено, заставляя тело совершить невозможное. — Влад, посидим, хорошо? — немец поймал руки Влада, сжал в своих холодных ладонях. — Мы оторвались, слышишь? Солдат разрыдался. Прижался к груди Эрика и затрясся в его руках, не в силах взять себя под контроль. — Ебучие колени, ебучий я, ебучее все, — меж всхлипами Эрик слышал, как тот бранил себя, как ругал самыми злыми словами за то, что ноги не слушаются. — Влад, — немец встряхнул его, заставляя посмотреть на себя. — Отдохни, а потом мы пойдем. Тело прострелило болью от очередной попытки двинуться. Эрик прикусил губу, прижал Влада крепче к груди, чтобы скрыть свое лицо. Не стоит солдату знать, иначе попытается тащить дальше. — Я тебя вытащу, хорошо? Мы справимся, — всхлипы стали громче. Там, впереди, куда был направлен взгляд немца, алел рассвет. Среди деревьев, еле заметный, но будто знаменующий, что все будет хорошо. Влад дрожал. Ему так отчаянно нужно было во что-то верить, и Эрик зашептал на ухо единственное, что мог: свои надежды, фантазии и размышления о том, как будет выглядеть их будущая жизнь. Как кончится война, как они уедут далеко-далеко, спрячутся на краю света. Там, где под ногами будет плескаться море, где будет пахнуть жареным мясом от костра, который они будут разжигать каждый вечер. Там, где будут день и ночь стрекотать кузнечики, свистеть соловьи или другие птицы. Влад слушал, расслабляясь в руках. Эрик и сам поверил в свои слова. Всего на секунду, но её хватило, чтобы пообещать самому себе не умирать в этом чертовом лесу.

***

Перед глазами раскинулись горы. Высокие, задевающие клочья облаков, уходящие вперед на многие километры. Поднимая глаза и смотря на них, Влад чувствовал благоговение и, иногда, не признаваясь себе в этом до конца, тоску по родине. По бескрайним лугам, низинам, болотам и хвойным лесам. Сзади шелестело волнами море. То самое, которое Эрик обещал показать. Бескрайнее, пахнущее водорослями и солью, оно набегало волнами на берег, вынося ракушки, медуз и мелкий мусор, ненароком попавший в воду. Эрик не соврал: вид был умопомрачительный. Первое прикосновение к теплой воде заставило глаза намокнуть от слез, хотя Влад, конечно, божился, что это от ветра. Голые пальцы ног зарывались во влажный песок, кожу щекотали мелкие камушки, и Влад наконец понял, почему, говоря об этой большой воде, Эрик переходил на вкрадчивый шепот. Влад едва ощутимо вздрогнул, когда спины коснулись теплые ладони. Руки перебрались на грудь, а сам парень ощутил, как к ним прижимается кто-то теплый, ласковый. — Не замерз? — голос Эрика нарушил тишину. Влад отрицательно покачал головой, разворачиваясь и сталкиваясь нос к носу с любимым немцем. — А ты? — после травмы Эрик часто мерз. Они так и не смогли определить почему, но и не стремились. Владу нравилось греть его, прижимая к себе чаще, чем раньше. Укрывая одеялом по самую макушку или переплетаясь с ним ногами. — Нет. Будешь чай? — немец кивнул на две дымящиеся кружки, поставленные на небольшой плоский камень рядом. — Мятный? — Влад улыбнулся, уже зная ответ. Когда они только приехали и обнаружили, что за домиком растет большой куст мяты, солдат показал своему немцу, как приготовить вкуснейший чай. С тех пор прошло несколько месяцев, а они только его и пили. — Да, добавил гвоздики туда, — Эрик потянул Влада на себя, целуя в макушку. В этом был весь немец: постоянно тянулся, ластился котенком. Влад принимал с радостью и удовольствием, покрывая поцелуями и прижимая ближе, теснее. Влад снова сел на расстеленный китель — они использовали его как покрывало, чтобы сидеть у моря и любоваться часами. Дань памяти тем, кто погиб, и дань памяти дню, который вернул их друг другу, скрепляя навечно. Влад поймал ладонь Эрика, потянул его за собой, усаживая рядом. Прижался к плечу немца, вытягивая больную ногу вперед. После ночи, полной боли, крови и страха потери, колено Влада раскрошилось к чертям, и ходить получалось теперь только с палочкой. Но он был жив, а еще жив был Эрик, шептавший ему глупости и вытянувший из мысленно вырытой могилы. У Влада осталась одна наполовину здоровая нога, отвратительный шрам на лице и Эрик, а у Эрика остался криво-косо заштопанный живот, быстрая утомляемость из-за пережитой горячки и Влад. Красивый, замечательный в любом виде Влад. Эрик повторял ему снова и снова, целуя шрам, проводя по нему худощавыми пальцами. Только поэтому Влад перестал себя ненавидеть и смог смотреть в зеркало снова. Они смогли пережить ту ночь, а потом и недели после. Пока не кончилась война, прятались то тут, то там, справляясь своими силами с суровыми условиями, голодом и бесконечно висящей над ними угрозой. Очень редко говорили о том, что случилось в далеком прошлом, о предательстве и даже о стрельбе, после которой Эрик едва выжил, а Влад рыдал, как девчонка. Когда война кончилась, они не смогли найти сестру Эрика и перебрались в горы, укрывшись от всего мира. В маленький домик, оставшийся от Эриковской тетки. Война её не пощадила, а вот парням дала шанс. Маленький, совсем призрачный, но шанс. И они им воспользовались, как только выдалась возможность. Оставили родину Влада, ужасную боль и ворох отвратительных вперемешку с хорошими воспоминаний позади, укатив в новую жизнь. Только спустя несколько месяцев, когда они наконец осели в домике основательно, Эрик тихим вечером рассказал праву. Когда понял, что Владу отчаянно важно узнать правду уже не для прощения, ведь он и так был его полон, а для того, чтобы навсегда об этом забыть. Эрик сидел на крыльце, вглядываясь с розовое закатное небо. Заживший бок иногда ныл на погоду, и парень почти идеально предсказывал предстоящий ураган или дождь. Влад считал, что Эрик врет, но все равно прогнозы слушал с улыбкой, кивая. – Завтра будет дождь, – немец не знал, как подступиться к теме. Не мог собраться с силами, чтобы начать этот разговор. – Ага, – Влад обнял его со спины, утыкаясь в светлую макушку. Теперь они регулярно мылись, и нюхать Эрика стало любимым занятием бывшего солдата. – Я почти уверен, что это был Соколов, Wichser , – Эрик выпалил слова быстро, скороговоркой, чтобы не передумать. Влад напрягся, но не отпрянул. Глубоко вдохнул, прежде чем заговорить. – О чем ты? — солдат знал, о чем. Он вспоминал о погибших товарищах, о предательстве и пролитых слезах, когда смотрел в зеркало на свой шрам. Эрик говорил, что Влада он не сделал хуже, но верилось с трудом. – О предательстве, – немцу захотелось вернуться во времени назад, чтобы не начинать этот диалог. Неужели Влад не задумывался? Или винит его, но все равно остается рядом? – Какая уже разница? — голос парня прозвучал глухо, устало. Эрик развернулся, сталкиваясь взглядами. – Хочу, чтобы ты знал. Чтобы отпустил, – немец прикусил язык, боясь, что сказал лишнего. Тема была щепетильной, слишком болезненной. – Я тебя в любом случае простил, слышишь? — Влад обхватил лицо парня руками, заставляя неотрывно смотреть в своих глаза. — Ты, Соколов, да хоть сам командир, мне насрать, слышишь? Я спас тебя, я здесь с тобой, я тебе верю и доверяю свою жизнь. – Ich will einfach nur Gerechtigkeit , – глаза-льдинки потухли, и Влад замолк. – Да я знаю, Эрик. Перед тем как мы исчезли я связывался с командиром, ясно? — Влад огрызался, потому что ему было стыдно. Стыдно, что он нашел в справочнике номер и связался с тем, кто заставил его ненавидеть Эрика. Кто взрастил в нем всю ту ненависть, с которой Влад рыскал по лесу в поисках немца и из-за которой не сразу решился зашивать рану, заставляя Эрика мучиться. – Почему не сказал? — немец обиженно поджал губы, отводя взгляд. Влад поймал подбородок пальцами, приблизился к любимому лицу, говоря прямо в губы: – Потому что я тебя простил и потому что люблю, ясно? Не хотел бередить старые раны, – Влад не сказал, потому что от стыда у него сворачивались в трубочку уши и алели щеки. Не сказал, потому что все обернулось самым глупым образом: Влад поверил другим людям, закрыв слова на все признания, на все поступки Эрика. Если бы только послушал его — своего любимого, – то, может быть, все обернулось бы иначе. – Не кори себя, хорошо? Если бы ты не поверил, что я предал, то не нашел бы меня у реки, не спас бы. Я бы не справился с теми немцами, – Эрик знал Влада как облупленного, поэтому легко понял, что дело в стыде. Влад кивнул, прижимаясь наконец к покусанным губам. – Люблю очень-очень, слышишь? — шептал, целуя губы, щеки, нос, брови и лоб немца. Когда совсем стемнело, они наконец поднялись, Эрик забрал пустые чашки, а Влад накинул на руку китель. Море зашелестело вслед уходящим мужчинам. Домик встретил горячим мясом пойманного прошлым утром кролика на ужин, еще одной порцией мятно-гвоздичного чая и теплом. Бесконечным, заполняющим каждую клеточку тела, теплом. Сидя на небольшом потрепанном диванчике в гостиной, доедая картофель и мясо, Влад клевал носом и почти засыпал, прижимаясь к теплому плечу своего любимого немца. Думал о том, как все обернулось, как неприглядная правда о себе стала вдруг самым важным, честным и нежным, что у него было. — Пойдем спать? — Эрик тронул плечо легонько, боясь потревожить мысли Влада. Парень кивнул, подавляя желание зевнуть во весь рот. — Утром опять потащишь смотреть рассвет? — немец кивнул, улыбаясь. По четвергам Эрик почему-то вскакивал ни свет, ни заря, поднимая Влада и утаскивая на каменистую часть пляжа. Влад кряхтел, опирался на трость, спускаясь к воде, и бесконечно ворчал, но шел за Эриком. Знал, что тот будет светиться от счастья, встречая первые красноватые лучи в его компании. А ради этого можно было и потерпеть. Ради этого можно было пойти хоть на край света, забывая о коленях.