Алый Первоцвет

— Twin Peaks Theme

***

В гостиной было душно: пахло воском от оплывших свечей, духами и чужими сплетнями. Дазай Осаму стоял у окна, за которым лил холодный осенний дождь и наблюдал, как по стеклу бегут мутные капли. Одна, вторая, третья. Куда интереснее, чем этот светский раут. — Дазай-кун, ты бы хоть делал вид, что тебе интересно, — раздался усталый голос за спиной. Куникида Доппо, его коллега, подошёл с двумя бокалами. Один протянул Осаму. — Зачем? — Дазай взял бокал, но даже не пригубил. — Я здесь самый скучный человек. Сын разорившегося торговца, которому посчастливилось получить пост в полиции. Ни денег, ни титула. Мне можно скучать. — Ты здесь потому, что говоришь по-французски лучше любого дипломата и умеешь слушать, — поправил его Куникида, понижая голос. — Начальство хочет знать, о чем шепчется высший свет. Эти аристократы, может, и бегут из Парижа, но языки у них длинные и здесь. Дазай скосил глаза на Куникиду. Скучно. Всё скучно. Эти напыщенные индюки только и делают, что жалуются на революцию и хвастаются, кому удалось вывезти фамильное серебро. — Куникида-сан, я умру от скуки быстрее, чем от очередной попытки самоубийства…даже неудачной..это будет самая мучительная смерть..! Куникида только вздохнул, привыкший к подобным заявлениям, и отошел к группе французских эмигрантов, делая вид, что просто интересуется погодой. Дазай снова отвернулся к окну и дождь усилился. В отражении стекла он заметил движение. Тишина. В зале, где гудели десятки голосов, вдруг стало тише. Сначала стихли мужчины, потом женщины, забыв закрыть рты. детектив обернулся. В дверях стоял он. Чёрные волосы, гладким каре обрамляющие острое, бледное лицо, на котором не отражалось ровным счётом ничего. Глаза — сиреневые, почти светящиеся в полумраке свечей, — скользнули по толпе, не задерживаясь ни на ком, словно перед ним был пустой зал. Худой, высокий, в безупречном чёрном фраке. Он был похож на оживший портрет какого-то древнего проклятого вельможи. — Боже мой, это же сам господин Достоевский! — взвизгнула какая-то дама, хватаясь за веер. — Ах, какой он… какой он загадочный! Дазай моргнул. Достоевский? Русский? В этом сборище французов? Сиренеглазый гость не обратил на визг никакого внимания: медленно, словно прогуливаясь по парку, прошёл вглубь гостиной,а дамы ,в свою очередь,зашептались пуще прежнего: “Говорят, у него состояние, которое и не снилось нашим разорившимся герцогам”, “Он ни с кем не общается, такой затворник”, “Поговаривают, у него связи при дворе… да что уж там: при всех дворах!”. — Ах, господин Достоевский! — к нему подлетела пожилая графиня, чьего имени Дазай не запомнил. — Мы так рады, так рады! Вы должны рассказать нам о Петербурге! Здесь так тоскливо без нашего Парижа… Фёдор остановился. Он посмотрел на графиню сверху вниз. Его губы тронула едва заметная, ледяная улыбка. — Мадам, — его голос был тихим и ровным, как гладь замерзшего озера. — Петербург сыр и туманен. Как и ваш сегодняшний вечер. Весьма… созвучно. Графиня растерянно захлопала глазами, не поняв, комплимент это или издевательство. А Фёдор уже снова смотрел куда-то вдаль, поверх её головы. Дазай хмыкнул. Ну надо же. А здесь не так уж и скучно. Этот тип был ходячей противоположностью всему этому шумному, суетливому обществу. Пока все суетились, он стоял, как статуя. Пока все говорили, он молчал. И в этом молчании чувствовалась такая сила, что становилось не по себе. Движимый не столько любопытством, сколько желанием хоть как-то встряхнуться, детектив шагнул вперёд, затем подошёл к группе мужчин, окружавших Фёдора, и встал с краю, делая вид что рассматривает картину на стене. Мужчины говорили о политике: о том, как якобинцы зажимают страну в тиски,о том, что скоро начнутся новые казни. — Страшное время, — вздохнул толстый маркиз. — Никто не чувствует себя в безопасности. Даже здесь, в Лондоне, я каждую ночь просыпаюсь в холодном поту. Фёдор слушал какое-то время,после повернул голову и его сиреневые глаза на мгновение встретились с глазами Осаму,а он,в свою очередь ,не отвел взгляд: улыбнулся своей обычной, расслабленной улыбкой, за которой обычно прятал всё, что думал на самом деле. Аристократ моргнул. Один раз. Медленно. И так же медленно отвернулся, словно Дазай был пустым местом. Но в этом коротком взгляде он успел прочесть что-то… цепкое. Изучающее. Будто его самого тоже взвесили и оценили, и нашли… пока что, неинтересным. Обидно? Ни капли. Забавно. Когда толстяк-маркиз закончил свою тираду о страхе, Фёдор наконец подал голос. Тот же ровный, вкрадчивый тон: — Страх — это интересно. Он очищает душу. Но есть вещи пострашнее гильотины. — И что же? — выпалил кто-то. Русский чуть склонил голову набок,чёрная прядь волос упала ему на глаза. — Скука. Вечный, бесконечный светский вечер, на котором никто не говорит правду. Разве это не настоящая пытка? Дазай чуть не рассмеялся в голос. Вот это поворот. Этот человек с лицом иконописного святого только что публично назвал всех присутствующих скучными лжецами. И сделал это с такой невинной миной, что никто даже не обиделся. Приняли за странную русскую эксцентричность. Вечер тянулся дальше. Шатен отошел в угол и продолжил наблюдать. Он видел, как Достоевский пару раз подходил к каким-то дамам, говорил им пару фраз, от которых те краснели, а потом теряли к нему интерес. Как он растворился в тени колонны, а через минуту вышел оттуда с бокалом воды. Обычный, скучающий аристократ. Но Дазай не мог отделаться от мысли, что это маска. Такая же, как его собственная улыбка. Перед самым уходом, когда Куникида уже махал ему рукой с порога, он случайно оказался рядом с вешалкой в прихожей. Достоевский надевал свой длинный чёрный плащ. Движения у него были плавные, экономные, как у хищника. Осаму, натягивая своё поношенное пальто, вдруг сказал вполголоса, по-французски: — Забавно. В Париже сейчас ловят “врагов народа”, а здесь они танцуют вальс и каждый мнит себя…неуловимым. Фёдор замер на секунду, завязывая шарф. Потом медленно повернул голову. В полумраке прихожей его сиреневые глаза казались почти чёрными. — Неуловимыми, — тихо повторил он, растягивая слово. — Это редкий дар. Но иногда… забавнее позволить себя поймать. Чтобы посмотреть, что будет дальше. Он слегка улыбнулся – и это была уже не ледяная вежливость,а,скорее, улыбка хищника, увидевшего интересную дичь. — Доброй ночи, — добавил он по-русски, с идеальным произношением, и поклонился так, как умеют только в высшем свете Петербурга. Дверь за ним закрылась. Хлынул дождь. Куникида дёрнул Осаму за рукав: — Ты чего застыл? Идём. Кого ты там высматривал? Дазай проводил взглядом чёрную карету, исчезающую в дождевой завесе. — Да так, Куникида-сан. Кажется, нашёл себе развлечение на этот сезон. На следующий день по Парижу разнеслась весть: из тюрьмы Ла-Форс таинственным образом исчез приговорённый к казни маркиз де Сен-Сир и вся его семья. Охрана клялась, что видела лишь алый цветок, оставленный на подушке аристократа. В Лондоне, в особняке, который снимал русский вельможа, никто не обратил на это внимания. Кроме одного человека, который читал заметку, попивая утренний чай, и его сиреневые глаза чуть заметно блестели.

***

Дождь не прекращался третьи сутки. Дазай стоял у окна в управлении, глядя на серое лондонское небо, и крутил в пальцах перьевую ручку. перед ним лежал отчёт, который нужно было закончить ещё вчера. Куникида уже трижды заглядывал ему через плечо и тяжело вздыхал. — Дазай-кун, если ты не напишешь этот рапорт, директор вычтет это из твоего жалованья. — У меня заберут последние деньги на верёвку для качественного самоубийства?? — Дазай картинно прижал руку к сердцу. — Куникида-сан..вы жестоки. Доппо закатил глаза и вернулся к своему столу. В комнате, которую они делили с ещё несколькими сотрудниками Вооружённого детективного агентства, пахло сыростью, чернилами и дешёвым табаком. Ацуши, самый молодой из них, сидел в углу и старательно переписывал какие-то бумаги, то и дело поднимая голову и поглядывая на Дазая с плохо скрываемым восхищением и ужасом одновременно. — Дазай-сан, — робко начал Ацуши. — А вы правда были на том приёме у графа д'Эрбе? Говорят, там собирается вся знать… Лентяй,а по совместительству и самоубийца, лениво повернул голову. — Ацуши-кун, это было ужасно скучно. Представь себе комнату, полную людей, которые говорят только о том, сколько стоят их кружева, и боятся произнести слово «революция» слишком громко, чтобы не уронить своё достоинство. — Но говорят, там был тот русский… Достоевский, — Ацуши понизил голос до шёпота. — Про него странные вещи рассказывают. Дазай замер. Ручка перестала крутиться в пальцах. — Какие же? — Ну… — Накаджима замялся, явно смущаясь. — Что он появляется из ниоткуда. Что у него связи с какими-то тёмными людьми в Петербурге. Что он знает то, чего знать не должен. И что он ни разу не был замечен в обществе без причины. Всегда появляется ровно тогда, когда происходит что-то важное. Куникида фыркнул, не отрываясь от бумаг: — Ацуши, ты бы меньше слушал сплетни горничных. Русский аристократ, богат, красив, естественно, о нём будут сочинять небылицы. — Но, Куникида-сан, — настаивал Ацуши. — Говорят, в ночь, когда исчез маркиз де Сен-Сир, его видели недалеко от порта. А он сам говорил, что в тот вечер был дома и никуда не выходил. Дазай откинулся на спинку стула, и тот жалобно скрипнул. Интересно. Он вспомнил ту улыбку в прихожей. Хищную, оценивающую, почти голодную. Такие улыбки не бывают у людей, которые просто скучают на светских раутах. Такие улыбки бывают у тех, кто знает что-то, чего не знают другие. Или у тех, кто собирается это что-то сделать. — Ацуши-кун, — мягко сказал Осаму, — а где ты слышал про порт? Ацуши залился краской: — Я… ну, я просто проходил мимо таверны, где собираются моряки, и услышал обрывок разговора. Я не специально подслушивал, честное слово! — Верю, — шатен улыбнулся своей обычной, расслабленной улыбкой и внешне стал куда менее активным. — Но знаешь, что интересно? Если человек говорит, что был дома, а его видели в порту, значит, либо свидетель ошибся, либо человек лжёт. А если человек лжёт о таких пустяках, значит, ему…есть что скрывать. — Дазай, — резко оборвал его Куникида. — Не забивай голову ребёнка своими теориями. У нас есть работа. Реальная работа,а не охота на призраков. — На призраков, Куникида-сан? — Дазай поднялся со стула и потянулся, хрустнув позвонками. — А вы не находите, что призраки – это самое интересное, что может случиться с человеком? Он подошёл к вешалке и снял своё пальто. — Ты куда? — насторожился Куникида. — Прогуляюсь. Дождь кончился, нужно ловить момент. Не дожидаясь ответа, Дазай вышел на улицу.

***

Лондон после дождя пах мокрым камнем, лошадиным навозом и угольным дымом. Дазай шёл без определённой цели, просто позволяя ногам нести себя вперёд, и думал. Русский аристократ. Сиреневые глаза. Идеальный французский. Странные намёки. И порт в ночь исчезновения маркиза. Совпадение? Возможно. Но Осаму давно не верил в совпадения. Он сам не заметил, как ноги привели его в район доков. Здесь было грязно, шумно и пахло рыбой: грузчики таскали тюки, матросы горланили песни в тавернах, какие-то тёмные личности жались по углам. Дазай в своём не самом новом, но опрятном пальто выглядел здесь белой вороной. На него косились, но не трогали, у него была та особенная манера держаться, которая говорила: “Я не так беззащитен, как кажусь, и связываться со мной себе дороже” Он зашёл в таверну “на берегу”. Внутри было накурено, и пахло дешёвым элем,которого Осаму заказал кружку, просто чтобы иметь повод здесь находиться, и сел в углу, наблюдая. Вот двое мужчин спорят о цене на рыбу. Вот матрос пытается ущипнуть подавальщицу. Вот в углу сидит человек в тёмном плаще, низко надвинув капюшон, и читает газету при тусклом свете свечи. Дазай посмотрел на него мельком и уже хотел отвернуться, но что-то его остановило. Осанка. То, как человек держал голову. Плавные, экономные движения, когда он перевернул страницу. Сердце пропустило удар. Нет. Не может быть. Человек в капюшоне, словно почувствовав взгляд, медленно поднял голову. Из-под капюшона блеснули сиреневые глаза. Дазай замер. Фёдор смотрел прямо на него, и на его губах заиграла та самая, уже знакомая, ледяная полуулыбка. Он не сделал ни одного резкого движения. Просто сложил газету, аккуратно положил её на стол, поднялся и, не оборачиваясь, направился к чёрному ходу. Детектив вскочил, бросил на стойку монету и рванул следом. Он вылетел в переулок — пусто. Только мокрые камни, вонь помоев и чей-то дохлый кот в углу. Он выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле. Что русский аристократ делал в портовой таверне? Один, без слуг, в дешёвом плаще с капюшоном? Читал газету, в которой наверняка была заметка о побеге маркиза? Дазай медленно улыбнулся. — Ну, Фёдор Михайлович, — прошептал он в пустоту. — Кажется, я начинаю понимать, почему вы показались мне таким знакомым.

***

Прошла неделя.

Дазай не видел Фёдора ни на одном светском мероприятии. Тот словно сквозь землю провалился. Дазай даже навёл справки – ему помогли связи Куникиды в …основной полиции, хотя сам Куникида, конечно, не знал, для чего Дазаю понадобилась информация о русском вельможе. Выяснилось следующее: Фёдор Достоевский появился в Лондоне около года назад. Снял особняк в престижном районе, держит небольшую прислугу, ни с кем особенно не сближается. Ведёт дела с какими-то торговыми компаниями, но никто точно не знает, какими именно. Иногда выезжает на континент. Иногда пропадает на несколько дней, и никто не знает, где он. Идеальное прикрытие. Дазай сидел в парке на скамейке, кормил уток чёрствым хлебом и размышлял. Если Фёдор и есть тот самый неуловимый спаситель аристократов, которого прозвали «Алый Первоцвет» за оставляемый на месте преступления знак, то как это доказать? И главное – зачем? ему не было никакого дела до французских аристократов. Пусть режут друг друга сколько влезет. Но игра… игра была интересной. — Вы кого-то ждёте? Голос раздался прямо над ухом. Тихий, ровный, с лёгким, едва уловимым акцентом. Дазай вздрогнул, но вида не подал, лишь медленно повернул голову: аристократ стоял рядом, засунув руки в карманы длинного пальто. На нём была простая одежда, совсем не аристократическая, но держался он всё так же – с грацией хищника, который позволяет себя видеть, только когда сам этого хочет. — Господин Достоевский, — Дазай улыбнулся самой своей невинной улыбкой. — Какая встреча. Вы тоже любите уток? Фёдор посмотрел на птиц, копошащихся у ног Осаму. В его взгляде не было ни интереса, ни брезгливости, только отстранённое наблюдение. — Утки, — повторил он. — Интересные создания. кажутся глупыми и,в какой-то степени,суетливыми,а на деле сбегают так быстро,что и глазом моргнуть не успеете. Осаму моргнул(утки, пока-что,не сбежали). — Вы только что сравнили уток с кем-то? — Я? — Фёдор чуть склонил голову набок, и чёрная прядь упала на глаза. — Я просто размышляю вслух. Простите, если сбил вас с толку. Он сделал шаг вперёд и сел на другой конец скамейки. Не слишком близко, не слишком далеко: идеальная дистанция для разговора. — Я помню вас, — сказал вдруг он, глядя прямо перед собой на пруд. — Вы были на приёме у графа д'Эрбе. Стояли у окна и смотрели на дождь. — Вы заметили, — это не было вопросом. Дазай знал, что тот заметил. — Я замечаю всё, — спокойно ответил Фёдор. — Это привычка. Вы не похожи на остальных. В ваших глазах нет той пустоты, которая бывает у людей, довольных своей жизнью. — А у вас? — парировал Дазай. — В ваших глазах есть что-то кроме льда? Фёдор повернул голову и посмотрел на него. Вблизи его глаза казались ещё более странными – сиреневые, с почти незаметными золотыми крапинками, они смотрели так, будто видели не просто очередного детектива, а все его мысли, все его слабости, все его тайны. — Лёд, — задумчиво произнёс Фёдор. — Интересное сравнение. Лёд может быть хрупким, а может быть вечным. Лёд может убить, а может сохранить то, что внутри, на тысячи лет. Что вы видите во мне, гражданин? детектив услышал это обращение – “гражданин” и внутри всё сжалось....точно так же Фёдор попрощался с ним тогда, в прихожей. — Я вижу человека, который любит играть.. — медленно сказал Дазай. — И который очень не любит проигрывать. Фёдор улыбнулся. На этот раз улыбка была другой – тёплой, почти человеческой, но отчего-то от неё стало ещё холоднее. — А вы, — тихо сказал он. — Вы производите впечатление человека, который хочет проиграть. Который ищет достойного противника, чтобы наконец почувствовать что-то живое. Я ошибаюсь? Осаму молчал. Утки крякали у ног, деля последний хлеб. Где-то вдалеке прокричал разносчик газет. Мир шёл своим чередом, а двое мужчин на скамейке смотрели друг на друга, и между ними словно протянулась невидимая нить – тонкая, но прочная, как стальная струна. — Вы не ошибаетесь, — наконец сказал Дазай. — Но откуда вам знать? Русский лениво поднялся со скамейки, отряхнул пальто,хотя оно итак было идеально чистым. — Потому что я тоже ищу, — сказал он просто. — Только я ищу не противника. Я ищу того, кто поймёт, почему лёд внутри никогда не тает. Достоевский развернулся и пошёл по аллее, не прощаясь,пока О саму смотрел ему вслед. чёрная фигура совсем скоро скрылась за поворотом,но перед глазами детектива всё ещё маячил её силуэт. — Достоевский, — прошептал он, и впервые за долгое время его улыбка была настоящей. — да ты ведь даже не представляешь..во что ввязался.