Предел

      Было ли это больно? Не совсем.       Рук казалось, что голову раскалывает надвое: блаженная музыка и липкий шёпот из бездны, где не было ни лиц, ни имён. Снова и снова закрывая воспалённые ветром и бессонницей глаза, она видела лишь беспросветный мрак и едва размытые силуэты тех, кого не могло быть рядом: родителей, сгоревших в пожаре; родных, чьи письма так и остались без ответа. Никого из тех, кто был здесь и сейчас, ради кого она ещё пыталась бороться.       Это преследовало её и раньше, но никогда ещё так навязчиво, до беззвучного крика. Кошмары из ничего и тьмы заполняли каждую клетку, текли по венам вместо крови, пульсировали в висках в такт странной мелодии, что уже месяц не отпускала воспалённое сознание.       Музыка приходила по ночам, кралась из углов, в которых Рук не решалась зажигать свечи. Сначала она думала: усталость, бессонница, обманчивость Тени. Но шёпот становился чётче, а звуки реального мира — глуше. И только теперь Рук начала различать среди какофонии… слова. И были они прекраснее всего, что ей доводилось слышать: мягче голосов наставников, ритмичнее мурчания грифона, прекраснее смеха тех, кого Рук любит и за кого сражается, чью жизнь считает ценнее своей.       Она пыталась играть на лютне, что всегда стояла в углу комнаты. Рук подходила к ней каждый вечер, надеясь, что привычный строй струн перекричит этот сладкий шёпот. Пальцы помнили лады, но мелодии рвались, путались, обрывались. Посреди баллады о герое вдруг начинала звучать чужая, идеальная нота. Рук тут же с силой прижимала струны, обрывая их крик. Лютня снова возвращалась в свой пыльный угол — ждать. Может, чуда. Может, конца.       Рук с усилием поднялась с дивана. Ноги слушались плохо, но вело их что-то сильнее воли. Она подошла к овальному диску полированной стали, служившему зеркалом. Зеркало дядюшки Варрика, его последний дар, она в припадке ярости разбила вдребезги. Осталось только это: тусклое, другое, чужое.       Она стояла так каждую ночь, надеясь, что однажды увидит себя прежней. Но с каждым разом отражение медленно и неотвратимо менялось. Сегодня Рук едва узнала себя. В отражении, сквозь мутную пелену, на неё смотрела… почти она сама — Рук последних месяцев: плечи слегка сгорблены, лицо осунувшееся, измученное борьбой, короткие седые пряди поредели и торчали всклокоченными космами.       И глаза… Зрачков уже почти не различить в мутной пелене, белки наливались желтизной и кровью. Увидь кто, подумал бы: отчаянная забияка, получившая в кабачной драке в оба глаза. Жаль, что всё было куда мрачнее. Рук бы и рада таким увечьям весёлой драки. После неё эль рекой, вкусная похлёбка, пляски на столе, разговоры до самого рассвета. Подбадривающие возгласы друзей, а от любимого — сначала упрёки, а следом тёплая улыбка и ласковое: «Душа моя». От добротной драки счастье, а не эта… пустота.       Рук улыбнулась глупой мечте и тут же перестала. Лицо горело вовсе не от румянца. Она сглотнула горькую слюну, и гортань сжалась разрывающим спазмом. В ответ по коже пробежало странное покалывание. Не мурашки. Это было шевеление… под кожей. Словно полчище моровых червей свилось в омерзительное гнездо, копошась, плодясь внутри.       Ужас на миг разогнал пелену, и Рук увидела себя… И то, во что превращалась. Она больше не напоминала ту спокойную, улыбчивую девушку, какой была когда-то. За гладью полированной стали нет ни Элизабет из детства, ни Рук из юношества. Остался уставший Серый Страж и всепоглощающая скверна, отнявшая дом, семью, право на простые радости: смех, любовь, жизнь, не считая дней до конца.       А вместо них пришёл он — Зов.       Рук знала, что ждёт её впереди. Первыми отпадут тонкие ногти, когда нестерпимый зуд заставит срывать кожу лоскутами. Вслед за этим она начнёт рвать с головы тусклые седые волосы. Когда-то нежная кожа огрубеет, превращаясь в почерневшую от скверны броню. Язвы, боль, смрад… Как хорошо, что Рук уже не увидит этого — слепота поможет, спасёт.       Хорошо… Как хорошо, что мучению придёт конец.       А пока она жива, главное — успеть. Спасти всех невинных, вдохновить каждого на борьбу. Встать в авангарде и гордо, расправив плечи, нести знамёна с серебряными грифонами. Зло не посмеет опорочить стяги ордена, растоптать их общий долг. Жертва Серого Стража не будет напрасна. Только бы успеть.       Рук перестала следить за календарём, когда поняла, что дни сливаются в одно бесконечное ожидание конца. Иногда ей казалось, что прошла всего неделя, а иногда, что она живёт в этом кошмаре уже годы. Друзья и соратники говорили с ней, писали, она видела их всех краем глаза, но на вопросы «В порядке ли ты, Рук?» ответ умирал в глотке, не родившись.       В порядке? Наверное. Создатель милостив, Он на её стороне. Святая Андрасте благословляет жертву. Она повторяла эти слова, как заклинание, но вера истлевала наравне с телом. Осталась только клятва. Сражаться, сражаться, сражаться… Рвать, метать, кусать — пока руки слушаются, пока есть зубы… Убивать!       Рук сжала кулак. Кости отозвались глухим хрустом, на миг заглушив какофонию. Непривычная сила наполнила ладони, а внутри копилась ярость, за которую с каждым днём придётся платить всё большую цену. Разменная монета: рассудок, собственная воля, прежнее «я». Всё то, что ускользает между пальцами… когда приходит она — мелодия. И голоса в ней пели.       «Не бойся дара, дитя…»       Голос. Такой знакомый и абсолютно чужой. И уже всё равно скверна это или же лживые боги. Голос как отцовский мёд с пасеки: сладкий, тягучий… ядовитый. И такой нужный.       — Папа. Помоги, — взмолилась она, но ответом была тишина и… мелодия.       Рук отшатнулась от зеркала и схватилась за голову, разрываемую сладким шёпотом.       — Нет. Ещё не время. Оставь меня, тварь! Убирайся!       Ещё столько нужно сделать для этого неблагодарного мира. Спасти стольких, кто даже не вспомнит её имени. Разбить сказку о герое о суровую реальность. Принести в жертву тело и душу — ради тех, кто будет после! Она — Страж. Она давала клятву. И теперь слова той самой клятвы сами срывались с губ, когда сознание начинало затуманиваться:       — Присоединяйтесь к нам, братья и сёстры.       С каждым днём тихий шёпот в сознании звучал убедительнее, а собственное тело становилось всё более чужим. Рук больше не могла следить за временем по солнцу и считала его по утраченным кусочкам себя. Сегодня вот обнаружила, что окончательно перестала чувствовать кончики пальцев левой руки. Как сказать Эммрику, что это больше не из-за переутомления? А Манфреду, едва-едва осознавшему себя? Как сказать им — двум любимым, что она устала? Что ни отвары, ни травы, ни даже магическое курево наставницы больше не помогало? Ответа не было. Был только голос. И клятва.       — Присоединяйтесь к нам, сокрытым тенью, где мы бдим неусыпно.       С каждым часом битва за разум требовала новых жертв. Рук перестала закрывать глаза по ночам — слишком соблазнительными стали эти сны без лиц и голоса без тел. Она пила отвар из пророческого лавра до рези в желудке, жевала эльфийский корень до онемения языка, втирала в виски леденящую мазь и курила, курила, курила — всё, чтобы не слышать этого мёда, этого яда, этой музыки. И ничего не помогало.       — Присоединяйтесь, ибо на нас возложен долг, от которого нельзя отречься.       С каждой мучительной минутой агонии Рук цеплялась за клятву, как за единственный якорь. Шептала её, когда пальцы сами тянулись расцарапать лицо. Выкрикивала, когда очередная волна боли выгибала тело дугой, требуя подчиниться, сдаться. Она втравливала каждое слово в сознание, подбрасывала брёвна в собственный погребальный костёр:       — И если суждено вам погибнуть, знайте — ваша жертва не будет забыта.       «Именем Ордена, кровью и честью, во тьме и свете».       Слова клятвы становились одной из немногих нитей, удерживающих на краю. Рук повторяла их беззвучно, когда кожа начинала зудеть, когда под ногтями проступала чернота, когда голос обещал забвение… покой, которого она так ждала. Счёт пошёл на секунды.       — И однажды мы все присоединимся к вам.       Было ли больно — готовиться к неминуемой смерти? Она так не думала.       Скорее это напоминало облегчение от тяжкого бремени вечной гонки со смертью. Клятва Стража учила принять это с достоинством.

      И Рук была этой клятве верна.