бумажный журавлик

холодно. всегда холодно, когда стоишь на краю. даже если ветра нет, даже если солнце светит — внутри такая стынь, что никакая олимпийская куртка не спасет. илья стоял на крыше двадцатиэтажки в спальном районе москвы, смотрел вниз, на муравьиные дорожки машин, и чувствовал, как ремешок рюкзака врезается в плечо. в рюкзаке лежали коньки. без них он был бы уже не он. внизу кто-то смеялся. далеко, еле слышно. илья зажмурился, и перед глазами встало другое — бостон, «skate america», сияющие борта, бешеный стук сердца перед квадом. и петя. петя, который стоял за бортиком с чашкой кофе, высокий, темноволосый, с лицом со старинной иконы, и смотрел только на него. или илье тогда только казалось. он открыл глаза. москва была серой. питер, наверное, тоже серый сейчас. там живет петя. там живет петя с красивым, спокойным лицом и длинными волосами, которые илья так любил накручивать на палец. и там же живет та, другая. или уже не живет? какая разница. илья сделал шаг вперед, к самому краю. кроссовок скользнул по мелкой крошке. страшно не было. страшно было в тот вечер, когда он увидел их фото. а сейчас — только пустота. звон в ушах, какой бывает после падения на тренировке, когда ударишься головой и мир на секунду глохнет. он подумал о маме. о татьяне, которая отдала ему всю свою карьеру, всю свою жизнь. о папе, романе, с его вечным: «сынок, выше нос». они там, в вирджинии. у них там тепло. а у него здесь — лед. вечный лед. илья расстегнул рюкзак, достал конек. тяжелый, пахнет кожей и потом. лезвие тускло блеснуло в свете уличного фонаря. он сунул руку внутрь ботинка, нащупал что-то твердое. маленький бумажный журавлик, сложенный криво. петя научил его складывать таких, когда они прятались от прессы в токио. дурак. какой же он был дурак. журавлик полетел вниз первым. маленькая белая птица закружилась, исчезая в серой мгле. илья посмотрел на небо. облака бежали быстро-быстро. ему показалось, что он видит бога. того самого, которому молится отец пети. олег леонидович, батюшка с добрыми глазами. илья был у них дома один раз. пил чай с мятой, смотрел, как братья пети — иван и николай — гоняют мяч по коридору. было тепло. было по-настоящему. а оказалось — все ненастоящее. он шагнул. ветер ударил в лицо, взметнул кудрявые светлые волосы, затрепал куртку. сердце на секунду бешено заколотилось, а потом отпустило. в ушах засвистело. внизу, на асфальте, уже лежал бумажный журавлик, ожидая, когда к нему присоединится ангел с золотыми кудрями. все началось не с любви. все началось с туалета в аэропорту шереметьево. дело было в ноябре, на этапе гран-при. илья малинин, восходящая звезда американского фигурного катания, сын легендарных татьяны малининой и романа скорнякова, обладатель копны блондинистых кудрей и рекордного квада, прятался в кабинке и тихо ревел в ладони, чтобы никто не слышал. причина была идиотская. тренер сказал, что он рыхлый на дорожке. мама написала, что скучает, и приложила фото их старого пса, который умер год назад. плюс акклиматизация. плюс вечный страх, что квад аксель не выпрыгнется. плюс вообще все. слезы текли сами, он размазывал их по щекам, злясь на себя за эту детсадовскую слабость, но остановиться не мог. он всегда был таким — чувствительным до безумия, дерганым, как оголенный провод. на льду он был богом, прыгающим через невозможное. вне льда — комком нервов, который мог разрыдаться из-за сломанного шнурка. дверь туалета открылась. илья замер, затаил дыхание. шаги были тяжелые, спокойные. кто-то подошел к раковине, пустил воду. илья слышал, как плещутся руки, как шуршит бумажное полотенце. шаги затихли. илья выдохнул, но расслабиться не успел — раздался стук в дверь кабинки. — выходи. я знаю, что ты там ревешь. у тебя даже всхлипы громкие, как квад. голос был низкий, спокойный, с легким питерским акцентом. русский. илья замер в ужасе. его узнали. сейчас выйдет какой-нибудь злой фанат или, хуже того, журналист. — выходи, илья. не бойся. я своих не сдаю. своих? илья шмыгнул носом, заперся на щеколду и замер снова. — я петя гуменник. мы в одной разминке завтра. если ты сейчас не выйдешь, я вызову уборщицу с тележкой. илья представил это: уборщица, тележка, он, красный и опухший, в кабинке. стало еще хуже. он отпер дверь. перед ним стоял он. высокий. илья всегда казался себе нормальным, но этот парень был выше на целых две головы, темноволосый, с длинными, чуть вьющимися на концах волосами, убранными в низкий хвост. лицо — тонкое, бледное, с правильными чертами, будто сошел с портрета какого-нибудь князя девятнадцатого века. только глаза были живые — темно-карие, внимательные, без капли насмешки. петя гуменник. сын священника, между прочим. илья читал как-то статью. в голове не укладывалось — попович, который выходит на лед под рок и рвет всех в клочья своей аристократичной эстетикой. — о, — сказал петя, оглядывая его мокрое лицо, красные глаза и взлохмаченные кудри. — ну точно, кролик. весь дрожишь. — я не дрожу, — сипло сказал илья на русском с ужасным акцентом. — говори по-английски, я понимаю, — легко перешел на английский петя. — хочешь воды? илья кивнул. петя протянул ему бутылку, которую держал в руках. минералка, еще холодная. илья жадно отпил, облился, закашлялся. — тихо-тихо, — петя взял его за плечо. рука была большая, теплая и тяжелая. от нее почему-то перестало трясти. — слушай, я часто тут реву. за дорожку наорали? или аксель? илья мотнул головой, потом кивнул. — бывает, — петя убрал руку, прислонился спиной к стене рядом с кабинкой. — знаешь, в чем разница между нами? ты прыгаешь, потому что не можешь не прыгать. а я прыгаю, потому что научился терпеть. илья смотрел на него снизу вверх и чувствовал что-то странное. этот незнакомый русский парень, который должен быть конкурентом, вдруг стал самым близким человеком в этом холодном аэропорту. — ты пойдешь на ужин? — спросил петя. — не знаю. я... мне надо к тренеру. — тренер подождет. пойдем, тут есть приличное место в отеле. я угощаю. у меня папа карточку дал, говорит, чтоб питался хорошо, а то в гробу венчаться буду. илья не понял шутку про гроб, но улыбнулся. впервые за день. они вышли из туалета вместе. петя шел чуть впереди, заслоняя его своей широкой спиной от возможных взглядов. илья смотрел на его длинные темные волосы и думал, что, наверное, так и должен выглядеть настоящий взрослый человек. спокойный, уверенный, чуть печальный. вечером они сидели в полупустом ресторане отеля. петя заказал пасту, илья — только чай. петя спросил, почему не ест. илья сказал, что не может перед стартом. петя кивнул и сказал, что понимает. сам он ел спокойно, с хлебом, макая его в соус, и это было так по-человечески, что илья вдруг захотелось тоже есть. он попросил вилку. они говорили о фигурном катании, о прыжках, о боли в спине. петя рассказал, что у него была куча травм, что он долго восстанавливался, что его считали конченым, но он каждый раз возвращался. сказал, что его вера помогает. не в смысле «боженька поможет выиграть», а в смысле — есть что-то большее, чем соревнования. илья слушал и чувствовал, как внутри отпускает тот вечный узел, который он носил в груди сколько себя помнил. — а ты почему плакал? — спросил петя под конец. илья пожал плечами. — просто так. иногда накатывает. мама говорит, я слишком эмоциональный. — это не плохо, — серьезно сказал петя. — это значит, ты живой. многие уже умерли внутри, а ходят. а ты плачешь — значит, чувствуешь. илья поднял на него глаза. в теплом свете лампы петя казался не просто красивым — он казался родным. — спасибо, — тихо сказал илья. — за что? — что зашел. петя улыбнулся одними уголками губ. — заходи еще. они встретились на следующий день в зоне разминки. петя кивнул ему, как старому знакомому. илья покраснел до корней волос, запнулся о бортик, чуть не упал, вызвав смех у американских тренеров. но ему было все равно. потому что петя смотрел на него и улыбался. после прокатов (илья взял серебро, петя — бронзу) они снова встретились. уже в коридоре гостиницы, поздно вечером. илья шел из душа, мокрые кудри прилипли к голове, на плече полотенце. петя стоял у окна с книгой в руках. — ты чего не спишь? — спросил илья. — не могу. мысли. — о чем? петя закрыл книгу, посмотрел на него. долго, пристально. — о тебе, — просто сказал он. илья замер. сердце ухнуло вниз, как после неудачного приземления. — в смысле? — в прямом. ты как маленький взрыв. рядом с тобой тихо быть нельзя. илья подошел ближе. в коридоре никого не было, только гул ламп и запах дезинфекции. — петя... — илья, я, наверное, схожу с ума. мы знакомы два дня. но я такого никогда не чувствовал. мне плевать, что ты парень, что мы из разных стран, что у нас пресса с говном сожрет. я просто хочу быть рядом с тобой. можно? илья смотрел на него и чувствовал, как к глазам снова подступают слезы. но теперь это были не слезы боли, а слезы облегчения. он всегда думал, что с ним что-то не так. что он слишком мягкий, слишком ранимый, слишком странный. а тут стоял этот высокий, сильный, верующий человек из строгой семьи и говорил, что он — его взрыв. илья шагнул вперед и уткнулся лицом пете в грудь. петя обнял его, прижал к себе крепко, и илья впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. — можно, — прошептал он в его свитер. — можно. петя погладил его по мокрым кудрям. — пойдем ко мне? чай пить. у меня мята есть. — а у тебя всегда есть мята? — всегда. папа говорит, для спокойствия души. они пили чай в номере пети, сидя на полу, прислонившись спинами к кровати. говорили до трех ночи. илья рассказал про депрессию, про срывы, про то, что иногда режет себя, когда совсем невмоготу. показал шрамы на предплечье, старые, белые полоски. петя взял его руку, поцеловал каждый шрам. — больше не надо, — сказал он. — если будет плохо — звони. в любой час. я всегда отвечу. — ты же спишь ночью. — ради тебя не спать буду. илья улыбнулся сквозь слезы. утром они расстались. у каждого был свой чемпионат, своя страна, своя жизнь. но с этого дня они начали жить друг другом. --- глава 2: поп, рок и кудри их роман развивался в ритме обратных отсчетов до соревнований. встречи раз в месяц, если повезет. тайные переписки в директ, звонки по ватсапу, когда петя уходил в парк, чтобы братья не услышали, а илья прятался в кладовке с коньками, пока сосед по комнате на сборах смотрел телевизор. петя был старше на два с половиной года, и эта разница ощущалась. он был скалой. илья — бушующим морем. петя успокаивал, илья заставлял чувствовать. — знаешь, что во мне самое странное? — спросил как-то илья по видеосвязи, лежа на кровати в своей комнате в вирджинии. — я сын чемпионов. мама — татьяна малинина, папа — роман скорняков. они на льду родились. а я... я иногда ненавижу этот лед. — это не странно, — ответил петя, поправляя длинные волосы, убранные в пучок. у него на фоне виднелась икона в углу. — я сын священника. знаешь, сколько раз я хотел послать все к черту? но не посылал. — почему? — потому что на льду я ближе к небу, чем в церкви. странно, да? илья улыбнулся. — мы оба странные. — мы оба ищем, — поправил петя. он никогда не давил на илью своей верой. просто однажды, когда у ильи была истерика перед чемпионатом мира, петя включил камеру, показал ему свечу и сказал: — я зажег за тебя. просто знай. илья тогда расплакался снова, но уже от умиления. они познакомились с семьей друг друга виртуально. родители пети — олег леонидович, батюшка с окладистой бородой и добрыми глазами, и елена валерьевна, невролог, которая сразу сказала: «у твоего друга депрессивные ноты, пусть пьет магний». петя передал, илья послушно начал пить магний. родители ильи — татьяна и роман — узнали о пете случайно. илья забыл выключить микрофон после звонка, и татьяна услышала: «спи, мой кудрявый. завтра позвоню». когда илья вышел из комнаты, мать стояла в коридоре с чашкой кофе. — это тот русский? — спросила она спокойно. илья замер. — мам... — илья, я не слепая. ты светишься. кто он? илья рассказал. про петю, про его семью, про то, как он спокойный и как рядом с ним перестает болеть голова. татьяна слушала, потом поставила чашку и обняла сына. — лишь бы ты был счастлив. роман, его отец, отреагировал более сдержанно, но тоже кивнул. — главное, чтоб не подвел. петя не подводил. до того самого раза. --- глава 3: вода и лед их первый личный секрет случился в токио, на этапе гран-при. илья провалил короткую, рыдал в раздевалке, и петя, рискуя карьерой и репутацией, запер дверь, сел рядом на пол и просто держал его за руку, пока тот не успокоился. — я ничтожество, — шептал илья. — ты гений, — отвечал петя. — гении имеют право на слабость. потом они сидели в парке, ночью, под цветущей сакурой. илья замерз, и петя отдал ему свою кофту, оставшись в одной тонкой футболке. илья смотрел, как ветер играет его длинными волосами, и думал, что красивее человека не видел. — можно тебя поцеловать? — спросил илья. петя посмотрел на него, на розовые лепестки, падающие на светлые кудри, и улыбнулся. — можно. поцелуй был мягкий, теплый, пах мятой и чаем. илья прикрыл глаза и почувствовал, как тает последний лед в груди. с этого дня они стали не просто друзьями. они стали всем друг для друга. петя научил илью молиться. не по-православному, с земными поклонами, а просто — сидеть в тишине и думать о хорошем. илья научил петю смеяться громко, до слез, до икоты. — ты как солнечный зайчик, — говорил петя, глядя, как илья носится по его комнате, пытаясь увернуться от младших братьев, которые решили, что американец — это новая живая игрушка. иван и николай обожали илью. он был смешной, кудрявый, падал отовсюду и постоянно что-то рассказывал на смеси английского и ломаного русского. вечерами, когда братья засыпали, а родители уходили в свою спальню, петя и илья сидели на кухне, пили чай с мятой и мёдом. илья гладил петину ладонь, водил пальцем по линиям жизни. — у тебя длинная линия, — говорил он. — у тебя тоже. — но она прерывается, — илья хмурился, глядя на свою руку. — это ерунда, — петя сжимал его пальцы. — линии на руке врут. я вот тебе не вру. он не врал. никогда. илья знал это, чувствовал каждой клеточкой. --- глава 4: первая кровь первый раз илья порезался при пете случайно. они были на сборах в сочи, илья забыл бритву в душевой, а петя зашел следом. увидел лезвие, илью, сидящего на бортике, и свежие красные полосы на бедре, спрятанные под шорты. петя не закричал, не бросился к нему с расспросами. он просто сел рядом, взял его руку. — зачем? — помогает. когда внутри слишком больно, надо выпустить наружу. тогда легче. петя молчал долго. потом сказал: — я не могу тебе запретить. я не твой папа, не твой тренер. но когда ты это делаешь, мне тоже больно. ты — часть меня. понимаешь? илья разрыдался, уткнувшись ему в плечо. петя гладил его по голове, целовал в висок. — давай договоримся, — прошептал петя. — если хочешь резаться — сначала позвони мне. если я не возьму трубку — режь. но сначала позвони. илья кивнул, шмыгая носом. они так и жили. илья звонил. петя всегда брал трубку. --- глава 5: запах корицы все разрушилось не в один день. все разрушалось постепенно, как лед весной — сначала трещина, потом вода, потом пустота. это случилось в петербурге. петя приехал домой на неделю между этапами, илья не мог приехать — у него были шоу в америке. они созванивались каждый вечер, но связь была плохая, илья уставал, петя тоже.