бумажный журавлик

в тот вечер у пети были друзья. старые знакомые из фигурного катания, которые не знали про илью. была выпивка, был смех. была она. аня. темноволосая, стройная, бывшая фигуристка, теперь тренер. она положила руку пете на плечо, спросила, как дела. он ответил, что хорошо. она предложила проводить до метро. петя не помнил, как это вышло. может, выпил лишнего. может, захотелось просто тепла, живого, не через экран. она поцеловала его сама, у подъезда. он ответил. потом они поднялись к ней. петя все время думал об илье, но тело жило само. утром он ненавидел себя. он вышел от ани, даже не попрощавшись, и долго стоял на морозе, пытаясь оттереть с губ вкус ее помады. оттереть не мог. как и предательство. илье он не сказал. сначала решил, что это была ошибка, что это ничего не значит, что илья не должен знать — чтобы не ранить. он будет хорошим, он будет лучшим, он искупит эту глупость. но правда всегда выползает наружу. как гной из раны. илья узнал через месяц. случайно. аня выложила сторис с какого-то мероприятия, и на заднем плане, размыто, стоял петя. а подпись: «рада была повидать старого друга». кто-то из подписчиков в комментариях написал: «ого, а вы встречаетесь?» и она ответила смайликом, не подтверждая, но и не отрицая. илья сидел в своей квартире в бостоне, смотрел на этот смайлик и чувствовал, как мир трещит по швам. он переслал скрин пете. написал одно слово: «что это?» петя перезвонил через минуту. голос дрожал. — илья, это ничего не значит. я был пьян, я дурак. это было один раз, я ее даже не помню почти. я люблю только тебя. — ты спал с ней? — илья говорил тихо, и от этой тишины пете стало страшно. — да. но... илья сбросил звонок. петя звонил сто раз. илья не брал трубку. потом илья написал: «не звони. я тебя ненавижу». петя прилетел в бостон через два дня. купил билеты сам, без спроса, приехал к дому ильи и стоял под дверью, пока соседи не вызвали полицию. илья не открыл. он смотрел на него в глазок — на высокого, красивого, с длинными волосами, растрепанными ветром, и плакал без звука. он хотел открыть. хотел броситься к нему на шею, зарыться лицом в его свитер, вдохнуть запах мяты и корицы. но внутри сидела заноза. образ той девушки. ее руки на его плечах. петя уехал ни с чем. писал каждый день. илья не отвечал. через неделю илья снова порезал руку. в первый раз после их договора. позвонить пете он не мог. резал и смотрел, как выступает кровь, думая: «так тебе и надо». он простил бы. наверное, простил бы. если бы не одно «но». он увидел фото ани в инстаграме — она стояла в той самой кофте пети, которую илья подарил ему на прошлое рождество. вязаная, серая, с оленями. илья специально искал такую, потому что петя любил оленей. петя отдал его кофту. его подарок. какой-то девке, с которой переспал. илья закрыл глаза. в этот момент что-то внутри оборвалось окончательно. илья не оставил предсмертной записки. только открытый ноутбук на столе в его квартире в бостоне, с перепиской с петей на последнем сообщении: «прости меня, кудрявый. я люблю тебя». и телефон. разряженный в ноль, валялся на полу в прихожей, будто илья бросил его, когда выходил. никто не знал, сколько он простоял на той крыше. может, час. может, два. может, просто шагнул сразу, как только поднялся — чтобы не передумать. полиция нашла его через четыре часа. кто-то из жильцов услышал грохот, но решил, что машина взорвалась или мусорку опрокинули. утром дворник нашел тело. петя узнал из новостей. он сидел в своей комнате в питере, разбирал коньки после тренировки — хотел поменять лезвия, думал о чем-то своем, об илье конечно, о том, что писать ему бесполезно, но он все равно напишет вечером, просто «как дела?», без надежды на ответ, но чтобы знал — он помнит, он ждет, он готов ползти к нему на коленях хоть через океан. в мониторе открыт был спортивный сайт, и вдруг выскочило уведомление: «breaking news: ilia malinin, american figure skater, found dead in boston». петя прочитал один раз. не понял. прочитал второй. английский он знал хорошо, но слова не складывались в предложение. «found dead» — это не про илью. илья не мог умереть...не мог же? илья точно дома, в бостоне, спит сейчас, потому что у него там ночь, или тренируется, или плачет в подушку из-за того, что петя — предатель. петя встал. подошел к окну. потом упал. не на колени — просто сложился, как бумажный журавлик, у которого оторвали крыло. брат вбежал на шум, увидел его на полу, скрюченного, и закричал. петя не выл. он молчал. он лежал на боку, смотрел в одну точку и молчал. внутри все умерло. мать приехала через двадцать минут, отпросилась с работы. отец прибежал из церкви. братья стояли в коридоре и ревели. а петя лежал и молчал. он не мог сказать им, что внутри. потому что внутри была только одна мысль: я не взял трубку. татьяна узнала от полиции бостона. ей позвонили в шесть утра по местному времени. она спала, роман спал рядом, и вдруг этот звонок. она не закричала. она положила трубку, села на кровати и сказала: — рома, ильи нет. роман не понял сначала. думал, уехал куда-то, на сборы, на шоу. — в смысле нет? — в прямом. он сбросился с крыши. роман встал, дошел до ванной, его вырвало. татьяна сидела и смотрела в стену. она не плакала. она вообще больше никогда не плакала при людях. только ночью, в подушку, чтобы роман не слышал. она полетела в бостон через три часа. роман не смог — у него отказали ноги, скорая забрала его в больницу с подозрением на инсульт. татьяна летела одна. в бостоне ее встретили из полиции, отвезли в морг. она зашла одна. илья лежал на каталке, накрытый простыней. она откинула край. лицо было почти целое. только волосы в крови. его золотые кудри, которые она целовала тысячу раз, теперь были красные, слипшиеся, чужие. она достала из сумки расческу — всегда носила с собой, с детства его — и начала расчесывать. молча. долго. пока патологоанатом не сказал, что нельзя. она посмотрела на него, и он вышел. она сидела с ильей до вечера. говорила с ним. по-русски, по-английски, по-всякому. просила прощения. говорила, что любит. обещала, что роман выкарабкается. обещала, что найдет того, из-за кого он это сделал, и убьет своими руками. потом она вспомнила про петю и поняла, что убивать некого. петя уже убит. похороны были в бостоне. маленькие, тихие. татьяна не хотела шума. пришли только свои — несколько друзей ильи по школе, тренеры, пара фигуристов, кто успел прилететь. отпевал местный священник, православный, которого татьяна нашла через русскую церковь. она не была особенно верующей, но илья крещеный, и пусть будет по-людски. петя не приехал. он не мог. он лежал в больнице в питере с нервным срывом, под капельницами, и врачи не разрешали ему даже телефон. он рвался, кричал, что должен лететь, но организм сдался — температура под сорок, обезвоживание, сердце барахлит. мать сидела рядом и держала за руку. — он не простит меня, мама. — простит. он там, где нет обид. — откуда ты знаешь? — я не знаю. но если есть бог, то там только любовь. ты же его любил? — люблю. — значит, все хорошо. петя закрыл глаза и попытался поверить. прошел год. петя катался. он вышел на лед через два месяца после похорон, хотя врачи не рекомендовали. первый месяц он просто ездил по инерции, делал элементы на автомате, не чувствуя ничего. тренер боялся, что он сломается, но петя не ломался. он просто существовал. после каждой тренировки — ну, почти каждой — он заходил в раздевалку, доставал телефон и смотрел на фото. илья смеется, илья показывает язык, илья спит у него на плече в самолете, илья в шапке с помпоном, илья с бумажным журавликом в руках. потом он убирал телефон и шел домой. в этот день — 2 декабря — ему исполнилось бы двадцать два. илье. петя отпросился с тренировки рано утром. сказал, что к врачу. а сам поехал в аэропорт. он купил билет до бостона за свои деньги, накопленные с призовых. десять часов в самолете, пересадка в нью-йорке, и вот он стоит на улице, где жил илья. квартира была уже чужая. там жили другие люди. петя постоял у подъезда, посмотрел на крышу. высоко. очень высоко. илья стоял там один. в темноте. и шагнул. петя закрыл глаза и представил, как ветер треплет его кудри в последний раз. кладбище он нашел по координатам, которые прислала татьяна. она знала, что он приедет. написала: «если соберешься — скажи, я покажу». он не сказал. хотел один. маленькое кладбище в пригороде бостона. много зелени, камни, цветы. илья лежал под белым мрамором. просто плита, имя, даты и одна строчка: «beloved son, beloved friend». петя сел на траву рядом. достал из рюкзака термос с мятным чаем. налил в крышку себе, налил в маленькую дорожную кружку, которую купил специально — поставил рядом с камнем. — привет, кудрявый. ветер шевелил его длинные волосы. он так и не остриг их. — я прилетел. первый раз в америку. представляешь? в двадцать четыре года первый раз за океан. ты смеялся бы надо мной, называл деревней. он отпил чай. — у меня сегодня четверной выучился новый. сальхов с рук. ты первый в мире его прыгнул, а я теперь тоже могу. только никому не нужно. без тебя вообще ничего не нужно, но я стараюсь. для мамы. для твоей мамы. она пишет мне иногда. он замолчал. провел рукой по траве. зеленая, мягкая, американская трава. — я прощения не прошу. мне не надо. я знаю, что ты простил бы. ты же добрый, ты прощал всех всегда, даже когда тебя убивали. а себя не мог простить никогда. дурак мой. кудрявый дурак. ветер качнул ветки дерева рядом. петя поднял голову — показалось, что кто-то смотрит. никого. — татьяна сказала, ты не записку оставил. только переписку нашу открытую. последнее сообщение от меня. «прости меня, кудрявый. я люблю тебя». ты его прочитал? перед тем как? он сглотнул. — наверное, нет. телефон же разряженный нашли. ты его дома оставил. значит, пошел на крышу без телефона. значит, не хотел, чтобы тебя отговорили. значит, решил уже все. он допил чай. налил еще. поставил свечу в стеклянном стаканчике, зажег. — я приеду еще. может, не скоро, но приеду. ты не скучай тут один. я с тобой всегда. где бы ни был. он сидел до вечера. говорил, молчал, снова говорил. про братьев, про маму, про отца, про то, как в церкви теперь каждую службу за упокой подает. про то, что фигурное катание стало пустым, но он выходит на лед, потому что илья бы хотел, чтобы он выходил. про то, что иногда ночью просыпается и слышит смех. ильин смех. когда стемнело, он встал, собрал кружки, затушил свечу. — пока, кудрявый. он уже развернулся уходить, но вдруг остановился, полез в карман и достал бумажного журавлика. маленького, кривого, сложенного из листка блокнота. положил на камень. — научил же ты меня. дурацкие птицы. лети. журавлик лежал на белом мраморе, и ветер трепал его бумажные крылья. петя пошел к выходу с кладбища, не оборачиваясь. он знал, что илья не на камне. илья везде. в ветре, в чае, в длинных волосах, которые он запретил стричь. в каждом выдохе. он ушел в темноту, унося в сердце вечную боль и вечную любовь. а журавлик остался. бумага выдерживает то, что люди не выдерживают.