«Солёный вкус твоих губ.»

В порту было ветрено и зябко, как всегда бывает в марте у моря. Серые волны лениво бились о бетонные пирсы, чайки дрались из-за выброшенной рыбы, и пахло солью, соляркой и далекой жизнью, которой у Арсения было слишком много за последние полгода. Он сошёл по трапу тяжелой походкой человека, который забыл, что такое твёрдая земля под ногами. Форма моряка дальнего плавания сидела на нем мешковато — похудел за рейс, осунулся, обветрился. Но глаза... глаза горели, как маяки в штормовую ночь, потому что в толпе встречающих он увидел того самого. Антон стоял чуть поодаль, не втискиваясь в толпу жен и матерей. Руки в карманах легкой куртки, тёмные волосы треплет ветер, а на губах — та самая улыбка, которая снилась мужчине каждую ночь в душной каюте под равномерный гул двигателей. Смущенная, немного недоверчивая, будто парень всё ещё не верил, что это наконец случилось. — Антош! — голос сорвался, охрипший от ветра и волнения. Попов рванул с места, забыв о чемодане, который с гулким стуком рухнул на бетон. Он бежал так, будто за ним гнались все шторма, которые он пережил за эти полгода разлуки. Расталкивая людей, не извиняясь, не видя ничего, кроме узкой фигуры в куртке. Шастун сделал шаг навстречу и через секунду уже был сжат в медвежьих объятиях так, что хрустнули ребра. — С ума сошёл! — выдохнул он куда-то в ключицу, но руки уже сами обвили шею того, вцепились мертвой хваткой, будто боялись, что ветер унесёт его обратно в море. Арсений ничего не ответил. Он просто впился в его губы — жадно, голодно, отчаянно. Это был не поцелуй. Это было возвращение домой после полугода ледяного ада. Это была молитва, благодарность, обещание и требование одновременно. Они целовались, не обращая внимания на сигналящие погрузчики, на свистки портовых рабочих, на чей-то смех и удивлённые взгляды. Для них двоих на этом сером, продуваемом всеми ветрами причале включился свет, и погас весь остальной мир. — Полгода, — выдохнул мужчина в перерыве между поцелуями, покрывая поцелуями мокрые от слёз щёки Антона, его нос, закрытые веки, виски. — Полгода, маленький. Ты даже не представляешь, как я... — Представляю, — парень всхлипнул, но улыбался, не в силах сдержать эту дурацкую счастливую улыбку. — Я каждую ночь в твоей футболке спал. Которая на тебе была, когда ты уезжал. Она уже тобой не пахнет, а я всё равно... Тот зарычал и снова припал к его губам, запуская руку в волосы, сжимая, притягивая ближе. Шастун отвечал с той же жадностью, вжимаясь в него всем телом, чувствуя, как родные руки блуждают по спине, сжимают талию, притягивают за бёдра. И вдруг Попов замер. Отстранился на миллиметр, похлопал себя по карманам, по бокам, выругался сквозь зубы длинной солёной тирадой. — Твою мать! Твою ж дивизию! Сука! — Что? — Антон испуганно распахнул глаза, всё ещё вися на его шее, всё ещё не в силах разжать руки. — Арсень, что случилось? — Сумка, — мужчина стукнул себя ладонью по лбу. — Рюкзак мой. С документами, с деньгами, с подарками тебе... Я его в каюте оставил. Я как тебя увидел, так из головы всё вылетело! Я просто побежал, даже не помню, как по трапу спускался. Парень выдохнул с облегчением и вдруг расхохотался — звонко, счастливо, запрокидывая голову. — Господи, Арс... Ты идиот. Ты мой идиот ненормальный. — Не смешно, — буркнул тот, но губы уже сами растягивались в улыбку. — Там же все. Паспорт. Подарки. Я тебе из Сингапура... — Потом, — перебил Шастун, привставая на цыпочки и снова прижимаясь к его губам. — Всё потом. Пошли на корабль. — Там вахта... — Ну и что? Ты же говорил, новый экипаж только завтра? Сейчас там никого нет, только дежурный на мостике. Сходим, заберём твою сумку. В глазах Антона заплясали черти. Попов сглотнул, чувствуя, как желание снова закипает в крови, сильнее, чем полчаса назад. — Антош... — Что? — парень улыбнулся невинно, но пальцы уже теребили край его штормовки. — Я полгода тебя не видел. Я хочу побыть с тобой. Хоть где-нибудь. Хоть в твоей каюте. Арсений шумно выдохнул, подхватил забытый чемодан одной рукой, другой сжал ладонь Шастуна и потащил его обратно к трапу, почти бегом. — Пошли. Быстро. Они взбежали на борт старого сухогруза, гулкого и пустого. Пахло железом, машинным маслом и какой-то чужой, закончившейся жизнью. Мужчина тащил того за собой по узким коридорам, мимо задраенных иллюминаторов, мимо табличек с надписями на английском, и с каждым шагом его хватка становилась крепче, дыхание тяжелее, шаг короче. У двери каюты он остановился. Отпер замок трясущимися руками, впихнул чемодан внутрь, втащил Антона и захлопнул дверь с гулким стуком. Они даже не успели ничего сказать. Парень просто прижали спиной к двери, вжимая в холодный металл, и накрыли ртом его рот. Глубоко, жадно, собственнически. Руки Попова блуждали по его телу — под куртку, под свитер, по голой коже, горячей, такой родной, такой безумно желанной. — Арсень... — выдохнул Шастун, когда поцелуй на секунду прервался, чтобы глотнуть воздуха. — Молчи, — прохрипел тот, стягивая с него куртку, швыряя ее куда-то в угол. — Потом поговорим. Штормовка полетела следом. Свитер задрался, открывая полоску живота, и Арсений припал губами к горячей коже, целуя, кусая, проводя языком по выступающим ребрам. — Как же я скучал, — бормотал он между поцелуями, опускаясь всё ниже. — По запаху твоему. По вкусу. По тому, как ты стонешь. Как сжимаешься внутри. Антон застонал уже в голос, запрокидывая голову, вцепившись в плечи мужчины. Он чувствовал, как джинсы становятся тесными, как кровь стучит в висках, как всё тело горит от нетерпения. — Снимай, — выдохнул он, дёргая пряжку ремня на джинсах Попова. — Снимай всё. Быстро. Они раздевали друг друга торопливо, срывая пуговицы, путаясь в молниях, смеясь и целуясь одновременно, пока не рухнули на узкую койку, застеленную казенным бельем. Пружины жалобно скрипнули под их весом. Парень оказался снизу, разведя ноги, притягивая Арсения за бёдра ближе. Тот нависал сверху, тяжело дыша, глядя в потемневшие от желания глаза. — Ты мой, — прошептал он, проводя ладонью по щеке Шастуна, заправляя за ухо прядь темных волос. — Мой. Только мой. Всегда. — Твой, — кивнул Антон, кусая губы. — Только твой. Сделай что-нибудь. Скорее. Мужчина потянулся к тумбочке, где всегда лежала смазка. Он помнил. Он помнил всё. — Подожди секунду, маленький... — Нет, — парень перехватил его руку, сжал пальцы, возвращая обратно. — Не надо. Попов замер, нависая над ним, всматриваясь в лицо. — В смысле? Антош, я не сделаю тебе больно... — Не сделаешь, — Шастун улыбнулся той самой смущенной улыбкой, от которой у Арсения внутри все переворачивалось. — Потому что не будет больно. — Я не понимаю. Антон отвёл взгляд на секунду, щёки его вспыхнули алым, но он заставил себя снова посмотреть в глаза любимому человеку. — Я знал, что ты сегодня придешь. Ты написал, что заходим в порт. Я... я ждал. И я хотел, чтобы... чтобы когда ты вернешься, у нас было все сразу. Без ожидания. Он сглотнул, но продолжил: — Я подготовился. Утром. Дома. Чтобы ты не ждал, не возился, не отвлекался. Чтобы просто... взял меня. Сразу. Как только захочешь. Мужчина смотрел на него, не веря своим ушам. В груди разливалось что-то горячее, огромное, невыносимое. Нежность. Благодарность. Любовь, такая острая, что перехватывало горло. — Антон... — выдохнул он хрипло. — Ты с ума сошел. Ты... зачем? — Чтобы тебе было хорошо, — прошептал парень, поглаживая его по щеке. — Чтобы ты чувствовал, как я тебя ждал. Чтобы между нами ничего не стояло. Давай, Арсень. Я готов. Я давно готов. Всё утро только об этом и думал. Попов закрыл глаза на секунду, проваливаясь в этот омут нежности. А когда открыл — в них горело тёмное, голодное пламя. — Люблю тебя, — выдохнул он, входя медленно, осторожно, но без остановки. Шастун выгнулся дугой, вцепившись ногтями в его спину. Губы прикусил, чтобы не закричать сразу — ощущение наполненности, распирающее чувство, от которого темнело в глазах. И не больно. Совсем не больно. Только горячо, тесно, правильно. — Арс... — простонал он, расслабляясь, принимая, подаваясь навстречу. — Да... вот так... — Тихо, маленький, тихо, — Арсений двигался медленно, глубоко, давая привыкнуть, давая почувствовать каждое движение. — Я здесь. Я с тобой. Больше никуда не уйду. — Обещаешь? — выдохнул Антон, глядя на него снизу вверх затуманенными глазами. — Обещаю. Койка скрипела в такт их движениям. В иллюминатор бился серый мартовский свет, пахло морем, металлом и близостью. Мужчина целовал его — шею, ключицы, грудь, соски, снова губы, — не в силах остановиться, словно хотел зацеловать все места, по которым скучал полгода. Парень стонал, не сдерживаясь, позволяя себе быть громким. В пустом корабле никого не было, можно было не бояться. Только они двое, только этот ритм, только это жаркое, влажное, невыносимо сладкое соединение. — Ближе, — прошептал он, обвивая ногами талию Попова, притягивая ещё глубже. — Еще. Хочу всего тебя. Тот зарычал, ускоряясь, входя глубже, резче, чувствуя, как Шастун сжимается вокруг него, как дрожит, как ловит ртом воздух. Антон кончил первым — резко, сильно, выгнувшись и вскрикнув, сжимаясь внутри до спазма. И этого спазма Арсению хватило, чтобы последовать за ним, уткнувшись лицом в мокрую от пота шею, чувствуя, как пульсирует внутри любимого тела, как бьется сердце под его губой. Несколько минут они лежали не двигаясь, только тяжело дыша, восстанавливаясь. Мужчина первым пришёл в себя — приподнялся на локте, чтобы не давить, убрал мокрые волосы со лба парня, поцеловал в висок, в закрытый глаз, в кончик носа. — Живой? — хрипло спросил он. — М-м-м, — промычал Шастун блаженно, не открывая глаз. — В раю. Попов усмехнулся, перекатываясь на спину и притягивая того к себе на грудь. — Дурак. — Сам дурак. Сумку забыл. — Зато тебя не забыл. Антон приподнял голову, глядя на него серьезно. — А если бы забыл? Если бы не пришел сегодня? Арсений нахмурился. — Антош, ты чего? Я бы тебя даже сквозь шторма пришел. Ты же знаешь. — Знаю, — тот снова уткнулся носом ему в грудь. — Просто спросил. Они помолчали. Где-то далеко загудел буксир, чайки орали за бортом, а в каюте было тепло и тихо. — Слушай, — вдруг сказал парень, поднимая голову. — А ведь твоя сумка так и лежит где-то здесь. Мужчина замер, потом расхохотался. — Твою ж... точно! Я ж за ней шёл! — Идиот. — Сам такой. Шастун сел на койке, потянулся, довольно жмурясь, как кот. Тело ломило от долгого воздержания и такой долгожданной разрядки. — Ладно, вставай, герой-любовник. Пошли искать твои сокровища. А то уплывёт корабль, останешься без паспорта. — Пусть уплывает, — лениво отозвался Попов, любуясь им. — Ты у меня есть. — Сентиментальный дурак, — фыркнул Антон, но улыбнулся так счастливо, что у Арсения снова защемило сердце. Он рывком поднялся, натянул джинсы, подал парню его одежду. — Одевайся, замёрзнешь. — С тобой не замёрзну. Тот перехватил его за талию, притянул к себе, целуя в макушку. — Пошли. Найдем сумку, заберём вещи и поедем домой. Я тебе там такое расскажу... — Что? — заинтересованно поднял бровь Шастун. — Как мы в шторм попали у мыса Доброй Надежды. Как я чуть за борт не свалился. — Чего?! — Антон побледнел. — Ты не рассказывал! — А ты не спрашивал. Пошли, по дороге расскажу. Они вышли в коридор, все такой же гулкий и пустой. Парень шёл рядом, держа за руку, и думал о том, что этот запах — моря, металла и мужчины — он запомнит навсегда. И этот день. И эту каюту. — Арсень, — остановился он вдруг. — А если бы ты правда упал за борт? Если бы не вернулся? Попов обернулся, посмотрел на него серьёзно, потом шагнул ближе, взял лицо в ладони. — Слушай меня. Я всегда буду возвращаться. Понял? Всегда. Потому что мне есть, ради кого возвращаться. И поцеловал его снова — не жадно, как на причале, и не страстно, как в каюте, а бережно, нежно, обещая. Где-то в недрах корабля ждала забытая сумка с паспортом и подарками... ...но сейчас, в этом пустом коридоре, пахнущем железом и солью, под крики чаек за бортом, единственным подарком друг для друга были они сами.