When the End Comes.

Куртка летит в угол. Юнхо стонет, когда холодные хонджуновы пальцы лезут под растянутый свитер. Жмут ближе, сминают кожу, очерчивают мышцы — крепко, сильно, почти больно. Юнхо готов позволить Хонджуну быть с ним грубым. Ему бы желательно убедить себя, что они оба друг друга ненавидят. Не до дрожи, а так умеренно, чтобы не пожелать друг другу сдохнуть, но вполне себе хотеть приложить друг друга обо что-то башкой. Язык Хонджуна скользит по шее, кусает кожу. Больно, но не до крови. Так, как нужно, чтобы Юнхо сжимал нанавистную футболку и застонал, выгнувшись. Конечно, он знал, что так и будет. Ещё с того дня, как они сцепились в «Трежере». Тесной гримёрке не хватало мест и зеркал, им пришлось стоять рядом возле одного. Хонджун обводил чëрным карандашом глаза, Юнхо наносил красные тени на нижнее веко. Юнхо, конечно, его знал. Грех было не знать. Было странно ловить на себе слегка косые взгляды того, на кого он обильно пускал слюни пару лет назад. Но приятно. До того, как Хонджун открыл рот: — Значит, ты из тех, кто с печальным лицом играет сопливую лирику кого-то типа Драконов и надеется соблазнить этим девушек? — А ты, типа, из тех, кто играет что-то вроде Меркьюри и Кобейна, — не заставил себя ждать с ответом Юнхо: — но дальше каверов уйти таланта не хватает? Хонджун окатил его ледяным взглядом. Юнхо понимал, что сыграл грязно и прицельно ударил по больному, но и с ним тоже не нежничали. Хотя, конечно, он был бы не против. Как и вовремя сдержаться, когда лезут туда, куда не просят. Но он тоже не тряпка половая. Так что убеждает себя, что его королевское величество no.one напросилось само и само виновато. Конечно, Юнхо играет не только «сопливую лирику» Драконов. Конечно, у Хонджуна хватает таланта уйти дальше каверов. Конечно, после этого они оба друг друга ненавидят. Почти молча. Юнхо молча желает Хонджуну не ëбнуться башкой о высокие ступеньки лестницы, на которых он каждый раз поскальзывается из-за своих джинсов или брюк, или чего-то там (Юнхо клянётся и отрицает, что задница распластанного на лестнице Ким Хонджуна выглядит слишком хорошо). Хонджун желает, чтобы какая-нибудь фанатка сопливых рок-романсов дала Юнхо денег (исключительно денег), чтобы он наконец-то купил себе нормальные струны, потому что ему надоело тратить на него пластыри и антисептик. Рано или поздно врать приходится перестать. Пусть не на публике — душной гримëрке, где кроме них не будет никого. Где Хонджун может почти разорвать уродский свитер в красно-черную полоску, который Юнхо на самом-то деле и не любит — он слишком подходит к образу. Где Юнхо может извиваться и сорвано дышать на его коленках, пока Хонджун норовит перегрызть ему горло. Видимо в приступе ненависти. И зализать языком красные следы, с остервенением сжимая его задницу. — Терпеть тебя ненавижу, — едва понимая, что несёт, выдыхает Юнхо перед тем, как самому втянуть за зубы вспухшую вену на шее. — Пиздишь, — хмыкает Хонджун, проникая пальцами под кожаные штаны. Конечно, Юнхо пиздит. Но сейчас думать о большем не получается, не тогда Хонджун почти ломает замок на его брюках. Хочется ляпнуть что-то пошлое про проворные маленькие пальцы, про то, что он вообще-то в состоянии снять с себя штаны сам, особенно, когда намечается хороший секс, но Юнхо себя останавливает. В глазах Хонджуна разлито столько жидкого огня — ничего на свете не хочется больше, чем поцеловать его и сгореть в этом. Юнхо стонет в рот Хонджуну, когда он сжимает его задницу и тянет к себе вплотную. Искрит и горит по всему телу, и он поддаётся этому жару и позволяет перевернуть себя и уложить на диван. После оргазма наступает пустота. Тело остывает и жар между ними тоже. Пустота постепенно начинает заполнять внутренности — Юнхо смотрит на тяжело дышащего Хонджуна, лежащего рядом на тесном диванчике, на пятно спермы на его футболке, которую он так и снял. Никто ничего не говорит, да и ни не скажешь ничего теперь. Пальцы Хонджуна неожиданно трогают его растрепанные, влажные волосы. Убирают прядки, осторожно перебирают. Хонджун смотрит на него — они молчат. Ничего кроме касания. Это состояние — «и вот что теперь?» — Юнхо ненавидит. Потому что оно заставляет думать, анализировать, проводить черту. Они переспали («молодец, возьми медальку» — ехидно шепчут раздавленные внутренности). Точка. Конец. Хонджун не упадёт перед ним на колени, умоляя стать его парнем, да и глупо было считать, что Хонджун не трахается по гримёркам и Юнхо у него такой один-единственный. Никто из них не скажет ни слова. Юнхо в первую очередь. Он не тряпка. Не. Тряпка! Он знает, что молчание сейчас заполнит грудную клетку. Когда поедет в метро, даст остаточный привкус разочарования. Когда доберётся до их с Минги квартиры — опасно свернëтся в горле. Когда увидит его с Ëсаном в обнимку — влюблëнных и счастливых — выбьет первые слезы. И в сущности Ким Хонджун останется в нём именно этим. Но пока можно соврать. Самому себе — у Юнхо это великолепно получается — пока хонджуновы пальцы путаются у него волосах и гладят. Думать о том, что секунда, вторая, третья — и Хонджун отстранится, уйдёт, как и должен в таких ситуациях, — невыносимо. Вдох. Собраться с духом. Ничего не говорить, пока позволяет собственноручно установленный в голове таймер. Пальцы Хонджуна в волосах замирают. Вот оно. Точка. Черта, которую они не переступят. Юнхо поднимается с дивана. Находит бельё, свои штаны. Пихает в разорванный свитер в сумку. Его хочется сжечь, как улику, уничтожить, как ненужного свидетеля. Молчание в груди разрастается, душит десятками невысказанных фраз и дурацких вопросов. Хонджун молчит, смотрит, как он собирается. — Так и уйдёшь? — раскалывает тишину первым, когда он касается дверной ручки. Хочется бросить что-то дурацкое, вроде: «Ну, да, что?», или «Пиздец, как тебя ненавижу». Но это неминуемо приведёт к срыву. Ужасному, когда молчание внутри расколется и он заплачет. Как тряпка. Юнхо дёргает ручку и выходит за дверь гримёрки, и дальше по коридору, на выход из бара. Он прекрасно знает, что Хонджун, как в сопливой дораме, за ним не побежит. Тяжелее от этого или легче, Юнхо не может решить. А дальше всё предсказанное. В метро во рту становится кисло. На подходе к дому опасно сворачивается в груди. Юнхо хочет курить. Точнее, выкурить ком. Сжимает в кармане куртки пачку сигарет и решает оставить это на самый конец. На балкон их с Минги квартиры. На придверном коврике ожидаемо две пары обуви. Тяжёлые ботинки Минги и высокие адидасы Ёсана. Юнхо сбрасывает свои конверсы, ставит гитару в угол и идёт в комнату, первую по коридору. Там ожидаемо они — укутанный в два одеяла до самого носа спящий Ёсан и Минги в наушниках и ноутбуком за столом. Юнхо им завидует. По-белому. Потому что знает, что Ёсан наверняка уснул, не успев толком улечься, и укутывал его Минги. Потому что на Минги тёплые носки Ёсана и его безразмерная футболка. Потому на прикроватной тумбочке горит ароматическая свеча с запахом апельсиновой цедры, которую выбирал Ёсан, зная, что Минги любит, когда пахнет чем-то близким к настоящему. — О, вернулся, — Минги говорит негромко, явно чтобы не разбудить спящего Ёсана, улыбается: — Как твой вечер? Как отыграл? — Нормально, — если нормально конечно подразумевает потрахаться с Ким Хонджуном в гримёрке. — Как вы? — Великолепно, — Минги сияет улыбкой. — Ёсан сиял, и я тоже сиял. Юнхо знает. И ненавидит это, потому что завидует. Потому Минги сочиняет песни для них с Ёсаном. Потому что делает всё, чтобы Ёсан сиял на сцене вместе с ним. Они идеально друг другу подходят, как бриллиант и белое золото. Они друг друга любят — нежно, чисто и светло. Ком в горле растёт в геометрической прогрессии. Юнхо знает, что ему такого в жизни не заслужить. Ему нужно не так. Ему нужно об колено, до слома и слёз после. Потому что наоборот, ему кажется, он не достоин. Наоборот нужно заслужить. Минги и Ёсан заслуживают той светлой, нежной и чистой любви, а он нет. Заломанный ком тишины давит осколками на горло. — Я пойду покурю. Минги вздёргивает бровь. Юнхо понимает, как это выглядит. Очень уж не вяжется его нормально с надтреснутым голосом и желанием свалить на балкон покурить. — Юно, — только, блять, не это. Не Минги с его участливым мягким голосом. — Ты же знаешь, если что я всегда готов помочь… Юнхо знает, что Минги никогда в жизни не дрался, но за него (и за Ёсана, конечно же) совершенно точно подерётся. Воображение живо рисует, как Минги даёт Ким Хонджуну по лицу. Он почему-то не сомневается, что Хонджун примет удар и даже поймёт за что. Отойдёт в сторону. Юнхо этого не нужно. Ему по-мазохистки хочется, чтобы расколотая ненависть продолжала рвать, колоть шипами, гореть и выжигать его до тла. Пусть с Ким Хонджуном ему будет именно так. — Знаю, — рука ощущается предательски тяжёлой, а воздух — пресыщенно кислым. Юнхо не может заставить себя поднять руку и сжать его плечи и вытолкнуть изо рта ложь, в которую Минги очевидно не поверит. Улыбка получается насквозь фальшивая, плечи Минги не расслабляются. На балконе Юнхо выкуривает одну и тянется за второй. Вторая не докуривается до конца. Ком ушёл, слёзы так и не пролились. Сухой остаток — разочарование. В себе, в вечере и Ким Хонджуне. Больше, конечно, в себе. За то, что не может по-нормальному, как Минги с Ёсаном.

***

В следующий раз они с Ким Хонджуном встречаются уже в другом баре. Юнхо бежит от того места, где всё случилось, как будто может там подцепить там заразу. Нет, конечно, не заразу — напоминание о выжженной дотла ненависти и руках Хонджуна, которые гладили его волосы после. Что-то похожее на нежность с которой обращаются с теми, с кем хотят бережно. И взгляде, конечно, взгляде. Том самом, после которого надо было что-то сказать. Юнхо пытается убедить себя, что не будет думать, что всё могло сложиться по-другому. И снова врёт сам себе. Его короткое выступление открывающее, Хонджуна — закрывающее. Иронично. Как будто сама вселенная представляет ему шанс на осуществление своего плана — бежать как можно дальше, не думать и ничего не испытывать. И Юнхо, как последний дурак, этим не пользуется. Он остается посмотреть, обещая себе, что как только выступление закончится, он уйдет и больше ни за что и никогда не будет травить себе душу несбывшимися ожиданиями, оставив их тут, вместе с Хонджуном в душноватом баре. И вообще, всё, что между ними могло случится, уже случилось, хуже не будет, да и он ничего почти не чувствует. Но аутотренинг не работает. Юнхо вспыхивает ненавистью под самый конец сета Хонджуна. Потому что последней песней в своей своём сете он играет «Lullaby», которую Юнхо исполнял в тот раз, когда они только встретились. Когда Хонджун назвал его исполнителем сопливую лирику, а он его — недоталантливым рокером. На, казалось бы, выжженном пепелище снова разгорается огонь, заставляющий хотеть треснуть его по башке этим уёбским синтезатором, за которым он стоит и играет его чёртову песню, которую он назвал «сопливой лирикой». Конечно, кто-то плачет, потому что Юнхо врал и врёт, что тогда сейчас. Хонджун действительно талантливый и хороший исполнитель, которому громко аплодируют и одобрительно свистят, а он улыбается, как будто выиграл в лотерею миллион. Тупая зависть и боль ударяют Юнхо в грудь. Надо срочно уходить, пока он не натворил глупостей. В гримёрку он почти вышибает дверь, наивно надеясь, что мелкое чудовище стоит возле неё и несчастной дверью ему прилетит прямо в башку. Это, конечно же, мечты. Хонджун стоит у гримёрного столика, и пытается стереть водостойкую подводку с глаз, превращаясь из рокера в панду. — Какого хуя, Ким Хонджун? Хонджун даже не дёргается. Продолжает держать ватный диск на глазу и смотреть на него. Юнхо дрожит от переполняющей его ненависти. Острой, жгучей, выжигающей. Наверняка похожей на пороховую бочку, готовую поджарить задницу мелкого чудовища, который с таким комфортом на ней устроился. — Это моя песня! — Не помню, чтобы ты в Nickelback состоял, — как же хочется засадить мелкому чудовищу. — Или стоял в кредитах к песне. Его не покидает ощущение, что Хонджун над ним издевается. И более того, ему нравится. Ненависть разгорается всё сильнее, и Юнхо с мазохистским удовольствием в ней сгорит. — Ты… — воздух в лёгких горит. Юнхо ужасно хочется ткнуть ему в грудь. — Ты сказал, что это — «сопливая лирика»! — Я сказал, что сопливая лирика у Драконов, — к пиздежу мелкое судовище привлечь не получается. — А NickelBack очень даже ничего. Я сам их периодически слушаю. — Пиздишь, — срывается с языка быстрее, чем мозг успевает обработать. — Нет, Юнхо-я, пиздеть — это твоя прерогатива. Юнхо подходит ближе, думая, что хочет его удушить. У него пальцы длинные, обхватят шею ненавистного Ким Хонджуна целиком, а сломать трахею дело нехитрое. Юнхо делает фатальную ошибку — смотрит в глаза. Снова ловит в них живое пламя, взаимное, дери его черти трёх преисподних разом, и Юнхо тянется к нему. И вместо того, чтобы удушить, как и хотел, вталкивается в губы Хонджуна своими. Больно бьётся зубами, но как руки Хонджуна цепляются за него облегчающе почти до слёз. Ровно на несколько секунд хочется плакать — он к нему тоже что-то чувствует, тогда после ему что-то странное в глазах Хонджуна. Это в тысячу раз лучше пустоты. Больше за этот вечер Юнхо не думает. Но пустота всё равно возвращается. Она накрывает в вагоне метро, когда Юнхо прикладывается разгорячённым лбом к холодному поручню. Тело ноет, шея горит — в зеркальной поверхности разрядившегося телефона он замечает на ничем не прикрытой шее три ярко-алых засоса. На эмоции не хватает сил, выводы давно сделаны. Запоздало Юнхо думает о том, что скажет Минги и забеспокоившийся вслед за ним Ёсан, но оправданий и внятных объяснений не придумывается. Естественно прямо у порога его встречают оба. «Как волнующиеся родители» — горько думается Юнхо. Поток вопросов вроде «где ты был? мы звонили» обрывается, как только Минги в ярком свете прихожей замечает засосы на его шее. Ёсан смотрит пронизывающе пытливо и ретируется на кухню с обещанием заварить хороший чай, оставляя их одних. Юнхо пытается, честно пытается, быть в порядке и говорит, что устал и хочет в душ и спать. В ванной, перед зеркалом над раковиной Юнхо смотрит на засосы — новые и старые, почти зажившие, те что пониже на шее. Гладит их пальцами, давит, чувствуя кратковременную вспышку лёгкой боли. Он не может перестать думать о Хонджуне. О том, что долгое время восхищался им, слушал его, ориентировался и грезил, а его вот так больно приложили об землю в первую же встречу. Юнхо понимает, взыграли чувства, ещё и так пламенно, понимает, что мог бы быть в тысячу раз лучше, мог бы фыркнуть, пошутить, солнечно улыбнуться, как у него получилось, а не вспыхивать. В конце концов, всё привело его сюда. В конце концов, огонь поглотит их обоих. Юнхо ещё раз прокручивает в голове вопрос, стоило ли оно того. Стоил ли Ким Хонджун того, что с ним сейчас? Признавать, что стоило, и что он ничего не изменил, ни одной секунды, болезненно. Но это чувства — пусть и такие, но это то, от чего Юнхо отказаться не может. «Он не такой, как остальные», конечно, избитый штамп, но пока Хонджун заставляет его чувствовать, он не готов всё оставить. Пусть и плохо потом, пусть и держаться за что-то мимолётное и непонятное глупо. Горячая вода расслабляет и успокаивает, но никуда не девает пустоту. Юнхо идёт с ней в комнату, с ней же сталкивается там с Минги. Его диван расстелен, заправлен чистым постельным бельём. На столике рядом кружка с чаем, от которого идёт пар. Может не сейчас, но потом, пустота выйдет из него со слезами. Не из-за разочарования, а потому что у него самый лучший друг на свете, и его парень, тоже его друг, такой же прекрасный. Минги терпеливо ждёт, когда он выпьет свой чай, и когда уляжется в постель. Он молчит, И Юнхо ему за это благодарен — при том, что Минги переживающий и заботливый друг, он способен не лезть в жопу без мыла, особенно, когда и так… пусто. Пустая чашка ставится на стол, Юнхо ложится и укрывается одеялом. Минги подтыкает ему одеяло, как маленькому, гладит большой рукой по бедру. В другой день Юнхо может и разозлился. Не трагедия произошла, никто не умер, но не сегодня. — Ты знаешь, Юно-я, мы рядом. Юнхо кивает и прикрывает глаза. Щелчок, темнота в комнате, легкие шаги, полоска света из коридора, щелчок замка. Сна нет. В глазах печет. Зависть и одиночество душат. Потому что у Минги есть тот, с кем он может разделить «мы», а у Юнхо — нет. Он сам, конечно, в этом виноват, потому что не смог и не захотел с Ким Хонджуном по-другому. Потому что понимает, что конец рано или поздно наступит, а он этого не хочет. Он хочет, чтобы с Хонджуном что-то было. Что-то хорошее. Возможно такое же светлое, как между Минги и Ёсаном, а не ненависть и остающаяся после неё пустота. Но он сам обрубил всё хорошее на корню, решив, что с ним так можно и именно этого он и достоин. Именно это он и заслужил. Он засыпает в четвёртом часу утра, а до этого слушает, как тихо, почти неслышно переговариваются в своей комнате Минги с Ёсаном. Как они за него беспокоятся, как Минги смутно догадывается, из-за кого его лучший друг вот такой, и как ему страшно. И как Ёсан говорит ему ещё тише что-то успокаивающее, мягкое. Юнхо пихает одеяло под щеку и думает, что если несмотря на все его желания, конец неизбежен, то с Ким Хонджуном наверное стоит закончить сейчас. Потому что его друзья, которые всегда с ним рядом, не должны волноваться. Вся следующая неделя проходит меланхолично спокойно. Юнхо работает на своей основной работе, перебирает свой трек-лист для выступлений, думая, где выступить в следующий раз. Слушает демки Минги, как поёт Ёсан, прогнозы следующий матч Боруссии Дортмунд и ПСЖ от Чонхо. Смеется какой-то глупой шутке от коллеги, готовит абура-собу дома и смотрит Человека-Паука с Эндрю Гарфилдом. Музыки пока не касается — не хочет, чтобы болезненно коротнуло, и вспышками пронеслись воспоминания о Хонджуне. Постепенно наполняется эмоциями, выкладывает фотографии в соцсети. Намеренно не ищет Хонджуна нигде, хотя хочется. Всё образовывается и идёт на лад. Ровно до пятницы, когда Минги с Ёсаном уходят сиять. С незнакомого номера прилетает файл. И следующим ещё один. » послушай. » твоему голосу это очень пойдет. Музыка — странная, без подписей, и текст. Юнхо чувствует себя так, как будто его разорвёт на части. Конечно, он догадывается, чей это номер. Не хочется думать, что вот это Хонджун где-то там у себя слушал и думал о нём. Перебирал песни, или может быть слушал на повторе конкретно эту и представлял его и его голос. Приходится дать себе затрещину, напоминая, насколько невысокого мнения о нём Хонджун. Исполнитель сопливой лирики. Тошнит. Телефон усилием воли не летит в стенку. Потому что пошёл он к чёрту, издевающийся над ним Ким Хонджун. Чёртов файл с песней никак не хочет исчезать из сознания. Юнхо пытается выкурить и вытравить его через пару часов на балконе — получается крайне хреново. Он включает чёртов файл. Не доносит до рта сигарету, потому что через десяток секунд интро оказывается, что поёт эту песню сам Хонджун. Юнхо ненавидит то, что Ким Хонджун прав. Потому что это пойдёт к его голосу. Потому что песня так похожа на него. Потому что песня отлично вписывается в концепт его выступлений и её с натяжкой можно отнести к инди-року, похожему на тот, что исполняет Юнхо. Песня играет на повторе половину ночи — вначале с телефона, потом в наушниках, въедается в мозг, и заставляет вычеркнуть одну из песен Драконов из своего сет-листа и вместо неё поставить чёртову песню. Не хочется думать, что Хонджун записал песню для него. Что он следит за ним издалека, также, как когда-то за ним самим следил Юнхо. Это никак не вписывается в концепт выжигающей ненависти, больше похоже на то самое чувство, когда после первого секса они смотрели друг на друга — как будто они замерли на какой-то странной черте и никто не решился сделать шаг, пока сам Юнхо не сделал шаг назад. На следующее выступление он записывается, чувствуя себя изрядно нервным. Он старается не думать, будет ли Хонджун в том пабе, где он выступает и будет слушать его. Сердце говорит «да». В чате так и висят сообщения Хонджуна — Юнхо так ничего и не ответил. В пятницу он чувствует себя накрученным до предела, но пытается взять себя в руки. Почти пропускает мимо ушей то, что Минги обещает прийти на его выступление. Просматривает пост анонса музыкального вечера в социальной сети бара, в котором выступает, и замечает поставленный Хонджуном лайк. Хонджун где-то в углу бара. Юнхо не видит, но явственно ощущает. Не знает, видел ли Хонджун его сет, знает ли, что присланная им песня для него стоит последний. У Юнхо кровят пальцы — он посвятил разучиванию аккордов всю неделю. Чтобы вышел красивый финал. Изо всех сил старается не сорваться, не соврать финал. Ему почему-то не хочется подвести. И потому, что если заплачет посреди сцены, зрители явно не оценят. Эффект, конечно, будет, что надо, учитывая, что сегодня довольно жирно подвел глаза красным. Весь бар хлопает ему, когда выступление заканчивается. Глаза слезятся — наверняка просто от света. Где-то среди этих рукоплесканий есть Минги. И наверняка есть Хонджун. По крайней мере Юнхо хочется так думать. Часть сердца смеет надеяться, что всё не просто так, что чудо существует и сейчас произойдёт странное мифическое что-то, что изменит вообще всё. Но ничего не происходит. Когда Юнхо сползает со сцены, он чувствует себя так, как будто из него выжали всё. Вначале пустота, потом странное раздражение. Пока он плетётся к гримёрке, оставляя следующего человека начинать своё выступление, думает, зачем всё это сделал. Зачем его потянуло к Хонджуну, зачем он не оборвал это всё, зачем не остановился, когда был шанс, зачем исполнил песню Хонджуна, зачем показал, что ему не всё равно. Тупое «почему не получилось нормально?» режет горло комом. Хонджун ждёт его у входа в гримёрку. Юнхо не знает, что говорить и делать. Наверно, свалить покурить из всего этого будет лучшим решением. — Я говорил, что твоему голосу пойдёт, — в тоне Хонджуна не слышится ни капли насмешки. — Остань от меня, пожалуйста. Юнхо готов бросить свою гитару прямо здесь и выйти почти голым в чёртов ноябрь, пока не стало ещё хуже. Но куртка с сигаретами там, за дверью гримёрки, вход в которую перегораживает Хонджун. Хочется кинуть что-то ещё гадкое и обидное, вроде «видеть не могу твою тупую рожу, Ким Хонджун, и всё, что между нами происходит ненавижу», но его вряд ли это проймёт. Ком знакомо начинает расти в горле — Юнхо не знает, ненавидит ли он его или это что-то совершенно другое. Орать «да почему всё так?» кажется самой идиотской вещью на свете. Потому что Хонджун был Хонджуном, а Юнхо был его не лучше, и это привело их сюда. Юнхо прикрывает глаза и позволяет слезам скатиться по щекам. Он так и знал, что именно этим и закончится. — Юнхо, — кажется Хонджун впервые называет его по имени. Им бы хорошо посидеть, всё выяснить, разобраться в своих чувствах, всё выложить друг другу и вместе к чему-то прийти. Так правильно, так нужно поступать, если люди в отношениях. Но они не в отношениях, они просто пару раз занялись сексом на почве какой-то ненависти, они клятв на крови не давали и ничего друг другу не должны. Но Хонджун написал ему песню. Хонджун гладил его по волосам после. Слишком много и ничтожно мало. А до этого они оскорбили друг друга. И ещё пару раз между какими-то выступлениями. А ещё Хонджун покупал пластыри для его кровящих от гитары пальцев. А С Хонджуном сложно, Юнхо — не подарок, и они оба сделали всё только хуже. Возможно он был идиотом похуже, потому что не обозначил, что хочет не поговорил, не кинул в блок. Ничего не сделал, чтобы это предотвратить. Выдохнуть повторенное много раз «ненавижу» сложно. И дышать тоже сложно. Говорить и того хуже. Их странным недоотношениям, которые непонятно как развивались пора положить конец. И, конечно, их странные переглядки и очередное молчание застаёт Минги. Юнхо хочет усмехнуться, но выходит какой-то булькающий, плаксивый звук, от которого Хонджун дёргается, а у Минги сжимаются кулаки. Чтобы никто не наделал глупостей, а Минги не доказывал на что он способен ради дружбы, Юнхо делает шаг вперёд. Хонджун отходит в сторону. Надеть куртку, справиться с замком и пихнуть гитару в чехол по ощущениям занимает целую вечность. Есть что-то в прощаниях без объяснений. И во взглядах что-то есть. Юнхо бросает последний на Хонджуна, надеясь за короткое мгновение впитать, сказать, объяснить… — Так, пошли! — Минги цепко хватает его за руку и выволакивает из бара. Хонджун в воспоминаниях Юнхо остаётся со странным взглядом и слегка приоткрытым на вдохе ртом. Момент упущен. С этим надо завязывать. Юнхо отказывается от всех последующих выступлений и усилием воли заставляет себя не запереться в своей комнате с балконом. Ему конечно жутко хочется, но заставить волноваться Ёсана с Минги он не может. Юнхо позволяет себе пострадать за то, что так получилось, за то, что ничего не вышло, за то, что не подружился со своей башкой и не смог иначе, а дальше принимается за работу. Номер телефона Хонджуна летит в блок — так будет лучше. Дальше отписки от всех его социальных сетях и банворды на любое упоминание его имени — сценического и настоящего. Сердце, конечно, не успокаивается — ему хочется верить, что Хонджун напишет с какого-нибудь левого аккаунта и поинтересуется, как он после того вечера. Может быть снова кинет музыку или спросит, придёт ли выступать в тот или иной клуб. Скажет, наконец, что-то, что хотел сказать тогда, когда они стояли у гримёрки. Но происходит ровным счётом ничего. Хонджун не пишет, никто о нём не говорит. Юнхо старается курить и думать поменьше. Он учит с Чонхо составы ПСЖ и Боруссии Дортмунд, иногда приходит на детские вокальные классы Минги и поёт с малышами, исполняя по десятому разу то «Отпусти и забудь» из Холодного Сердца, то «Try everythink» из Зверополиса, играет с Ёсаном в Валорант полночи и сдаёт, как настоящий друг, все постыдные истории Минги. Старается, как и в прошлый раз, наполнить чем-то своё сердце кроме пустоты и твердой решимости не возвращаться. Думает взять отпуск и махнуть в Японию или Кванджу, на целительную поездку. Превратить пепел ненависти и непонятный ком чувств что-то красиво цветущее. В конце концов, стоит продолжать верить, что если что-то закончилось плохо или не так, как он ожидал, значит это ещё не конец. Проходит две недели — прежде Юнхо решает выбраться в рандомный бар. Тут нет сцены и это к лучшему. Изводить себя ни к чему, тем более, что Юнхо хочет себе лучшего. Он заказывает пиво и рассеянно смотрит, как на большом экране тихо идёт трансляция матча. Может быть в следующий раз стоит сходить в бар с Чонхо и посмотреть этот его футбол нормально. Может быть даже поинтересоваться карточками футболистов, которые он тайком собирает. — Привет. Беда пришла откуда не ждали. Юнхо поворачивается назад, чтобы обнаружить того, о ком больше думать не хотел. Хонджун. До боли напоминающий того, с кем он разговаривал в последний раз. Правда более уставший, без косметики, с синяками под глазами. — Привет. Хонджун забирается на барный стул рядом. Спрашивать, как он тут оказался, глупо, хоть и хочется. Видеть его притихшим, не тем, каким он его помнит, и не чувствовать что-то рвущее душу странно. Юнхо не решается прикоснуться к своему недопитому пиву и думать, что сейчас будет и как он должен себя вести тоже. Хонджун мнётся на своём стуле. — Я знаю, что всё вышло… — заминается. Непривычно. — Странно. И я хотел сказать, что мне жаль. Самое время для глотка пива. Слов нет. Юнхо бы тоже хотел сказать, что ему жаль — в какой-то степени это действительно так, но по большей части — нет. Не жаль. Он догадывается, почти знает, что Хонджуну сложно выражать свои чувства напрямик, словами через рот. Проще написать песню, заматывать ему кровящие после выступлений пальцы и гладить по волосам после секса. Слишком много и ничтожно мало. — Мне жаль, что я не смог всё сделать нормально, — сердце ускоряет ритм. — И не смог объясниться. Юнхо делает вдох и выдох. Всё-таки что-то было между ними, что-то большее. Юнхо испытывает странное желание взять Хонджуна за руку. — Я тоже, — всё, что удаётся выдавить из себя. Он тоже не смог всё сделать нормально и вечно сдавал назад, когда у него были шансы всё выяснить, обозначить, что с ним так нельзя, хотя он сам этого хотел. Спустя ещё одну минуту молчания Юнхо всё же добавляет: — Что не смог. Рука у Хонджуна теплая. И немного влажная от волнения. Она сжимает пальцы Юнхо, лежащие на барной стойке. Жест сожаления? Солидарности? Понимания? «Не уходи»? — У Драконов не сопливая лирика, — неожиданно говорит Хонджун. — И ты поешь не с печальным лицом. — Не пиздишь? — становится легко. Юнхо улыбается. Рука Хонджуна по прежнему лежит на его руке и сжимает пальцы. Ответом ему служит прищур — лёгкий и игривый. Грудь наполняет что-то лёгкое, близкое к странному счастью. — Ну, может быть только слегка. Споешь мне Драконов? У меня в студии. — Только если ты сделаешь кавер на Меркьюри. Прищур становится уже, Хонджун расправляет плечи. — Тогда пойдём. Юнхо ловит пальцы Хонджуна, допивает пиво в три глотка и просит счёт. На выжженом дотла пепелище рождается что-то новое. Возможно в этот раз хорошее. По крайней мере Юнхо хочется сделать так, чтобы в этот раз всё закончилось хорошее. Так, как с ним можно.