Тление любви

206 г. от З.Э.

Эйфии Таргариен было шесть, когда это произошло. Она была названа Смеющейся Принцессой дедом-королём Дейроном II Добрым в свои пятые именины. Принцесса совсем не помнила этого. Она была мягкой, веселой, избалованной и безумно громкой. Вот как про неё говорили. Вечно бегающая, наглая и взбалмошная принцесса. Это было так до такого дня, разорвавшего сознание юной принцессы на мелкие кусочки и не оставившего после себя ничего кроме агонии, мрака и ужаса, в которых она погрязла уже пятый год. Юбилей её заточения она празднует слезами на красной покрытой шелком кровати, отпечатывая на подушках следы своей горечи и пустоты. Красный оттенок напоминает лишь алую кровь, которая сочилась из неё в тот роковой день. Шрам на затылке напоминает о том, как это произошло, из-за чего это произошло. Оставив свои льющиеся без передышки слезы на подушке, принцесса сжимала в кулак длинные, вьющиеся локоны и тянула. Боль немного помогала не погрязнуть в пучине своих страданий. Они были единственным напоминанием о той части её души, о которой она была проклята забыть. Прошло пять лет, ей было одиннадцать. В ней всё ещё присутствовал ужас того дня. Проклятие — вот как она описывала жизнь в своих мыслях. Она осторожно улыбалась придворным, обнималась с матерью, проводила время с братьями и внимательно слушала истории отца, про то время, когда дочь была слишком мала и он уходил защищать честь их семьи. Может быть, Эйфия Таргариен помнила бы это. Но она нет. После того дня, когда собственная лошадь скинула принцессу с себя и чуть не убила её своими копытами, прошло пять лет, и некоторые шепчутся, что те три месяца, что принцесса провела рука об руку с Неведомым в беспамятстве, изменили её душу навсегда. Она больше не прыгала, не танцевала и не смеялась так, после того как Мейстеры сказали, что принцессу не спасти, но она проснулась. И не разговаривала со своей семьей несколько недель, напуганная и дезориентированная, пугаясь каждого их прикосновения и смотря на них как на незнакомцев. — Все будет хорошо, Ваше Высочество, — говорит Мейстер принцу Мейкару, требующему отчет от целителей о том что, блять, такое с его дочерью? Он прижимает одной рукой свою жену, а другой бурно жестикулирует, крича. Его старший брат Бейлор таится позади них, внимательно слушая слова целителя, пускай его взгляд и направлен на кровать, на которой лежит племянница. Он думает, что Эйфия выглядит слишком маленькой, бледной и сломленной на этом нелепо большом для такой малютки ложе. Мейстер жалостливо смотрит на четвертого принца, и его это выводит из себя. Характер Мейкара был всегда вспыльчивым. И лишь мягкие руки жены и её налитые кровью глаза держат его в здравом уме, не давая сорваться окончательно. «Их дочь, их прекрасная дочь…» — Принцесса сильно ударилась головой, мой принц, и потеряла достаточно большое количество крови, — старик скрещивает ладони на животе. — Чудо, что она спустя все эти месяцы идёт на поправку. Однако… при такой сильной травме головы, даже самые крепкие мужчины забывали о том кто они такие, что уж говорить о маленькой принцессе. Диана Дейн льет слезы от слов Мейстера, зарываясь лицом в грудь мужа, и просит утешения. Принц Мейкар выглядит постаревшим на десятилетия, хотя ему всего лишь двадцать девять. — И что нам делать? Как, чёрт возьми, вернуть ей память? Диана отрывается от груди мужа и умоляющими глазами смотрит на Мейстера. Тот отводит взгляд, не в силах смотреть на горюющее материнское лицо. — Но она же вернётся? Память? Наша девочка сможет снова вспомнить свою семью? Мейстер, прошу… не молчите. Мое сердце не выдержит мысли, что наша Эйфия никогда не вспомнит всё… то, что я ей рассказывала…. Или её соревнования с Эйрионом… даже песни, что она пела… — женщина вновь плачет, уткнувшись в грудь своего мужа. Мейкар плотнее прижимает жену к собственному телу. Позже он ей признается в том, что она была единственной, кто удерживал его от безумия в тот миг. Старик тяжко вздыхает. Он встречается глазами с принцем Бейлором, уставившегося на него с печалью, а затем переводит взгляд на спящую среди хлопковых подушек принцессу. Было видно, как её грудь едва поднимается и опускается. — Всё возможно, моя леди. Боюсь, что это решение лишь в руках Богов. Но надежды есть, принцесса юна и всегда отличалась прекрасным здоровьем. Может, Боги позволят ей вернуть свои воспоминания. — Спасибо, Мейстер, — благодарит старика вместо брата наследный принц, наблюдая как невестка отходит и присаживается на край кровати, поглаживая спящую дочь по голове. Мейкар стоит подле жены. Глаза его брата краснеют. Мужчина отворачивается. Это не было его горем. Не ему вмешиваться в это семейное уединение. Его сердце сжимается Если бы на месте его племянницы оказался кто-то из его мальчиков… Бейлор вздыхает. Он был бы безутешен. — Будем молить Богов о том, чтобы принцесса быстрее пошла на поправку и вспомнила о своей прежней жизни. Вот только ожидания оказались напрасны. Но не для королевской семьи, а для той, кто теперь носила имя Эйфии Таргариен. Она могла с точностью до деталей сказать, что было в детстве принцессы, когда и чем она пировала, с кем разговаривала и что они обсуждали. Однако какой была её жизнь до этого мира, до того несчастного случая с лошадью, — она не могла. Не помнила. И не было ничего ужаснее, чем не помнить то, кем она была в прошлом. И даже её глаза, проводник души, носили не тот оттенок, который прежде у нее был. Хотя, может отчасти. Фиолетовый аметист смешался с чистой гладью морских вод. Душа была изломлена, заменена и осквернена. Так Эйфия считает. Её… мать, красивая и осторожная по отношению к ней женщина, считала этот оттенок глаз безумно красивым и из раза в раз повторяла, что Эйфия была особенной девушкой. Принцесса всегда скромно улыбалась, сдирая кожу на своих ногтях, а затем обнимала женщина, дабы скрыть от неё слезы в глазах. Она была особенной, но не в том плане, в котором думала Диана Дейн. Ей было шесть, когда она проснулась, чувствуя безумную боль в голове и видя сменяющиеся между собой воспоминания, которые казались чужими, и в тоже время безумно родными, они согревали её раненную душу так, как ничто другое в те первые секунду. Первое, что она сделала, полностью придя в сознание и приподнявшись на локтях, — заплакала. Боль, раздирающая всё тело, была безумной и всепоглощающей, но не это пугало её и заставило плакать, нет-нет, к боли она привыкла (она до сих пор не помнила почему). Но встретивший её взгляд герб дома Таргариенов сделал это. Увидев его, а также разглядев всё, что находилось в этой комнате (тогда она не знала, что покои принадлежали ей), она начала догадываться. Или может та, которая стала Эйфией, сразу же всё поняла, может она уже давно была где-то внутри Эйфии и ждала своего часа. Может, может, может… Так много этого слова. Но всё, что имело значение — это то, что она сразу же поняла. Кем бы ей не быть, в этом месте она была чужой. Чужачка. Вот кто она. Девочка была напугана, и всё, что она могла делать в тех обстоятельствах, в которых оказалась — это плакать и плакать, пока какая-то служанка не зашла и не увидела, что принцесса пришла в себя. Когда же в её покои ворвались отец и Мейстер она уже теряла сознание от истощения. Истерика отняла у неё все силы. И, прежде чем, потерять сознание, Эйфия уставилась в наполненные уверенностью глаза Мейкара. В её ушах ещё долго звенели его слова. — Всё будет хорошо, дочь. Хорошо не стало, но стало немного лучше. Первый, кто заставил её говорить, был Дейрон («В будущем может быть пьяница», — эта мысль тогда возникла в её голове, но она её откинула, — «Может быть пьяница, может»). Он был мягким мальчиком с добрыми глазами. Совсем не похож на принца Мейкара, их отца. Ему было одиннадцать. И он был старшим. Её братом (нет). Тогда на дворе был 201 г. от Завоевания Эйгона. Она всё ещё не могла смириться с этим. Дейрон уставился на неё и скрестил руки на груди, усевшись в кресле. К её облегчению, он не сел на её кровать, как это делали все остальные члены семьи, в особенности Эйрион, запрыгивающий на её кровать, как на собственную. Принц Мейкар делал каждый раз замечания ему из-за этого. Эйрион оставался глух к ним. — Ты — это не ты, — нахмурив брови, пробормотал мальчик. Его глаза прикованы к бледному лицу сестры. Эйфия чувствовала, как в животе начал скручиваться узел. Ужас пронзил её. Он знает, он знает, он знает… Она молилась, чтобы дар, о котором она знала, не постиг мальчика, но её мольбы Богам были не услышаны или проигнорированы. Она постаралась отвлечь его. Впервые за долго время девочка открыла рот не для того чтобы поесть, а для того, чтобы заговорить. Горло резко пересохло от этого. — Я… не понимаю. Эйфия моргнула. Собственный голос казался слишком… чужим. Хотя, что ещё в тот год ей не было чуждо. Дейрон не купился. Умный, маленький мальчик, который ещё не затуманил свой разум вином. Эйфия в ужасе. Был ли он таким, как Хелейна Таргариен? Видящим всё, что предстоит случиться. Она представила, как Дейрон рассказывает о ней своим — их — родителям, а затем королю и королеве… ему могут не поверить, но могут запомнить всё, что он говорил и в будущем… сжечь её за то, что она украла тело принцессы Эйфии. Она начала сдирать кожу с пальцев. Обреченно смотрела на принца. Дейрон шумно вздохнул и перестал хмуриться. — Но теперь ты… это ты, и, — он слабо улыбнулся. Страх в глаза сестры не был скрыт от него. — такая ты нравишься больше, теперь ты…. целая. — Что… что это значит? — теперь же девчушка хмурилась, ослабив хватку ногтей на окровавленных пальцах. Окруженная большими подушками и завернутая в огромное одеяло, Эйфия выглядела безумно слабой и грустной. Неуместной маленькой девочкой среди столько роскоши и удобств. Слишком больная, слишком чужая. Но Дейрон так не считал. Он пожал плечами. — Мне снились сны. Теперь ты не такая противная, как была. И, прежде чем она смогла бы обдумать свой порыв, Эйфия вскинула брови и воскликнула: — Я не противная! Испугавшись своего вскрика, она захлопнула рот рукой и ошеломленно уставилась на такого же удивленного Дейрона. Мгновение. Он засмеялся. Эйфия, поняв, что никто не собирается её сжигать, позволила слабой улыбке озарить своё лицо. (Она даже не знала как выглядела. Искаженное отражение в столовых приборах лишь показало ей свой новый цвет глаз и знакомые темные, вьющиеся волосы. Однако редкие белые прядки были чем-то новым для неё. Теперь она была Таргариен, такой внешний вид не должен удивлять её) Напряжение, которое она держала в себе, немного ослабло. Пускай Эйфия всё ещё чувствовала себя потерянной, она была уверена, что кто-то знал и всё равно принял её. Но больше об этом никто не будет знать. Теперь она была Эйфией Таргариен. Да будет оно так.

***

Пальцы вжали кулон семикратной звезды в ладонь. Эйфия непонимающе уставилась своими разноцветными глазами на Дейрона, её единственного друга в этом потерянном мире. Он был пьян, и старался всеми силами скрыть пятый — или уже шестой? — бокал вина от острого взгляда их отца (теперь, спустя пять лет, она без заминки называла Мейкара своим отцом, ведь… он был им). Юноша икнул и сжал губы. Он снова перепил. Эйфия никак не смогла справиться с растущим алкоголизмом брата. Сначала ей было всё равно — она не собиралась вмешиваться, — а затем стало слишком поздно. Только Диане Дейн удавалось справиться с состоянием старшего сына. Ему недавно исполнилось шестнадцать. — О чем ты, Дейрон? — принцесса оглянула зал, в котором во всю проходил пир в честь тринадцатилетия принца Валарра. Кузена она не видела, поэтому ранее сказанные Дейроном слова поставили её в тупик. — В каком смысле принц смотрит на меня? Слова братца можно по-разному интерпретировать, и каждый раз Таргариен старалась выцепить в них предупреждение, если таковы были. Но, как обычно это случалось в последнее время, его слова оказывались лишь его собственными, без всякого знаменования. — Валарр на меня смотрит в буквальном смысле или в переносном? — чуть-ли не подпрыгивая на стуле от раздражения, спросила Эйфия. Её пальцы сжали знак Семерых, висящий на шее, словно этот символ приносил ей успокоение. В какой-то степени так оно и было. Не то чтобы она верила, что… именно эти Боги реальны, — принцесса-то знала, что магия в этом мире есть, — но вот Семеро… слишком фанатичная религия на её взгляд, но что-то в них было родное, словно из её прошлой жизни, и она решила носить их символ, оберегающий ее изломленную душу, и молиться им. — Как он может смотреть на тебя в переносном смысле? — вяло моргая, промямлил Дейрон. Он икнул. — В прямом. Поглядывает на тебя каждые пятнадцать минут. Маленький засранец. — Боги, — слегка наклоняясь к брату, перегибая стул, на котором несколько минут назад сидел Эйрион, протянула одиннадцатилетняя девочка. Чуя кислый запах вина от него, она отвращено сморщила нос. Сдержалась от того, чтобы почесать его. Септа постоянно наказывала её за это. Принцессе не подобает чесать нос на людях. — Ты надрался, а не прошел и час с начала пиршества. Дурачок. Уже начал бредить. Валарр не смотрит на меня. Она соврала. Эйфия была без понятия так это или нет, но, она думает, что почувствовала бы взгляд кузена, если бы он пялился на неё. Это тоже ложь. Всё это время она была отвлечена тем, что следила за Дейллой и Эйгоном, готовыми начать кидаться едой каждые пять минут из-за какой-то ерунды, а также игнорированием подстрекательных фраз другого старшего брата — Эйриона. Честно говоря, последние пять лет она только этим и занималась: избегание и игнорирование Эйриона стало её хобби, впрочем безумный брат быстро устал от того, что его персону игнорировали и нашёл себе мелких подхалимов, перестав докучать сестре. Один Эймон сидел спокойно, ковырясь в своей тарелке. Боги, она будет скучать по нему, когда его отправят в Цитадель. Дейрон грустно улыбнулся. — Уже устала от меня, сестра? Её нежное сердце сжалось. Боги, она ведь правда ничего не сможет изменить, да? Эйфия устала плакать от этого сложного выбора. Её вообще не должно быть здесь. Эйфии Таргариен вообще не должно существовать. У принца Мейкара было шесть детей, никак не семь. — От твоей грусти и пьянства, но не от тебя, брат, — она позволила редкой, мягкой улыбке появится на её лице, чтобы хотя бы немного заставить своего брата не грустить. Диана Дейн говорила, что у Эйфии волшебная улыбка. Но Диана была хорошей и чрезмерно любящей матерью, которая делала всё для своих детей и считала их драгоценными, как и любая мать на её месте. Она была предвзятой. В любом случае Эйфия знала, что не была такой красавицей, как её мама или бабушка, обладательниц прекрасной дорнийской красоты. Не похожа она и на своих женщин-предков Таргариен, обладающими валирийской внешностью. «Мне только одиннадцать. Пока что рано для пубертатной ненависти к себе» — мысленно усмехнулась девочка, отодвигаясь от брата и беря в руки бокал с водой. Она не пила вино, что очень радовало её отца, уже начинающего уставать от тяги старшего сына к этому злосчастному напитку. Подумав о Мейкаре, Эйфия уставилась на танцующую толпу и практически сразу же нашла в ней мощную, высокую фигуру своего отца, кружившую её мать в танце. Слезы забрались в глаза принцессы. Она так была влюблена в любовь, царившую между её родителями. В прошлом… ей кажется, у неё не было такого прекрасного примера этого разрушительного чувства. Это давало ей надежду на то, что может быть (эх, снова эта фраза), в будущем она выйдет за какого-нибудь лорда и в их браке будет царить такая же любовь. А то что она обязательно выйдет замуж даже не обсуждается, она была принцессой Таргариен — это был её долг, она «королевская матка». Эти размышления сделали её более грустной. Оторвав взгляд от танцующих родителей, Эйфия продолжила следить за тем, чтобы младшие ничего не натворили. — Дейлла, убери руки от волос Эйгона. Эгг, перестань щипать сестру в отместку! — девочка зашипела на младших, хватая брата под локоть и подвигая его ближе в свои объятия, защищая от цепких рук младшей сестры. Эйгон показал язык Дейлле, крепче обхватив прижавшую его к себе руку. — Прекратите, иначе я нажалуюсь маме. — Нет, ты это не сделаешь, — высокомерно и уверенно задрала нос Дейлла, чересчур нагло для семилетней девочки. Этим она напоминала их отца, всегда задирающем голову, когда знал, что он прав. Такое случалось довольно часто из-за глупости их старших братьев. — Ты никогда не жалуешься маме! Эйгон в её объятиях согласна кивнул. Эйфия усмехнулась, закатив свои большие глаза. Ещё одна черта, делающую её непохожей на валирийцев. Лишь бледная кожа и оттенок сирени в её глазах доказывал то, что она относилась к семье бывших наездников драконов. А также выражение лица, которое не требовало объяснений её чувств, было похоже на лицо принца Мейкара, всегда выражающего свои мысли через свою мимику. Это ей сказала королева-бабушка на восьмые именины принцессы, когда она не хотела танцевать с сыновьями лордов, жаждущими пуститься с ней в пляс. «У тебя всё на лице написано, девочка моя», — смеялась королева. — Вас слишком избаловали, — тихо усмехнулась Эйфия, видя довольные мордашки Эйгона и Дейллы. Младший принц прижимался к бело-золотому платью сестры, ложась головой на её колени, оставляя только нижнюю часть тела на стуле. Таргариен услышала, как на справа от неё пьяно усмехнулся Дейрон, как она секундой назад, чьи мутные глаза наблюдают за ними уже какое-то время. — Мы совсем не избалованы! — отрицала Дейлла. Ах. Её любимая бурная сестра, всегда ярко на всё реагирующая. — Иначе бы отец не брал Эйгона на рыбалку, хотя он принц! Позади младших членов семьи принц Эймон прыснул в ладонь, переглядываясь с Эйфиев. Да уж. Надутое лицо их общей сестры было до комичного смешно. — Как раз из-за такого, что вы маленькие избалованные монстрики отец берет Эйгона на рыбалку, чтобы он привыкал не только к шёлковым простыням, — решил, по всей видимости, вставить свои пять медяков Дейрон. Принцесса обернулась. Брат залпом осушил бокал вина, вытирая стекающую из рта красную жидкость рукавом туники, без зазрения совести пачкая одежду. Эйфия вздохнула, кусая губы. Пьяница, чёрт бы его побрал. — А мне нравится рыбачить, — довольно улыбнулся Эйгон, прикрыв глаза. Улыбка стала еще шире, когда нежные сестринские пальцы начали гладить его по макушке в успокаивающем жесте. — Не смей засыпать, — наклонив голову ближе к нему, строго (совсем нет) произнесла девочка. — Иначе пущу на корм рыбам. Эйгон даже не открыл глаза, со всей театральность довольно вздыхая, лёжа на коленях сестры. Тоненьким голоском он ответил ей. — Я слишком большой для этого. У тебя не получится это сделать. Тем более, кто ещё кроме меня будет уберегать тебя от назойливых женихов? — Так вот почему ты решил использовать меня вместо своей кровати, м? Она не скрыла удивления в своем тоне. В ответ ей была широкая улыбка мальчишки, показывающая недостающий молочный зуб в его рту и уже высовывающийся из десны постоянный. (Пускай она всё ещё плакала по ночам, чувствовала себя чужой, одинокой и расстроенной, хотя бы… у нее рядом были приятные, любящие люди. И все же она была лгуньей, каждый день отрицающей свое существование и не собирающейся вмешиваться в будущее. Она была ужасной эгоисткой. Но эффект бабочки был страшнее) (Она и есть эффект бабочки) Не смотря на милые попытки Эгга уберечь её от потенциальных женихов, ей пришлось через время потанцевать с некоторыми сыновьями лордов, даже с самими лордами, но более молодого возраста, чем её отец — и все же они все были извращенцами. Принцессе было только одиннадцать, а этим мужчинам под тридцать — их возраст варьировался от двадцати до тридцати двух. В любом случае, яростный взгляд её отца, прикованный к каждому взрослому партнеру по танцам, ясно говорил, что он придерживался такого же мнения, что и она. Но не всё было плохо. Были прекрасные танцоры в лице её дяди и дедушки, а также она смогла вытащить сначала Эймона, а потом и Эйгона на один танец. От Эйриона она сбежала, Дейрон же был чересчур пьян. Даже кузен Матарис пригласил её потанцевать. Их танец был спокойным и легким, то ли из-за того что принц был всего лишь на три года младше её, то ли из-за того что он беспощадно краснел, боясь наступить ей на ноги, и когда его ноги цеплялись за подол платья, он начинал судорожно извиняться, на что Эйфияя только хмыкала и просила не беспокоиться. Взглядов Валарра, о которых говорил Дейрон, она так и не почувствовала. И все дни после пиршества тоже. Только в тот день, когда король и королева объявили о том, что решили отправить Эйфию на год в Дорн, где она будет фрейлиной принцессы Дейнерис, сестры дедушки Дейрона, она впервые за всё это время ощутила на себе взгляд дорогого кузена. И вместе с несогласными криками отца об этом хреновом решение, девочка запомнила обжигающе пугающие её душу спокойные глаза Валарра, позже совсем не понимая почему она придала им такое значение. (Принцесса должна была понять, что планы её семьи идут в разрез с личными планами оставаться тихой и невидимой. Эйфиева удача была слишком ужасна, или всё дело в том, что они Таргариены, и драконы не следуют чужим планам)

***

Борьба между решением дедушки и нежеланием отца отправлять её в Дорн, несмотря на то, что это были родные края Дианы Дейн, матери Эйфии, продолжалась неделю. Практически каждый день Мейкар выходил из зала совета недовольный и злой, ополчившись даже против своего старшего брата Бейлора, считая, что тот что-то недоговаривает. Но Эйфия думала, что дело было не только в том, что её отправят в Дорн на год (или двенадцать лун, как тут говорят), а в том, что будет после. У неё был план, чтобы разузнать об этом больше, но он провалился. Пробраться через туннели Мейгора до Зала Совета было тяжело, и за все эти дни она несколько раз заблудилась, из-за чего в итоге решила бросить идею подслушать переговоры между роднёй. А ссора, тем временем, продолжалась. Диана Дейн, в отличие от мужа, заняла оборонительную сторону и не отпускала свою дочь ни на шаг от себя после той новости, несмотря на наличие других детей. Большую часть времени они проводили в покоях с принцем Мейкаром, лишь иногда спускаясь в королевские сады в самое жаркое время суток — никто из королевской четы в такую жару не гулял, чем леди Дейн и пользовалась. Эйфия тихо страдала во время этих прогулок, покрываясь потом и задыхаясь в тугом платье. Когда они останавливались в небольшой беседке, скрывающей их от солнца, Диана начинала разговаривать с ней. Пускай она успокаивающе обещала, что её родня в Дорне присмотрит за ней и что все многочисленные кузены будут рады видеть принцессу, если — смотря на дочь пурпурными глазами, Диана выделяла это слово очень чётко, ласково сжимая ладони девочки в своих — король не передумает, Эйфия была всё ещё обеспокоена. Её перемещения привлекали ненужное внимание, и очень не хотелось бы, чтобы Ворон думал, что она может помешать его планам. Несколько ночей подряд она вскакивала с кровати с криками из-за кошмаров, в которых её сжигали заживо или сбрасывали с башни. Даже успокоительные чаи, которые она вымолила у мейстера замка, никак не помогали ей. Иногда в час волка, когда новый кошмар не давал ей уснуть и она стояла на краю балкона, принцесса думала о том, что могла бы сброситься и решить все свои проблемы. Такое простое действие — и столько её дилемм решилось бы… Но она была трусихой. Что в прошлом, что и сейчас. (Взгляды старшего брата после таких действий Эйфия игнорировала. Стало быть, брат видел одну из предполагаемых развилок: как она сбрасывается и «принимает верное решение».) Заперевшись в покоях на седьмой день ссоры между семьёй, который она провела в окружении матери и своей септы, Эйфия отослала служанок и попросила оставить её одну. Через минут двадцать после их ухода она натянула на ноги сапоги для конных поездок и схватила горящую свечу, не забыв взять одну запасную. Пускай до Зала Совета она не смогла пробраться по туннелям Мейгора, путь к родительским покоям был ей знаком, и даже с закрытыми глазами Эйфия смогла бы найти дорогу. Присаживаясь возле щели, ведущей в их комнату, она уселась на корточки. Свечу оставила чуть дальше, чтобы не обжечься при случайном движении и не затушить огонь. Она прислушалась. Всю неделю за стенами принцесса слышала разговоры на одну тему. — Это моя дочь! Эйфия предположила, что её отец сидел возле камина в своей спальне и мрачно уставился в огонь. Послышался стук кулака об дерево. Она поморщилась, опуская голову на прижатые к груди колени. В туннелях было сыро и прохладно, несмотря на то что вся Королевская Гавань сейчас страдала от безумной жары. Лишь тонкий плащ укрывал её от прохлады мрачных стен, пропитанных кровью тех, кто их строил. Эти каменные стены словно никогда не нагревались, спасая семью Таргариенов от возможности превратиться в растаявший пломбир. Эйфия вздохнула. Она скучала по этому прохладному, вкусному лакомству. Впрочем, как и по многой еде из её прошлого. — Как… они могли принять такое решение, сначала не поговорив со мной? — он исковеркал голос отца. — «Это будет лучший путь для нашей семьи, Мейкар, слишком много драконов тоже опасно». Что за хуйня? Это мои дети! С решением отца отправить Эймона в Цитадель я смирился, но отправление Эйфии в Дорн… — Ты, как и я, понимаешь, почему они так поступают, — тихий голос матери удивил её. Все прошлые дни Диана Дейн молча выслушивала мужа, кажется, изредка что-то говоря ему, но все те разы Эйфия не могла расслышать шёпот матери. — Они думают… что это поможет ей восстановиться. — Восстановиться от чего? Наша дочь здорова. Она оправилась после того чёртового падения пять лет назад, не понимая, почему всем так нравится совать свои длинные носы в дела нашей семьи? Это, блять, наше дело. — Мейкар, любовь моя… Тяжелый вздох. — Диана, они делают это ради другого, даже не обговоря такое решение со мной. К чёрту это всё. Спустя пару встреч отец решил выдать настоящую причину отправления Эйфии в Дорн. Эйфия резко напряглась, сжав пальцы в кулак. По спине пробежал холодок. О чём это отец толковал? Она хаотично попыталась вспомнить события, которые могли произойти, и каким образом она могла быть с ними связана, но ничего не вспомнила. Может, ещё одно воспоминание спустя пять лет ускользнуло от неё. «Такими темпами я ничего не вспомню к моменту событий», — с ужасом поняла она. Но тут же одёрнула себя: «Не вмешиваться. Я не могу вмешиваться. Слишком опасно. Это… судьба». Голос матери был напуганным. Скрип. — И какая же настоящая причина? — Эйфия повернулась, вжавшись лицом в щель между стеной и полотном — тайным входом в комнату, — а затем постаралась найти глазами мать. Едва смогла заметить кресло, на котором восседал отец, и выглядывающую перед ним юбку Дианы. Её мать присела перед мужем, требуя ответа. — Мейкар, мой принц, не молчи… Сердце принцессы остановилось. — Свадьба. Они планируют поженить Валарра и Эйфию, после того как тётя обучит нашу дочь быть женой будущего короля. Хотя решение ещё не официальное. — Что? — испуганно воскликнула Эйфия. Она зажала рот рукой. Замерла. Никто не заметил. — Что? — точно такой же вопрос задала Диана Дейн. — Я… это честь, что наша дочь может стать в будущем королевой, но для чего, ради богов, отправлять её в Дорн? Мы же… могли оставить её здесь, при дворе, пока сами пребываем в Летнем Замке. Расстояние не такое большое, да и… твоя мать-королева сама бы смогла обучить её. Мейкар, зачем они отсылают нашу дочь? Наша девочка и так чуть не ускользнула от нас, а теперь они сами хотят отобрать её у нас? «Это неправильно, — слёзы застыли в уголках глаз. — Он должен жениться на девочке Тирош… или Тироше?.. Он должен жениться на чужеземке, а не на мне! Наверное, это ошибка!» — Если бы я знал, Диана. Я не верю в эту чепуху. Может, они и вправду хотят женить их, но хрень с Дорном? Вздор. Уловка. Я пытался выбить правду из Бейлора, но, кажется, он знает лишь то, что отец сказал ему. Король с королевой что-то знают, но не хотят говорить. — Они ведь не отступят? — снова шёпот. — Так ведь? Они заберут нашу девочку от нас. Эйфия затряслась в рыданиях, слыша горестный голос Дианы. «Мама, мама, мама…» Она так любила эту женщину, ставшую ей такой родной и близкой за эти годы. Как она справится без неё? Ведь скоро… совсем скоро случится первая трагедия, которую она никак не сможет остановить. И не последняя. — Боюсь, что так, Диана. С наступлением следующей луны Эйфия отправится в Дорн, а Эймон — в Цитадель.