За гранью чёткости

Смена тянулась на редкость спокойно. В воздухе разлилось то обманчивое затишье, которое заставляет меня расслабиться и наконец-то зарыться в бесконечные горы бумажной волокиты. Если кого и привозили, мы работали по отработанной схеме, сменяя друг друга. Изредка заходил Ержан, посоветоваться по сложным случаям. К вечеру усталость взяла своё: Женя сладко посапывал в кресле, а Ержан оккупировал кушетку, на которую я сам заглядывался последние полчаса. Что ж, совет да любовь, пусть спят. Махнув рукой на несправедливость судьбы, я вышел на крыльцо курить. Свободная скамейка нашлась быстро. Я буквально рухнул на неё, выудил из кармана халата пачку сигарет с зажигалкой и затянулся, прикрыв глаза. Блаженство длилось недолго. Чуть слышный шорох рядом заставил меня мысленно выругаться. Открыв глаза, я увидел женщину лет пятидесяти. Опрятная, подтянутая, но глаза пунцовые от слез. Я молчал, продолжая пускать дым в вечернее небо, надеясь остаться незамеченным, но она заговорила первой: - Вы ведь здесь врач? У меня там дочка лежит… Я невольно сощурился, перебирая в уме список поступивших, но ничего подходящего не вспомнил. Ввязываться в чужие семейные драмы не хотелось, однако женщина, не дожидаясь ответа, начала изливать душу. Её не пускали в отделение. Я тяжело выдохнул, позволяя ей выговориться иногда это лучшее лекарство, которое может предложить дежурный врач. В финале своего монолога она протянула мне пакет: - Передайте дочке, пожалуйста. Сначала я взбрыкнул. Не нанимался я, в конце концов, курьером. Но когда её глаза снова наполнились слезами, сердце предательски екнуло. Скрипнув зубами, я забрал передачку. Стало просто по-человечески жалко. У медсестер выяснил номер палаты. Узнав, что девчонка в реанимации после попытки суицида (наглоталась таблеток), я лишь изогнул бровь. Прекрасно, - подумал я, осторожно приоткрывая дверь. Девушка лет семнадцати казалась спящей. Я хотел незаметно оставить пакет и смыться, но она вдруг открыла глаза. Вздрогнул даже я. - Мама твоя просила передать, буркнул я. Я всей кожей чувствовал желание уйти, но её взгляд заставил меня замереть. Это был тот самый липкий страх, который я сотни раз видел в военном госпитале. Так смотрят те, кто до ужаса боится умереть именно сейчас. Тяжело вздохнув, я придвинул стул, поправил колесико капельницы, присел рядом и тихо спросил: - Ты чего, дурочка? Маму вон как напугала. А главное — зачем? В моем голосе не было злости, только густая усталость и капля любопытства. Девчонка отвела взгляд и зарыдала. Яблоко от яблони… Оказалось, всё как у людей: колледж давит, жизнь тлен, а вишенкой на торте стал парень, ушедший к подруге. Я слушал, понимая, что сегодня моя специализация — психолог. - Знаешь, - сказал я, поднимаясь, - чтобы начать всё сначала, необязательно умирать. Жизнь у тебя одна, береги её. Это я тебе как врач говорю. Она слабо улыбнулась и кивнула. Вернувшись в ординаторскую, я обнаружил, что спальные места всё ещё заняты. Пришлось идти на хитрость: я поднялся на четвертый этаж в пустую палату и рухнул на свободную кровать. Это был лучший сон в моей жизни глубокий и беспросветный. Утром меня разбудила ошарашенная медсестра. Я посмотрел на неё мутным взглядом, перевернулся на другой бок. Кое-как приведя себя в порядок, я отправился на обход. В ординаторской уже сидели Тимофей и Таня.От Жени и след простыл ушлый жук. Сегодня мне предстояло дежурить с Таней. Иногда графики накладывались так, что я работал двое суток подряд, зато потом выпадали поистине царские выходные, но я надеялся, что хотя бы с Самарченко мы сегодня не пересечемся. После нашей стычки встреча с ним сузила бы мои шансы на спокойное выживание до минимума. Пока я слушал Танины рассказы о даче и её забавной четырехлетней дочке, в дверях показался Ержан. Быстро переоделся, попрощался и исчез счастливчик. А у нас начался ад.Крупное ДТП. Поток пострадавших был таким, что в операционные погнали всех. Тимофей ушел ассистировать Ханю, вьетнамцу со скверным характером и весьма посредственными навыками хирурга. Таня убежала к Долженко — вот он, мужик мировой, профессионал. Ну а я… я оказался тем самым «десертом», который попал в руки к своему палачу. К Юре. В операционной было не до старых обид. На столе мужчина тридцати лет. Внутреннее кровотечение, показатели скачут, остановка сердца, реанимация прямо на столе. Гематома, разрывы… Операция затянулась на часы. Анестезиолог Марк спокойно следил за мониторами, а я, проклиная всё на свете, ассистировал Юре. - Да господи, я не вижу, откуда еще хлещет! - выругался Юра, теряя самообладание. Я присмотрелся и заметил источник. Указал пальцем, озвучил. Видимо, то, что слепой увидел раньше него, задело профессиональную гордость Юры. Мы чуть не сцепились прямо над раскрытым пациентом. Пока он накладывал швы, надо признать, ювелирно красивые, я просто молча фыркнул. Стянув перчатки, я мечтал только об одном: о тишине. В мойке, пока я отмывал руки, сзади послышался шорох. Юра тяжело опустился на стул, дыша прерывисто и часто. Мы не были лучшими друзьями, но врачебная солидарность взяла верх. — Эй, ты как? Совсем плохо? Может, выпьешь чего? Но Самарченко остался верен себе. Гордость перла из него даже в полуобморочном состоянии. Он велел мне проваливать, добавив, что не нуждается в помощи слепых. Я лишь махнул рукой. Плевать. В ординаторской Таня пила кофе, уткнувшись в книгу «Вероника решает умереть». Странный выбор для такого дня, но сил на комментарии не осталось. Моя голова раскалывалась так, будто в виски забивали гвозди; каждый цокот чашки о стол отзывался пыткой. Когда зашел Тимофей и слишком громко хлопнул дверью, я пообещал оторвать ему руки к чертям собачьим. К вечеру боль немного утихла. Таня убежала к поступившему ребенку, а я остался лежать на кушетке, мечтая о сигарете, но не имея сил встать. - Тим, - позвал я ординатора, - если чисто теоретически… ты бы мог вывезти меня на этой кушетке во двор, чтобы я покурил? Парень посмотрел на меня так, будто я окончательно тронулся умом. Ладно, пришлось вставать самому. На обратном пути с перекура меня выловил Павел Григорьевич, наш заведующий. - Крицкий, ты мужик способный, понимаешь? - начал он издалека. - Меня тут в другую клинику зовут, там и место теплее, и проблем меньше… Я сразу понял, куда дует ветер. Заведующий это горы бумаг, отчеты и бесконечные совещания. У меня и так половину писанины Тимофей делает. Я вежливо поблагодарил за доверие, но отказался. Григорьевич кивнул, хотя по глазам было видно, что он так просто не отвяжется. Остаток смены прошел в привычном ритме: пациенты, обходы, две несложные операции. Мы поболтали с Марком о его семье. У меня за душой никого не было, поэтому я с удовольствием слушал о чужой стабильности. В конце концов, в нашем хаосе стабильность это уже роскошь. И меня это вполне устраивало.