Внешняя разведка, ауд.407

      Постоянство — залог успеха. Постоянство Норы в фехтовании имело прямую зависимость от нахождения Ханджи в Митре, поэтому она совершенно не удивилась, почувствовав пятый удар сабли по руке.       И даже не расстроилась. Ну, почти.       — Ух, надо было сражаться на деньги! — Ханджи стянула маску и довольно улыбнулась; чёлка облепила её мокрый лоб. — Ты опять лентяйничала, пока меня не было?       — Тебя не было полгода, — напомнила Нора, стряхивая гудящие от напряжения ноги.       Вернее, хотела напомнить — но интонационно вышел вполне конкретный упрёк. Ханджи тут же сбавила обороты своего восторга и виновато затараторила:       — Это вышло случайно, я же говорила! Эта новая лаборатория в Хидзуру просто...       Нора бросила на неё недовольный взгляд, и Ханджи осеклась, но через мгновение оправдательно воскликнула:       — Я же писала письма! И фотографии вкладывала! И целые блоки исследований! И примчалась к тебе почти сразу с поезда!       Эхо разлетелось по светлому просторному залу, оттолкнулось от высоких потолков и вернулось вниз, к размеченному линиями паркету. Карие глаза Ханджи блестели искренним раскаянием, но Нора всё равно выгнула бровь и назидательно заметила:       — А лучше бы навестила своего папу.       — Я ему позвонила из дома, — Ханджи беспечно пожала плечами и поудобнее перехватила маску. — Он в полном порядке, не волнуйся.       — И что сказал?       — Что не беспокоится ровно до тех пор, пока ему не придёт счёт за транспортировку моего тела.       Нора втянула носом воздух, пахнущий пылью и металлом, и оттянула влажный ворот куртки. Вообще-то ей хотелось ругаться — с самого утра, когда в дверь её комнаты заколотила вахтёрша и сказала, что Нору срочно требует какая-то лохматая дама. Нора, замотавшись в плед, спустилась вниз в искренней уверенности, что кто-то что-то перепутал, потому что никому лохматому в семь утра понедельника она не могла быть нужна.       Как оказалось, никому, кроме Ханджи, которая уехала в конце марта «на месяцок-другой», а вернулась в начале октября. И сходу завалила Нору пакетами с подарками, а потом начала трещать без умолку. И где-то в промежутке между «новейший микроскоп в Ошайо» и «чистый шёлк, а какие там завязки!» отправила Нору собираться, потому что в такое время зал для фехтования точно будет свободен. Нора умывалась, одевалась, искала в шкафу сумку с формой — а обвинения крутились на языке. Складывались в витиеватые фразы, дополнялись ругательствами, обрастали деталями и подробностями.       Ты знаешь, сколько раз я звонила твоему отцу?       А Моблиту?       А в университет, где ты работаешь?       Сколько раз я думала, всё ли с тобой хорошо?       Сколько раз мне почему-то снилось, что ты умираешь?       Но Ханджи всегда была такой. Одновременно невинной и до боли эгоистичной в своих порывах, думающей сразу обо всём и одновременно ни о ком, когда дело доходило до науки и путешествий. Вернее, она думала, конечно — привозила кучу подарков, писала кучу писем — но снова исчезала, стоило миру открыть что-то новое. Сердце Ханджи Зое было отдано прогрессу человечества. Что порой расстраивало и злило, но всё же не мешало её любить.       — Хорошая позиция, — на выдохе произнесла Нора, оглядываясь на стойку для сабель. — Мне стоит у него поучиться.       Когда они вышли из зала, утренний холод сменился почти летним теплом. Пахло сухой листвой и выпечкой — у булочной на углу уже выстроилась очередь. Нора и Ханджи, щурясь на ярком солнце, встали за лысым старичком с седыми усами. Мимо пробежали довольные девочки в школьной форме с румяными рогаликами в руках.       — Кстати, я прочитала все твои письма! — оповестила её Ханджи, поднимаясь на носочки в попытке рассмотреть ассортимент. — Правда, раньше августовских ни одного не нашла...       — Я рассчитывала, что ты приедешь. — Нора предприняла ту же попытку, но людей было слишком много. — Потом отчаялась и купила запас почтовых марок.       — Очень хочется маковую... — жалобно протянула Ханджи и со вздохом опустилась на пятки — а потом обернулась к Норе и с воодушевлением спросила: — Как Фарэны? Судя по загару, ты там сидела по меньшей мере месяц.       — Два. — Нора улыбнулась, вспоминая каникулы. — Июнь и июль. В этот раз даже в горы получилось съездить. Тёте дали отпуск на неделю.       Ханджи просияла — но потом вдруг нахмурилась и почесала макушку под хвостом.       — Я слышала, закон о разрешении абортов снова отклонили.       Старичок перед ними приосанился и повернул к ним правое ухо. Нора отчеканила:       — Да, но они снова подали его на рассмотрение. Чтения будут в ноябре.       В тот день Нора ждала тётю у парламента. Пекло солнце, в высоком голубом небе летали белокрылые чайки, и она думала: это ведь так очевидно. Очевидно, что женщины сами должны решать, хотят они рожать или нет, готовы они к детям или нет. Никто — ни муж, ни родители, ни тем более депутаты, люди далёкие и откровенно посторонние, — не мог выбирать за них.       И тем не менее они выбирали — и отчаянно не хотели этого лишаться. В каждой стране буквально зубами выгрызалось право на образование, рабочие места, аборты и развод. Фарэны были одной из передовых держав: огромные территории, природные богатства, полезные ископаемые, развитые образование, наука и культура. Туда стремилась молодёжь со всех континентов — вот только девушки частенько возвращались обратно.       Когда из высоких резных дверей начали выходить делегаты, Нора подскочила с нагретых мраморных ступеней, ища тётю взглядом. Та переговаривалась с коллегой, медленно спускаясь вниз, но по каменному выражению её лица и слишком прямой осанке Нора поняла: отклонено.       Право женщин самим распоряжаться своим телом и судьбой снова остаётся в руках системы — и мужчин.       Ханджи посмотрела куда-то в сторону — возможно, на блестящий стеклянный купол научного центра — и протянула:       — Знаешь... В такие моменты я радуюсь, что мы родились на Парадизе. В мире много всего интересного, но и грязи хватает. Особенно в отношении женщин.       А потом подняла голову вверх и спросила:       — Ты не передумала?       В безоблачном осеннем небе с криком пролетела чайка.       — О чём ты?       — О твоей отработке. Всё ещё хочешь на Фарэны?       — Да. — Нора сжала в пальцах ручку спортивной сумки. — Я подала заявку на вступление в комиссию международных реформ.       — Ничего себе! — Ханджи едва не подпрыгнула на месте и поправила очки на переносице. — Думаешь, пробьёшься?       — У меня довольно много профеминистических публикаций на Фарэнах. Плюс стажировки. А ещё я буду молодой и зелёной, мне можно платить меньше, чем более опытным кандидатам. — Нора пожала плечами. — Одни плюсы.       — И что ты написала в сопроводительном? «Очень хочу нагнуть мужиков в фарэнском парламенте»? — весело уточнила Ханджи; очередь меж тем продвинулась, и к запаху сдобы добавился аромат корицы и ванили.       Нора закатила глаза, но улыбка всё же растянула уголки её губ.       — К мужчинам в парламенте у меня и правда много вопросов, но чёрта с два я планирую тратить на них своё время. Этим должны заниматься граждане — я имею в виду, следить и понимать, кого и на какие посты они избирают.       Старичок перед ними развернулся уже чуть ли не в профиль, очевидно слушая их разговор. Но Нора не смутилась и продолжила:       — Я написала, что хочу способствовать включению женщин в разные сферы жизни общества, потому что это прямо повлияет на развитие самих Фарэн. Доказательств хватает — взять хоть Парадиз.       — Да-а, — Ханджи усмехнулась и склонила голову вбок; солнечный свет мазнул бликами по линзам её очков. — Очень дипломатично. Но я бы выбрала первый вариант.       Нора рассмеялась — и прижалась к её плечу. От Ханджи пахло дешёвым цитрусовым мылом, пылью и немножко молотым кофе. Нора вдохнула поглубже, на мгновение прикрыла глаза, чтобы запомнить этот момент, и тихо сказала:       — Я скучала по тебе.       — И я. — Голос Ханджи прозвучал необычно мягко, почти нежно. — Было бы здорово путешествовать с подругой.       — Чтобы я следила за твоими вещами? — Нора насмешливо приподняла брови.       Их очередь почти подошла — усатый старичок как раз набирал два пакета булочек. А Ханджи вдруг встрепенулась и всплеснула руками:       — Точно! Ты можешь забрать себе мой фикус? Он единственный выжил за эти полгода, папа иногда приезжал поливать цветы... Но мне его так жалко! Заберёшь? Пожа-алуйста!       — Хорошо, — Нора покорно кивнула, представляя себе едва живое растение, реанимацией которого придётся заняться сразу по возвращении в общежитие. — Только больше...       — Милые леди, это для вас!       Лысый старичок стоял к ним лицом, улыбался и щурил на солнце золотые глаза. Нора и Ханджи синхронно уставились на протянутый им пакет с булочками.       — Две с маком, одна с лимонным курдом и круассан с малиной, — перечислил он. — На случай, если у вас ещё запланирован околополуденный чай.       Ханджи растерянно приняла пакет, который он настойчиво всучил ей, а Нора, прикрыв округлившийся от удивления рот, сказала:       — Большое спасибо, но вам не стоило...       — Пустяки, — отмахнулся старичок.       А потом неожиданно подмигнул им и с улыбкой заметил:       — Приятно угостить дам, которые с утра пораньше ведут умные разговоры.       Он сунул собственный пакет с выпечкой под мышку и не спеша направился вниз по улице. Ханджи проводила его внимательным взглядом, почесала макушку под хвостом и спросила:       — Слушай, а тебе не показалось, что мы его знаем?..

***

      — Проходи! — Ханджи забросила свой плащ на высокую вешалку у двери. — Раз у нас есть булочки, поставлю чайник. Но сразу фикус тебе вынесу, а то потом мы забудем...       Нора аккуратно переступила через ботинки, которые Ханджи стянула прямо у порога, и огляделась. Всюду валялись вещи: раскрытый и почти полный чемодан прямо на перекрёстке кухни, спальни и гостиной, красная сандалия у его крышки, что-то белое и скрученное у двери в ванную и башня картонных коробок у окна. Жалюзи были плотно закрыты: в солнечные дни квартира Ханджи имела свойство нагреваться до едва переносимых температур. Поддерживаемый полумрак помогал, но вряд ли немногочисленные растения были этому рады. А если учесть и «как придётся» полив...       Нора наклонилась, чтобы поставить на полочку для обуви ботинки Ханджи и свои туфли, — как вдруг в углу в конце коридора шевельнулось что-то чёрное и круглое. Нора замерла, присматриваясь, и нечто замерло вместе с ней. Или не двигалось изначально?       «Это всё моё чтение в темноте, — думала Нора, пытаясь понять, это что-то живое или какое-то нелепое пятно на стене. — Такими темпами я к тридцати годам людей с афишными тумбами путать начну…»       Ханджи чем-то шуршала и ляпала шкафчиками на кухне, тень не двигалась, и Нора почти уверилась, что это всё-таки пятно. Выдохнула и выпрямилась — и чёрное нечто подорвалось с места, перебежало пёструю дорожку ковра и запрыгнуло на перекладину низкого столика, сплошь заваленного письмами.       Тусклый свет отразился в бусинках внимательных глаз.       — Вот он! — Ханджи показалась в коридоре с полудохлым фикусом в руках. — Даже с листьями...       — Ханджи, у тебя в квартире крыса, — оповестила её Нора.       Крыса на этих словах шевельнула усами, слезла с перекладины и засеменила к Ханджи. Потом в мгновение взобралась на её плечо, свесила лысый хвост в горшок и снова уставилась на Нору.       — А, да! — Ханджи широко улыбнулась. — Знакомься, это Министр. Теперь мы с ним живём вместе!       — Зачем тебе крыса? — Нора выгнула брови. — Ты постоянно в разъездах.       — Ой, там такая история вышла, я не могла его не взять! Значит, в Хидзуру на причале сидел один стари…       Ханджи оборвалась на полуслове и нахмурилась. Потом перехватила фикус правой рукой и левой почесала макушку под высоким хвостом. Крыс переступил с лапки на лапку и повернул к ней морду.       — Или это было на вокзале в Марли… Или — точно! — на рынке в Ошайо, да! Хотя нет, я же там покупала тебе юбку, а не крысу...       Свет за закрытыми жалюзи посерел и почти исчез, погружая коридор и прихожую в темноту. Ханджи обернулась на Министра и протянула:       — Откуда ты взялся, а?..       Крыс прижал голову к её плечу и ожидаемо промолчал. Зато Нора предупредила:       — Когда ты снова куда-то уедешь, даже не пытайся мне его всунуть. В общежитии животных держать запрещено.       — И не надо, — Ханджи задрала подбородок и деловито поправила очки на переносице. — Я возьму его с собой!       Министр после этих слов встрепенулся и оказался на полу так же быстро, как и минуту назад — на Ханджи. Принюхался, приподняв переднюю лапку, а потом взобрался на заваленный письмами столик. Нора, провожая взглядом его чёрную спину, совершенно случайно посмотрела на единственное вскрытое.       В графе отправителя крупными и идеально ровными буквами было написано «Эрвин Смит».       Ханджи как раз подавала ей горшок — и тот чуть не выскользнул из Нориных пальцев. Она вцепилась в глиняные стенки и откровенно уставилась на конверт. И на всякий случай проморгалась, но ни имя её преподавателя, ни его почерк никуда не исчезли.       — Ханджи, а это...       — Что там? — Ханджи в ответ на её не прозвучавший вопрос вдруг бросилась к столу, и Министр в испуге отбежал к самому его краю. — Ценомия ржавая?!       Почему Ханджи решила, что в её квартире может быть муха охраняемого вида, Нора предпочла не уточнять. Вместо этого, прокашлявшись, спросила:       — Ты знаешь Эрвина Смита?       — Эрвина? Ну да, — Ханджи присела и начала ворошить конверты. — Наши отцы дружат, мы росли в одном дворе. А ты откуда... постой-ка.       Нора успела трижды себя проклясть, пока Ханджи картинно, точно в томной киноленте, оборачивалась, растягивая губы в улыбке. Её глаза буквально сверкали в полутьме — открытым и совершенно нездоровым любопытством.       — Даже не думай, — предупредила её Нора.       — ЭТО ЭРВИН ВЕДЁТ У ТЕБЯ ВНЕШНЮЮ РАЗВЕДКУ?! — почти провизжала Ханджи.       — Ни слова больше тебе не скажу — и только попробуй ему рассказать, что мы знакомы!       — С ума сойти, Эрвин — твой препод! — Ханджи развернулась к ней всем телом, и конверты, которые были под её руками, полетели на пол. — Он ещё не в кондиции бедной Лиззи?       — Хватит мне это припоминать, — буркнула Нора.       Министр поднялся на задние лапы и заинтересованно посмотрел на них.       — Никогда не перестану. — Ханджи выглядела предельно счастливой. — Она после шквала твоих вопросов о первой помощи плакала в коридоре целых двадцать минут без остановки — я засекала! И чуть медицинский не бросила на последнем...       — Ханджи, это было шесть лет назад! — перебила её Нора, стыдясь и краснея.       Лиззи на том занятии тоже становилась всё краснее и краснее, пока в один момент не разрыдалась и не выскочила из аудитории. А все-все оставшиеся — и сокурсники, и практиканты-выпускники, и преподаватель — дружно повернулись к Норе. Поддерживающего или хотя бы понимающего взгляда, разумеется, не было ни у кого из них.       Зато был один даже по Нориным меркам неуместно воодушевлённый.       — Но именно тогда я поняла, что мы с тобой точно подружимся, — Ханджи скрестила ноги перед собой и выпрямила спину. — И всё же — ты, оказывается, написала мне письмо на четыре страницы об Эрвине.       Одно неверное слово, и старый паркет раскрошится под ногами, ковровая дорожка свернётся в рулон, а Нора рухнет в пропасть под названием «фирменный допрос Ханджи Зое». В какую сторону он пойдёт и в каких несовершённых грехах её могут заставить сознаться, гадать не приходилось. Поэтому Нора напустила на себя максимально невозмутимый вид и парировала:       — Не о преподавателе, а о предмете. Ты точно внимательно читала, или параллельно со своими расчётами этим занималась?       Ханджи на секунду растерялась — потому что письма она читала именно так, и все это знали, — но потом подпёрла подбородок рукой и проворковала:       — Да-да, о предмете. Безусловно. Но и Эрвин был в каждом абзаце... Ну это я так — к слову.       Нора прищурилась, глядя на её довольное, почти торжествующее лицо, и решила пойти ва-банк. Ведь если она сама озвучит всё, что из неё потенциально хотят вытащить, Ханджи будет вынуждена отстать. Поэтому Нора пожала плечами и признала:       — Потому что он хороший преподаватель.       Ханджи с недоверчивым прищуром подалась корпусом вперёд. Нора невозмутимо продолжила:       — Лекции у него составлены отлично, и слушать интересно.       Перед глазами тут же всплыла аудитория — и статная фигура у первых парт. Нора на мгновение потерялась в этом воспоминании: проследила, как солнечный свет ложится на его светлые волосы и лицо с чёткой линией скул, как проступают под рубашкой мышцы на спине и руке, когда он пишет на доске, услышала его голос — и почувствовала, что дышит глубже обычного. Рука потянулась поправить волосы — дурацкая привычка, всегда выдающая её растерянность, задумчивость или тревожность, — но Нора себя остановила. Сжала в пальцах горшок, моргнула, чтобы развеять внезапный морок, и сделала последний ход:       — Иначе я бы не написала тебе четыре страницы про внешнюю разведку.       Ханджи пару секунд пристально смотрела ей в глаза, а затем нахмурилась и забарабанила пальцами по щеке. Министр осмелел и снова подбежал к ней, принюхиваясь. Нора мимолётно понадеялась, что у крыса достаточно крепкое сердечко, чтобы жить с таким человеком, как Ханджи.       — Просто как-то не клеится… — наконец протянула Ханджи.       — И что же не клеится?       — Ты ведь и его вопросами мучаешь?       — Сигналов о помощи он при этом не подаёт, — съязвила Нора.       В груди закопошилось что-то неприятное и стыдливо-колючее, но она проигнорировала это чувство. Сейчас важным было увести Ханджи от подозрений и выяснить, что она там себе надумала. Поэтому Нора добавила:       — Но да, вопросов я задаю много — как и всегда, когда мне интересна тема.       — А как он на них реагирует? — спросила Ханджи.       — Как и полагается преподавателю — отвечает.       — Прямо на все?       — Ну... почти, — Нора прикусила краешек губы. — На последней лекции я спросила его о соотношении мужчин и женщин в руководящих структурах разведки. Вернее, почему, как он считает, мужчин больше.       Серьёзность Ханджи вмиг обернулась весёлостью.       — А он что?       Щёки потеплели. Нора вздохнула и честно призналась:       — Странно на меня посмотрел и сказал, что на данный момент ответа у него нет.       Ханджи рассмеялась, ударяя ладонями по коленям, и Министр подпрыгнул на месте и чуть не свалился с края стола. Нора досадливо поджала губы и подумала, что для подруги Ханджи до неприличия радуется её социальным оплошностям.       — Чума! — объявила Ханджи, отсмеявшись. — Я бы хотела видеть его лицо в тот момент!              «Что же, не только моим», — отметила про себя Нора, а вслух сказала:       — Никак не могу тебя пригласить, извини. Для посторонних посещения лекций запрещены.       Ханджи, улыбаясь, наклонила голову к плечу.       — Странно, конечно, что он тебя ни разу не осадил. Я, когда читала письмо, подумала, что это от того, что твой препод на тебя запал...       Нора ощутила, как дрогнули кончики пальцев, удерживающие глиняный горшок.       — … вот только у меня есть теория.       Ровно у сердца тонко укололо... чем? Досадой? Разочарованием? Но Ханджи ведь ещё даже ничего не сказала — да и Нора никогда не мечтала о том, чтобы в неё влюбился преподаватель. Звучало это скорее проблематично, нежели романтично.       Да. Так оно и было — сплошные проблемы и морока. И ей вообще всё равно, что там у Ханджи за...       — Мне кажется, что Эрвин гей.       Брови поползли вверх раньше, чем Нора решила остаться невозмутимой. Даже Министр, который в этот момент собирался слезть со злополучного столика, замер и перевёл взгляд на Ханджи. Но потом всё же спрыгнул на пол и засеменил в сторону гостиной. Нора искренне ему позавидовала — и поинтересовалась:       — Почему ты так думаешь?       — У Эрвина есть один сослуживец, — начала Ханджи, почему-то перейдя едва ли не на шёпот. — Мы нечасто оказываемся в одной компании, он довольно... замкнутый. Но не суть. Я так поняла из разговоров, что с ним что-то случилось во время службы. И Эрвин устроил так, чтобы тот вернулся на гражданку, но сохранил все привилегии военного.       Ханджи сделала паузу, а потом затараторила:       — Я не могу логически объяснить — но, когда я с ними в одной комнате, мне хочется выйти! Я там лишняя, понимаешь? Они постоянно друг на друга смотрят...       Тон у неё при этом стал такой, будто она рассказывала о каком-то вопиющем безобразии.       — ... сидят всегда рядом, встречаются чуть ли не семь дней в неделю... Эрвин ему даже грубости в свой адрес прощает!       — Это не значит, что они геи, — не согласилась Нора. — Возможно, там какая-то... особенная история. Для них обоих.       — Это всё равно странное поведение! — настаивала Ханджи. — Надо тебя как-нибудь отвести в то кафе, ты сама всё...       — Не надо меня никуда вести, — воспротивилась Нора, нахмурившись. — Даже если ты и права, ни меня, ни тебя это не касается.       Ханджи со вздохом покачала головой.       — Ты бываешь такой занудой.       Она поднялась на ноги, потягиваясь, — а Нора меж тем чувствовала, как в груди расползается дыра. Поглощает рёбра, лёгкие и сердце и оставляет после себя холодную пустоту. Она обхватила фикус одной рукой и второй всё же поправила волосы.       Пёстрый ковёр перед глазами затянулся мутной пеленой.       — Кстати, интересно, — сказала Ханджи, снова разворачиваясь к столику. — А почему он преподает, если должен быть на миссии…       Нора подняла на неё глаза — и увидела, как Ханджи берёт в руки тот самый вскрытый конверт.       Дыру в груди вдруг обожгло завистью.       — Прочитай свои письма. Возможно, ответ там. — Нора прошла мимо Ханджи и двинулась в сторону кухни. — Чайник вроде закипел? Пошли есть булочки.

***

      Трамвай задерживался на две минуты. Над головой жёлтыми листьями шуршал клён и пятнами пропускал солнечный свет. Нора поудобнее перехватила жёлтый не по воле природной фикус и скосила взгляд на афишную тумбу. От земли до синей конусообразной крыши растянулся плакат: женщина с повязкой на глазу улыбается хмурому мужчине. Её рука лежит на его шее, его — тянется, но всё же не касается её. Тёмные цвета, яркие розовые бабочки и веточки лаванды по бокам, а сверху — большое и размашистое «Соберёшь мои осколки?»       Новый спектакль в Большом театре. Нора подумала, что обязательно нужно сходить.       А потом снова подумала об Эрвине. И о теории Ханджи, которая в первую секунду показалась глупой, но с каждым часом всё чаще всплывала в мыслях.       У неё вообще-то было много дел. Они с Ханджи засиделись почти до вечера, а в общежитии Нору ждали домашние задания, дипломная работа и новая статья в фарэнское независимое издание. Бонусом — полуживой фикус, на реанимацию которого тоже придётся потратить какое-то количество времени.       Но Нора знала предательское устройство своего мозга. И прекрасно понимала, что, делая всё это, она будет думать об Эрвине — и этом его загадочном сослуживце.       В одиннадцать ночи, когда Нора в очередной раз зависла, видя перед собой вовсе не разворот учебника, Аделин аристократично-надменным тоном напомнила, что она в комнате не одна, и потушила свет. Нора фыркнула, но спорить не стала. Умылась, почистила зубы и легла в постель.       И, забросив в ноги подушку, уставилась в потолок.       Нора была девушкой научного подхода и в Бога не так, чтобы верила. Но верила бабушка — и всё детство твердила ей, что неуёмное любопытство есть грех и порок. И что Норе с её манерами нужно учиться держать язык за зубами и усмирять свои порывы.       И Нора честно собиралась последовать целому одному наставлению. А что до второго — она ведь для Ханджи старается. Это, можно сказать, дружеская рука помощи в вопросах, которые никак не решить простым наблюдением за глазеющими друг на друга мужчинами.       Внешняя разведка в аудитории 407 стояла второй парой, и обычно Нора сладко спала до половины девятого. Но в этот вторник она толкнула тяжёлую дверь шоколадницы в ровно в восемь утра — и сразу направилась к угловому столику у окна.       Айзек её уже заметил. И наблюдал её приближение круглыми глазами, аккуратно вытирая салфеткой уголки губ.       — Доброе утро, — Нора села напротив него, и от мраморной стойки отделилась официантка в белом фартуке и с золотой книжкой меню.       — Заюш, я в полном шоке. — Айзек положил ладони по обе стороны от тарелки, на которой возвышались вафли в шоколадном сиропе. — Подожди, моргну пару раз, чтобы убедиться, что ты не глюк от переизбытка сахара.       — Доброе утро! — официантка вежливо улыбнулась и протянула Норе меню, но та покачала головой.       — Кофе со сливками, пожалуйста. Больше ничего не нужно.       Девушка кивнула и удалилась. Айзек картинно проморгался, а потом наклонился ближе к Норе и удивлённо отметил:       — Глаза тушью накрасила, и румяна... Ах, точно. Сегодня же вторник.       Нора приподняла бровь — на лице Айзека были по меньшей мере тональник, скульптор, румяна, тени и блеск для губ. В ответ на «вторник» хотелось что-нибудь съязвить, но Нора сдержалась и сразу перешла к делу:       — У меня к тебе просьба, которую мы можем перевести в выгодную сделку.       — Выгодная сделка во вторник утром, — Айзек с напускным равнодушием сделал глоток из своей чашки. — Ради которой ты встала по меньшей мере на полтора часа раньше, чем обычно... Аделин не загрызена до смерти? Или она предусмотрительно молчала?       — Сейчас загрызу тебя, — предупредила Нора, скрещивая руки на груди.       Её правая нога отбивала нервный ритм под столом. Айзек усмехнулся, вернул чашку на блюдце и закинул ногу на ногу.       — Я весь во внимании, заюш.       Сказать то, что она собиралась, можно было десятком обходных и благовидных путей. Но с Айзеком юлить было ни к чему.       — Мне нужно, чтобы ты пошёл со мной на лекцию и определил, гей ли мой преподаватель, — произнесла Нора и наблюдала, как его чёрные глаза снова округляются и норовят вылезти из орбит.       Официантка как раз возвращалась к их столику с кофе на блестящем серебряном подносе, и Айзек, как подобает настоящему джентельмену, молчал, дожидаясь её ухода. Нора сделала глоток, не сводя с него глаз.       Кофе был отличным и полностью оправдывал свою почти заоблачную цену.       — Заюш, ну ты совсем? — наконец подал голос Айзек, откидываясь на спинку кресла. — Как я это определю? Шлёпну препода по попке и спрошу, понравилось ли ему?       Нора выгнала из головы тут же всплывшую там сцену и предложила:       — Меняю на поход в спа. Или подарочную карту в универмаг. Или вообще что захочешь.       — С чего ты взяла, что он гей? Подмигивает мальчикам на первых партах, а не тебе?       — Это теория Ханджи, а не моя.       — Откуда Ханджи знает твоего препода? — удивился Айзек, снова выпрямляясь.       — Они росли вместе, но это неважно, — отмахнулась Нора и включила нежно-просящий тон: — Сходишь со мной на лекцию? Пожалуйста, кого ещё мне попросить?       Айзек нахмурился и сложил губы трубочкой. Потом смерил её оценивающим взглядом от середины туловища до макушки и произнёс:       — В субботу мы идём в «Элитную» и не уходим по меньшей мере до полуночи. Ужинаем, пьём коктейли и смотрим выступление. Говорят, там новая очаровашка-певица.       Бабушка говорила, что за грехами идёт воздаяние. И Нора, которую меньше всего на свете привлекали заведения с вечерней программой, рассчитанной на мужчин, уже представляла расплату не только моральную, но и в денежном эквиваленте.       — Ты, — продолжал Айзек, — в платье и с вечерним макияжем. А то во всём этом, — он нарисовал в воздухе круг указательным пальцем, — скоро забудешь, что ты вообще-то девушка. Когда ты юбку последний раз надевала, заюш?       Впрочем, плата была соразмерной услуге: во вторник у Айзека был день самоподготовки, в который он обычно ел вафли, пил кофе, гулял по центру и примерял дорогущие шмотки и парфюм. Это было залогом его стабильного эмоционального состояния в течение недели, которое он только что положил на алтарь дружбы. Поэтому Нора сокрушённо вздохнула, но кивнула. Отпила ещё кофе, съела конфету с блюдца и сказала:       — Но макияж с тебя.

***

      — Он что, настолько симпотный, что ты на него запала?       — Мы проверяем теорию Ханджи, — напомнила Нора вполголоса. — И я не запала.       Они поднимались на её ряд в середине аудитории, и сокурсницы Норы синхронно оборачивались Айзеку вслед. С его лицом и одеждой точно с подиума удивляться было нечему, но Нора заметила и другое: многие из них пересели с последних парт поближе.       — Как же, рассказывай, — фыркнул Айзек и плюхнулся на скамью рядом с Норой. Потом небрежно откинул чёрные волосы с лица и спросил: — И что ты будешь делать, если я скажу, что он гей?       — Обрадую Ханджи тем, что её теория имеет почти стопроцентное подтверждение, — ответила Нора, доставая из сумки конспект и пенал.       И опять ощутила, как тонко колет у самого сердца то, что она не хотела называть.       — Доброе утро. Прошу прощения за опоздание.       Все поднялись со своих мест, и в этом шуме затерялось сказанное на выдохе и в искреннем восхищении:       — О-бал-деть.       — Подбери свою челюсть с пола, — шикнула на Айзека Нора и потянула его за собой, когда тот остался стоять как истукан, — сделай умное и заинтересованное лицо и займись делом!       Айзек послушно закрыл рот, подождал, пока Эрвин озвучит тему лекции, а потом наклонился к Норе и прошептал на ухо:       — Заюш, предложение шлёпнуть его по попке в силе.       Нора молча ткнула его локтем в бок и открыла конспект. И пожалела, что не подумала о том, что в идее привести друга-гея на лекцию к Эрвину будет и обратная сторона.       Особенно друга-гея, который болтал на интересующие его темы так же много, как и она сама.       К середине лекции Айзек вылизал Эрвина взглядом и прошёлся по его внешности от и до, начиная со стрижки и заканчивая выборкой магазинов, где он мог покупать свои туфли. В деталях обсудил его лоб, нос, линию челюсти и глаза, отметил идеально выглаженные брюки, рубашку и пиджак, прошёлся по его параметрам и соотношению плеч и бёдер и восхитился длиной ног. И трижды упомянул, что сделал бы что угодно, если бы его попросили таким голосом. Говорил он всё это, наклоняясь к самому уху Норы — видимо, чтобы она услышала именно его, а не информацию, которую надиктовывал Эрвин. Нора предательски краснела и не смела поднимать глаза. И губу искусала до крови — и бесконечно поправляла волосы.       — У него точно есть фетиши, — сообщил Айзек под конец лекции, сидя уже чуть ли не вплотную к ней.       — Замолчи. Я из-за тебя половину прослушала...       — Ему точно нравится секси бельё. — Айзек покусывал кончик карандаша, взглядом прожигая в Эрвине дыру. — И доминирует он — с таким-то телом, боже мой. Ещё, быть может, плётка…              Нора пыталась сосредоточиться на голосе Эрвина и географических факторах, о которых он рассказывал. Но в голову упорно лезли трусы. Целый набор, купленный на Фарэнах: чёрные, тёмно-синие, нежно-розовые и белые. Хлопковые, с высокой посадкой и швом, который не выделяется под обтягивающими брюками.       Мягкие, удобные и долговечные. Однако сексуальными эти трусы точно нельзя было назвать.       — ... хотя, если он достаточно раскрепощённый...       — Заткнись и сканируй его на влечение к парням, а не на фетиши! — гневно прошипела Нора, которая из-за мыслей о трусах остановилась на половине фразы и понятия не имела, чем она закончилась.       — А теперь я хочу узнать, что вы думаете на этот счёт. Буквально всё, что приходит в голову: как вы оцениваете такие ситуации, как бы действовали, чего бы избегали и какие результаты считаете приемлемыми. — Эрвин опёрся бедром о край своего стола. — У всех есть, на чём и чем писать? Отлично. Время до конца занятия в вашем распоряжении. Не забудьте подписать, когда будете сдавать.       Нора почувствовала новый прилив стыда и секундное отчаяние — она понятия не имела, о чём Эрвин говорил последнюю минуту. Потом сделала глубокий вдох, прищурилась, рассматривая записи сокурсника спереди, и вырвала из тетради двойной листок. И скосила взгляд на Айзека:       — Ты молчишь, пока я не закончу, понятно? Если получу меньше, чем максимальный...       — Всё, заюш, не кипишуй, — неожиданно легко согласился Айзек, улыбаясь на один бок. — Мне есть, чем заняться.       Нора в подозрении сощурилась, но времени гадать, что пришло ему в голову, у неё не было. Поскольку половину лекции она заново изучала Эрвина в голосовом сопровождении Айзека, пришлось по большей части опираться на уже пройденный материал. Нора боялась, что этого будет недостаточно и она попросту опозорится, но пошло неожиданно хорошо. Она не заметила, как исписала все страницы — и как подошла к концу лекция. Обычно она задерживалась, чтобы задать Эрвину ещё пару вопросов, но в этот раз, сдав свою работу, на ходу бросила «до свидания» и буквально вылетела из аудитории.       Ей было ужасно, до горящего лица неловко перед Эрвином — и в то же время очень любопытно, что скажет Айзек.       — Ну просто бо-ог, — томно протянул тот, когда они зашли за угол. — Могла бы и раньше позвать, заюш...       — Ну? — спросила Нора, переступив с ноги на ногу. — Что скажешь?       Айзек ухмыльнулся и подпёр стену плечом. Выдержал паузу, с явным удовольствием наблюдая, как Нора становится всё мрачнее и нетерпеливее, и наконец озвучил:       — Что мужчина, который тридцать два раза за десять минут смотрит на одну и ту же девушку, является геем с печально небольшой вероятностью.       Дыхание перехватило, и в горле вдруг пересохло. Нора тяжело сглотнула, ожидая продолжения, но Айзек явно сказал всё, что хотел, — и теперь растягивал губы в совершенно беспардонной улыбке, следя за её реакцией.       Вопросы — среди которых выделялся один конкретный — буквально заполонили сознание, но Нора от них отмахнулась. И сказала себе, что это ничего не значит. Ничего, кроме того, что Ханджи была не права. А на кого он смотрел...       Мысль споткнулась, кувыркнулась — и превратилась в него. Высокого, статного, стоящего лицом к доске и спиной к аудитории. Это был едва ли не единственный раз, когда она позволила себе поднять на него глаза сегодня. И что-то в ней — возможно, то самое острое, поселившееся у сердца после того, как Ханджи озвучила свою теорию, — заставило выглянуть из-за угла. И, заметив выходящего из аудитории Эрвина, обернуться и прошептать Айзеку:       — Месячный сертификат на сальсу, если узнаешь, женат он или нет.       — Заюш, ты совсем поехала? — ответил Айзек ей в тон, бросая быстрый взгляд на коридор за её спиной. — Как ты себе это представляешь?       — Ты постоянно хвалишься своим театральным прошлым, вот и придумай!       Секунда, которую они смотрели друг на друга по разным причинам ошалевшими глазами, растянулась на маленькую жизнь в университетском коридоре. Нора прекрасно понимала, что устроила чёрт пойми что и покупала участие Айзека за бешеные деньги. Айзек, быть может, проклинал момент, в который подсел к ней на первой лекции по педагогике. Или когда согласился покинуть шоколадницу этим утром. Нора бы очень, очень расстроилась, если бы он отказал, но полностью бы его поняла.       Однако Айзек, резко выдохнув, развернулся и двинулся обратно к аудитории. И через несколько оглушительных стуков собственного сердца Нора услышала:       — Извините, а вам случайно кошечка не нужна?       — Прошу прощения? — отозвался Эрвин ровным, но несколько растерянным тоном.       — Я просто пристраиваю свою, — непривычно быстро, но предельно мило сказал Айзек. — Подобрал одну на улице — прямо у университета, представляете? — такая ласковая, пушистая...       Нора закрыла лицо ладонями, сгорая от стыда. И совершенно не представляя, как себя чувствует Айзек, сочиняя на ходу эту ахинею.       — Но, так вышло, совсем не ладит с моей мамой. И тётей, когда она в гости приходит. И бабушку на дух не переносит! Такая, в общем, женоненавистница.       Кошка-женоненавистиница...       Нора тяжело вздохнула, но была вынуждена признать: гениально — и идеально для той цели, которую они преследовали.       — Оставить её у себя я не могу, ищу вот дом. А у вас, как я заметил, кольца нет. Так что вдруг вы и правда не женаты — и девушки, например, у вас тоже нет — и можете взять себе мою кошечку? Она у меня лапочка, честное слово!       Эрвин прокашлялся — и, когда заговорил, Нора отчётливо услышала улыбку в его голосе.       — Очень похвально, что вы занимаетесь такой деятельностью. Но я по личным причинам избегаю домашних животных.       — Надо же, как жаль... — разочарованно протянул Айзек.       — Как вам лекция, кстати? Видел вас среди студентов.       — Очень понравилась! Вы, знаете, тот тип преподавателей, который увлекает всем собой. Был бы я на первых курсах, даже задумался бы о переводе...       Нора, слушая их разговор, смотрела в потолок и думала: вот какое ей вообще дело? Гей, не гей, женат, в отношениях, свободен — ну какая лично ей разница? Это же её преподаватель, и её задача — внимательно его слушать и учить предмет, чтобы потом сдать зачёт. Но нет, вытянула Айзека с выходного, устроила какой-то цирк, половину лекции прослушала, ещё и трусы свои зачем-то вспоминала...       За всяким грехом идёт воздаяние — и её будет заключаться в потребности переписать у кого-то конспект, отдать половину месячного дохода Айзеку и как-то утихомирить бурю эмоций внутри.       А ещё как можно меньше думать о том, на кого Эрвин Смит посмотрел тридцать два раза за десять минут.