Внешняя разведка, ауд.407

      — И сколько платят?       — В полтора раза больше.       — А график?       — Пять на два.       — Отпуск?       — Три недели летом и одна зимой.       Мик взял с деревянного подноса рюмку с тёмно-красной настойкой, принюхался и одобрительно хмыкнул. Потом кратко отсалютировал ей Эрвину и произнёс:       — За такое стоит выпить.       Эрвин понимал, что Мик ни в коем разе не издевается, — но раздражение прокатилось по грудной клетке и встало поперёк горла.       Дверь бара открылась, и он больше по наитию, чем из интереса, посмотрел туда. На пороге появилась нарядная женщина в компании двух мужчин. Один галантно стянул лёгкое пальто с её плеч, а второй снял с головы полицейскую фуражку и пригладил волосы.       Эрвин отвернулся и выпил свой шот залпом. Пряная вишня теплом разлилась по венам.       — Лицо у тебя будто на похоронке пьём. — Мик отставил рюмку и подцепил кусочек сыра с белой пиалы.       — Нет. Но это не то, к чему я привык.       — Больше нравилось задницей рисковать?       Эрвин думал: давай, скажи. Скажи, что я должен радоваться, что после ранения меня не списали на пенсию, как это обычно бывает, а оставили в отделе. И не просто оставили — повысили. Ещё и сразу до руководителя, и жалованье назначили такое, что можно до конца жизни не думать о деньгах.       Эрвин вообще-то и сам это понимал.       Вот только чувствовал себя так, будто ему вместе с медалью всё-таки вручили свидетельство пенсионера.       — Интересный вопрос от майора оперативного отдела.       Мик усмехнулся и потянулся к следующей рюмке на подносе. Настойка в ней была оранжевой, сверху плавала ягода облепихи.       Нарядная женщина и её спутники, среди которых был полицейский, сели за столик неподалёку от них. Кто из них пара, было очевидно. И кто хотел бы быть на месте другого — тоже.       — Я всё чаще думаю, не идиоты ли мы, Эрвин. И всё чаще кажется, что идиоты.       — У тебя странное настроение перед отправкой. — Эрвин отвёл взгляд от юноши, который явно хотел, но не получал женского внимания, и перевёл его на Мика. — Причина, полагаю, как всегда?       Мик выпил шот и сморщил нос.       — Кислая.       Эрвин никогда в это не лез: считал, что не имеет права ни как друг, ни как сослуживец. Но предполагал, что после последней миссии, когда его самого привезли на Парадиз с болтающейся на сухожилиях рукой, поводов нервничать у Нетти прибавилось. И винить её было не в чем.       — И что думаешь делать?       — Напроситься к тебе на диван, как вернусь. Нужно подумать.       — Конечно.       Нарядная женщина звонко рассмеялась, и Эрвин снова обернулся на их стол. Молодой полицейский улыбался и смотрел на неё с каким-то неуместным отчаянием в глазах.       Мик настоял на том, чтобы рассчитаться за выпивку, Эрвин взял на себя закуски. Когда они вышли в прохладу первой сентябрьской ночи, улицы успели стихнуть и опустеть. Неподалёку в бледной подсветке горели стены крепости, которая опоясывала северную часть столицы. В памяти Эрвина она, видимо, напрочно закрепилась в каком-то его совсем юном возрасте. Иначе как объяснить, что каждый раз ему казалось, что стена должна доставать почти до небес?       — Я бы пива выпил, — вдруг сказал Мик, когда они перешли на другую сторону дороги. — Но градус понижать нельзя.       — У моего дома недавно открылась пивная. Говорят, привозят прямо из Пардубы. Можем сходить, как вернёшься.       — Если, — поправил его Мик, и свет фонаря отбросил прерывистые тени на его лицо. — Если вернусь. С такими делами... хрен его знает, как оно пойдёт.       Они попрощались у трёхэтажного дуплекса, где Мик и Нетти снимали квартиру. Пожали друг другу руки, ёжась на поднявшемся ветру, а потом Эрвин стоял на обочине и ждал, когда загорится свет во втором по счёту окне.       Загорелся — и за лёгким тюлем показался женский силуэт.       Трамваи ещё ходили, и можно было бы доехать почти до самого дома, но Эрвин решил прогуляться. Из головы почему-то не шла женщина из бара и полицейский, смотревший на неё влюблёнными глазами. Потом их место незаметно заняли заламывающая руки Нетти и Мик, который ровным голосом говорил ей, что такие, как он, не умирают.       Умирают, конечно. Всегда умирали, но последние пару лет — особенно.       Перед глазами вместо широкой улицы Митры раскинулись чёрные горы и песчаные дюны Нагахары. Старые дома, редкие колодцы, разбитые дороги — и испуганные лица горожан. Мужчины, которые прячут женщин и детей, едва завидев военные автомобили, и берут в руки дубинки. И мужчины по другую сторону, которые прячут лица за белыми тряпками и говорят, что убивают во имя бога и так попадут в рай.       В прессе писали, что на западе Нагахары появился радикальный очаг. Эрвин своими глазами видел, что Нагахара охвачена им вся.       Он прекрасно понимал, куда совсем скоро свернёт мир, который они знают. Понимал, что стране нужны грамотные международные специалисты, которые смогут подметить важную информацию во время командировок и сотрудничества с зарубежными коллегами. Такие данные порой были важнее, чем непосредственная разведка.       Вот только Эрвин привык быть на передовой. Принимать решения в моменте, самостоятельно добывать ценные сведения и спасать жизни людей. А его вместо этого усадили за стол и обложили бумажками.       И отправили в университет вести курс внешней разведки по вторникам и пятницам.       Левая рука потянулась к правому плечу. Под рубашкой прощупывались слои бинтов, и Эрвину казалось, что он ощущает едкий запах мази. На утренней перевязке медсестра сказала, что они, возможно, снимут бинты уже через неделю. Останется только кривой уродливый шрам и долгое восстановление — но и здесь везения было куда больше, чем при стандартном раскладе.       Так-то ему должно было оторвать руку.       Ключ повернулся в верхнем замке с едва слышным щелчком, в нижнем — с глухим металлическим звуком, который разнёсся по лестничной площадке. Эрвин бросил связку на комод, стянул ботинки и, не включая свет, прошёл на кухню. В голове гудело, и он знал: не алкоголь. Что-то, с чем придётся смириться и как-то жить дальше.       Он набрал стакан воды, опёрся на столешницу и почему-то задержал взгляд на стульях. Два напротив друг друга, один сбоку. Эрвин обычно садился на тот, что был перед окном, а два других безо всякой последовательности занимали очень уж редкие в его квартире гости. Но, возможно, теперь, когда он будет жить в Митре чуть ли не все дни в году, это изменится?       На улице протарахтел автомобиль, и стулья длинными тенями поплыли по стенам и полу. А потом опустилась тишина. Ни единого звука, скрипа или шороха.       Эрвин вдруг подумал, что Мик — точно идиот. Зачем отсиживаться у друга, когда дома есть кто-то, кто тебя ждёт?

***

      Кухонное окно выходило на окружённую липами и берёзами детскую площадку, и Эрвин варил кофе под громкие визги и оклики. Солнечный свет щедро лился через подоконник, рука на удивление не болела, в холодильнике нашлись сливки — и Эрвин не чувствовал раздражения, которое охватывало его всякий раз, когда он думал о лекциях в университете. Утро вторника радовало его больше, чем вся прошедшая неделя.       Отец после новости о преподавании с улыбкой напомнил о семейном ремесле. Эрвин, первый известный в родовом древе Смит, который отверг педагогическую стезю, вздохнул и перевёл тему. И всё же в том, как быстро он написал программу — и как быстро получил её одобрение, — было что-то, о чём принято говорить «это в крови». И он не стал бы отрицать, что вопреки всему ему было интересно, какими будут его студенты — и каким в роли преподавателя будет он сам.       До университета было десять минут на трамвае или полчаса пешком. Времени у Эрвина было с запасом, поэтому он решил пройтись по городу. Спускаясь вниз по лестнице, он пытался вспомнить, когда в последний раз просто гулял. Память подкидывала только картинки из школьных и кадетских времён.       — Вы, что ли, господин Смит?       Эрвин, едва выйдя из подъезда, замер. На скамейке под желтеющим клёном, сложив руки на коленях, сидела женщина лет шестидесяти с небольшим. Маленькая, но кругленькая, в цветастом платье и коричневых туфельках на небольшом каблуке. Рядом с ней лежала соломенная сумка, из которой выглядывали румяная горбушка белого хлеба и палка колбасы.       — Ну точно вы! — она подалась вперёд и всплеснула руками; на её ногтях глянцем сверкнул красный лак. — Вот тебе на! Я вчера весь вечер бровь чесала, думала: кого это я встречу, я же никуда почти не хожу. А это вы!       Эрвин смотрел на её румяное лицо в окружении ядовито-оранжевых локонов и старательно напрягал память. У входа в дом висела медная табличка с номерами квартир и фамилиями жильцов, но кто есть кто? Над ним жили Хоффманы и Бернеры, третья квартира пустовала. Соседей по лестничной площадке он знал, пожилых дам среди них не было. На четвёртом этаже, как он знал с единственной сплетни, которую услышал за два года жизни здесь, жили только молодые семьи.       Получается, перед ним соседка с первого этажа. Мадам Дюше? Фон Аутвард? Или Каулитц?       — Целое лето вас не видела, такой вы занятой! — женщина покачала головой то ли одобрительно, то ли осуждающе, и снова сложила руки на коленях.       — Странно, потому что я в Митре с конца мая. — Порядок квартир, фамилий и лиц наконец выстроился в стройную линию, и Эрвин вежливо улыбнулся. — Доброе утро, мадам Шеффер.       — А, так я на весь июнь к морю уезжала, в санаторий. Мне дочка путёвку доста…       Она вдруг замолчала на полуслове — и её бледно-зелёные глаза сузились, и взгляд стал таким пристальным, что Эрвин невольно повёл плечами. Мадам Шеффер меж тем осмотрела его с головы до ног, потом в обратном направлении и протянула:       — Может, вы помните мою дочку, господин Смит? Анна. Она у меня куколка: кудри золотистые, глаза на пол-лица, фигурка что надо, тьфу-тьфу-тьфу на неё.       Она громко и с особым старанием постучала по деревянной скамейке, а Эрвин понял, куда всё идёт. Прокашлялся и, пока соседка не продолжила, быстро сказал:       — К сожалению, мадам Шеффер, не припомню. И я тороплюсь — нужно ид...       — Она редко у меня бывает, вся в делах — вот как и вы! — её, казалось, его надуманная спешка совсем не интересовала. — Но на этой неделе приедет! Может, познакомитесь наконец...       — Возможно, — Эрвин спустился со ступеней и кивнул. — Хорошего вам дня.       С его стороны было невежливо сбегать, но больше слушать это он был не намерен. Не хватало ему ещё такого нелепого сводничества.       Митра словно сияла изнутри. Свет отражался от каменных улиц и домов, блестели бока трамваев и редких автомобилей, пестрели вывески и витрины. Люди спешили по делам, кто-то неторопливо прогуливался с мороженым или газировкой, шли на поводках довольные собаки. Эрвин чувствовал себя чужим и неуместным, словно в столичную мозаику вставили инородный, лишь отчасти подходящий по цвету и линиям фрагмент. В его груди металась привычка к иным вещам, и всё же он подмечал знакомые места: круглосуточный ларёк с блинчиками, угловой магазин с импортной обувью, большой букинистический у музея и старую кондитерскую в тени раскидистого каштана. Митра менялась, но в чём-то оставалась прежней.       И дальше, за перекрёстком, уже виднелась серая крыша университета.       Перед своей первой лекцией Эрвин должен был зайти в деканат факультета международных отношений. Он сразу взял ключ от аудитории, расписался в журнале и направился в левое крыло центрального здания. Шли занятия, и в коридоре ему встретилось лишь пару человек. За одной из дверей раздался громкий смех, и Эрвин невольно замедлил шаг.       На мгновение вспомнилось, как взрывалась на полигоне граната.       — Доброе утро, господин Смит! — Из-за ближайшего стола, стоило ему войти в кабинет, поднялась высокая женщина с пышной укладкой и протянула ему руку. — Поздравляю вас с началом учебного года!       — Благодарю, и вас. — Он аккуратно пожал её ладонь и улыбнулся в ответ на её улыбку. — Я предоставил вам все необходимые документы?       — Да-да, не беспокойтесь, всё в полном порядке. У вас сегодня наш лучший поток — надеюсь, вы сработаетесь.       — И я надеюсь.       Эрвин отпустил её руку и мимолётно скользнул взглядом по острому вырезу на внушительном декольте. Замдекана — мисс Кроуфорд — улыбнулась ещё шире и предложила:       — Если хотите, я могу зайти с вами и представить вас ребятам. Конечно, их уже уведомили и о новом предмете, и о вас, но всё же...       — Спасибо, но, думаю, это будет лишним. — Плечо вдруг стрельнуло, от него по руке прокатилась волна боли, но Эрвин удержал лицо. — Тем более, если меня заочно представили.       — Да, вы правы. — Мисс Кроуфорд поправила плетёный золотой браслет на запястье и наклонила голову к плечу. — Тогда желаю вам удачи. И, если возникнут какие-то вопросы или проблемы, обращайтесь. Я всегда к вашим услугам.       Эрвин кивнул и, попрощавшись, вышел в коридор. Её последнюю фразу, произнесённую не совсем формально-вежливым тоном, выгнал из головы очередной укол боли.       Он волновался, хоть и самому себе не желал в этом признаваться. Написав на доске лишь свои имя и фамилию, он сел за стол и начал неторопливо перебирать бумаги — и из-подо лба наблюдать, как подтягиваются в аудиторию студенты. Кто-то здоровался, проходя мимо, кто-то сразу шёл в глубь аудитории. Правая рука немела и подрагивала, и Эрвин положил её на бедро.       Звонка в университете не было, но ровно в половину десятого разговоры стихли, а студенты поднялись со своих мест. Эрвин тоже встал из-за стола и, словив на себе взгляды многочисленных пар глаз, на секунду растерялся. А потом подумал, что это ведь ровно как на учениях, только что без формы. Сделал глубокий вдох и абсолютно спокойно начал:       — Добрый день. Меня зовут Эрвин Смит. Я руководитель отдела стратегического анализа и планирования при Управлении внешней безопасности Парадиза. Буду вести у вас курс внешней разведки. Он рассчитан на год, в конце будет устный зачёт и письменное эссе.       Аудитория наполнилась тихими звуками: шёпот, шелест страниц, молнии на пеналах, щелчки ручек и колпачков. Напряжённые плечи чуть расслабились, Эрвин выдохнул и продолжил:       — Учебников нет, поэтому настоятельно рекомендую вам вести записи и не пропускать лекции.       С середины правого ряда поднялась рука. Эрвин поощрительно кивнул, не особо всматриваясь. Наверное, вопрос про посещаемость, это ведь студенты...       — А этот курс как-то связан с политической обстановкой в мире? Просто в изначальной программе его не было.       Эрвин моргнул — и внимательно посмотрел на поднявшуюся девушку. Смуглая кожа, русые кудри, чёрный топ и тонкий свитер, сползающий с плеч. Не очень-то официально, учитывая, что пришла она в университет. Зато взгляд у неё был более чем серьёзным, и, пусть расстояние между ними было приличное, смотреть она старалась прямо ему в глаза.       — Хороший вопрос, — искренне отметил Эрвин, про себя решив не занудничать насчёт её одежды. — И ответ, как вы наверняка и сами понимаете, утвердительный. Часто резкие изменения в привычном укладе — это результат весомых внешних событий. В нашем случае — обострение политической ситуации на западе.       — Значит, нам, как выпускникам-международникам, теперь положены дополнительные навыки?       — Именно, — не стал юлить Эрвин. — Но будем надеяться, что они вам не пригодятся.       Девушка кивнула и опустилась за парту, открывая тетрадь. Однако писать не стала: не сводила с Эрвина теперь уже задумчивого взгляда. И снова подняла руку меньше, чем через минуту.       — Скажите, пожалуйста, а этот курс расширяет перечень наших возможных мест для трудоустройства?       — Хотите в разведку? — с улыбкой уточнил Эрвин.       — Пока не знаю, — она с усмешкой выгнула брови. — Но интересно, будет ли такая возможность, если захочу.       — Сложно сказать. Думаю, всё будет зависеть от позиции, на которую вы будете претендовать, и непосредственно ваших навыков, которые вы продемонстрируете во время собеседования.       Она снова кивнула и села, на этот раз черканув пару слов в тетради.       Отец как-то рассказывал, что по некоторым ученикам сразу видно, что они из себя представляют и как будут себя вести. По девушке из правого ряда Эрвин сразу понял, что просто сидеть и слушать она не будет.       После четвёртого вопроса Эрвин разрешил ей не вставать и до конца лекции ответил на ещё семь или восемь. Он давно и грамотно читал людей — было видно, что такая любознательность и дотошность к деталям были чертами её характера. Но, будучи вместе с тем неопытным преподавателем, Эрвин не мог между делом не терзаться сомнениями, достаточно ли подробно он объясняет предмет. Впрочем, даже когда где-то он намеренно хотел опустить пласт информации, его активная студентка, словно чуя подвох, тут же поднимала руку. Вовремя они, естественно, не закончили: Эрвин задержал их на пять почти смертельных для студентов минут. И испытал странное чувство, видя, как они разом подскакивают со своих мест и смахивают вещи в сумки, портфели и рюкзаки. Что-то среднее между лёгкой виной, удовлетворением и воодушевлением.       — Прошу прощения, — окликнул он девушку, когда она спустилась со своего ряда и оказалась возле его стола, — я бы хотел узнать вашу фамилию. Хочу отметить вашу активную работу на лекции.       — Мерó.       — Вы фарэнка? — вылетело изо рта раньше, чем он успел этому помешать.       Благо, из аудитории как раз вышли последние студенты, и они остались вдвоём. Девушка с усмешкой прищурилась и поправила ручку сумки на плече.       — Мой отец фарэнец. Надеюсь, наполовину эльдийцам можно посещать ваши лекции? Или дальше будут какие-то секретные материалы?       Эрвин секунду смотрел в её серо-голубые глаза без единой внятной мысли в голове. Её вопросы и на лекции звучали не совсем в том тоне, который он ожидал от студентов. Но и сказать, будто она перешла грань и проявила неуважение, он не мог. Поэтому нейтрально ответил:       — Разумеется, можно. Ничего секретного — только общеизвестные факты и методы получения и обработки информации.       — И всё же про мою национальность вы спросили.       А это действительно можно было считать неуважением — вот только с его стороны.       — Извините. Профессиональная деформация, — он смягчил взгляд и уточнил: — Надеюсь, я вас этим не задел?       — Нет. — Уголки её губ вдруг поползли вниз, и она спросила: — Но, вы полагаете, шпионы могут быть и среди студентов?       — Исключать нельзя ни один вариант. Это самая распространённая ошибка. Но у нас на эту тему будет отдельная лекция, где я подробно всё расскажу.       Она задумчиво нахмурилась и кивнула. Развернулась и пошла к двери, и Эрвин уже вернулся к журналу — чтобы узнать её имя. Как вдруг услышал:       — Получается, вы не списываете меня со счетов?       — Прошу прощения? — Эрвин выпрямился и посмотрел на неё.       В солнечном свете на её открытых ключицах блеснула тонкая цепочка с подвеской.       — Вы ведь сказали, что нужно рассматривать все варианты. А я наполовину фарэнка, сходу заинтересовалась внешней разведкой, спрашивала у вас про рабочие места…       Она говорила, растягивая слова, и на её лице и в её тоне снова читалась усмешка. С точки зрения Эрвина прозвучавшее было глупостью, вышедшей за рамки академического общения. Наверное, ему стоило бы такую манеру пресечь.       Вот только неожиданно для самого себя захотелось ответить в тон.       — Даёте мне пищу для размышлений? — он отложил ручку и развернулся корпусом к ней.       Она приподняла подбородок и довольно сверкнула глазами. Эрвин успел настроиться на обмен этими почти провокационными фразами, за которыми не было ничего, кроме их взаимного удовольствия, — как она с улыбкой произнесла:       — Вы обо мне подумайте, господин Смит, — а вдруг? — И вышла из аудитории, оставляя его одного.       Пару секунд Эрвин смотрел на деревянную дверь — а потом тихо рассмеялся. Покачал головой и наконец открыл списки учащихся, так и не вспомнив, что на первой лекции следовало бы огласить его целиком.       Её фамилию он нашёл в середине. И поставил жирный плюсик напротив «Нора Маргарет Меро».