Game of Mirrors

      После тренировки прошло три дня.       Три дня, в течение которых Лиса думала о Дженни Ким значительно чаще, чем собиралась.       Не постоянно. Не навязчиво. Скорее – как шум за стеной, который слышишь только когда всё остальное замолкает. Она думала о ней утром, когда проходила мимо корпуса, где тренировалась группа поддержки, и слышала музыку через закрытые двери – приглушённую, с тяжёлым ритмом, от которого вибрировала ручка. Думала о ней в кафетерии, когда замечала пустой столик в углу у окна – тот, за которым, по словам Бэма, всегда сидела Дженни с подругами. Думала о ней вечером, на полу у окна, глядя на площадку, которая не имела к Дженни Ким никакого отношения – но мысль всё равно находила дорогу.       Это раздражало.       Не потому что Лиса не привыкла к увлечениям – привыкла, ещё как. Привлекательные девушки были частью её жизни с шестнадцати лет: лёгкие, яркие, недолгие истории, которые начинались с улыбки, продолжались несколько недель и заканчивались без драмы, потому что Лиса никогда не обещала того, что не собиралась давать.       Но раньше всё работало по схеме: интерес – азарт – результат. Понятная последовательность. Контролируемый процесс.       С Дженни схема не запускалась.       Потому что Дженни не давала ей точку входа. Не реагировала на улыбки. Не замечала взглядов. Не играла в «сделай вид, что тебе всё равно» – она действительно, кажется, не замечала. Или замечала, но не считала это чем-то, что заслуживает внимания.       И вот это – это Лиса не знала, как обработать.

***

      Она начала появляться.       Не преследовать – появляться. Разница, по мнению Лисы, была существенной, хотя Бэм, вероятно, не согласился бы.       В кафетерии – за столиком через два ряда от Дженни. Не напротив, не рядом – на периферии, в том диапазоне, где присутствие ещё можно списать на совпадение. Лиса приходила раньше, садилась, открывала ноутбук, делала вид, что работает, и ждала.       Дженни приходила в одно и то же время. С одними и теми же людьми. Садилась в одно и то же место. Пила тот же чёрный кофе. Разговаривала – тихо, ровно, с тем выверенным спокойствием, которое могло быть либо природным, либо результатом многолетней практики.       Лиса наблюдала и собирала данные.       Дженни никогда не смеялась громко. Улыбалась – да, но контролируемо, как человек, который точно знает, сколько зубов показать и на сколько секунд. Она слушала подруг внимательно, но с лёгкой дистанцией – будто стояла за стеклом, через которое всё было видно, но ничто не могло дотронуться. Она проверяла телефон, не меняя выражения лица, что бы там ни было на экране. Она никогда не поправляла волосы – они всегда лежали правильно.       Однажды, в среду, Дженни уронила ложку. Маленький звон – металл о плитку пола. Она подняла её так быстро, что можно было подумать, будто ничего не произошло. Но Лиса заметила: в ту секунду, когда ложка коснулась пола, Дженни бросила быстрый взгляд по сторонам – не чтобы проверить, смотрит ли кто-то, а чтобы убедиться, что никто не заметил.       Лиса заметила.       И ей стало не то чтобы грустно – но что-то в районе рёбер сжалось на секунду, как бывает, когда видишь в другом человеке привычку, которую знаешь по себе.

***

      У трибун – после тренировок Дженни. Лиса приходила якобы за Бэмом, который якобы забывал вещи в зале, – оправдание настолько тонкое, что Бэм после второго раза перестал делать вид, что верит, и просто молча ждал, пока она насмотрится.       В коридорах – мимоходом, со случайностью, которая требовала десяти минут планирования. Лиса знала расписание Дженни к середине первой недели – не потому что следила, а потому что замечала. Третья аудитория, второй этаж, вторник и четверг. Библиотека – по средам. Зал – каждый день.       При каждой встрече Лиса делала одно и то же: позволяла их взглядам пересечься, улыбалась – не дерзко, не вызывающе, а с тем тёплым, немного ленивым спокойствием, которое обычно действовало безотказно, – и ждала реакции.       Реакции не было.       Дженни проходила мимо, не замедляя шаг, не отводя глаз, не краснея, не поджимая губы. Она встречала взгляд Лисы с тем же выражением, с каким встречала всё остальное, – ровным, вежливым, абсолютно непробиваемым. Будто Лиса была частью коридора. Деталью интерьера. Чем-то, что существует, но не требует внимания.       Это должно было остудить.       Вместо этого – разогревало.

***

      Вечер четверга. Бар на окраине кампуса – «Бенч», с потёртыми диванами, дешёвыми коктейлями и музыкой, которая была слишком громкой для разговоров, но все разговаривали всё равно, просто громче.       Бэм притащил её сюда на второй день знакомства и с тех пор считал это их ритуалом. Лиса не возражала. В «Бенче» было тепло, шумно и достаточно людно, чтобы не оставаться с собой наедине. А для Лисы это было ценнее дешёвого пива.       Они сидели в углу – Лиса на диване, Бэм на стуле напротив, между ними – стол, заставленный стаканами и пустой тарелкой от начос, которую никто не убирал. Рядом сидели ещё двое – Марк, тихий парень с курса журналистики, который смеялся всему, и Соён, невысокая девушка-второкурсница, которая пила водку с апельсиновым соком и рассказывала историю о преподавателе, засыпающем на собственных лекциях.       Лиса слушала, смеялась в нужных местах, подливала себе пиво из общего кувшина и выглядела именно так, как должна была: расслабленной, лёгкой, в центре маленькой вселенной, которая вращалась вокруг неё без видимого усилия.       Соён рассказала шутку. Бэм засмеялся так, что чуть не опрокинул стул. Марк закрыл лицо руками. Лиса улыбнулась – широко, открыто, так, что ямочки появились на обеих щеках, – и этот момент ощущался тёплым и простым, и почти настоящим.       Почти.       Потом Соён ушла в туалет, Марк потянулся за телефоном, и за столом остались они вдвоём – Лиса и Бэм. Музыка играла что-то басовитое, вибрирующее в столешнице. Свет был жёлтым и нечётким, как в старых фильмах.       – Ты вообще собираешься заговорить с ней нормально? – спросил Бэм.       Он сказал это без подводки, без перехода – просто поставил стакан и спросил, глядя на Лису с тем редким выражением, которое означало, что он на секунду перестал быть клоуном и стал наблюдателем.       Лиса не стала уточнять, о ком.       – Я говорила с ней.       – Ты подкатила к ней у трибун. Это не разговор. Это нападение.       Лиса фыркнула – коротко, через нос, – и откинулась на спинку дивана. Кожа обивки была тёплой от её тела и холодной по краям, где заканчивался контакт.       – Она не выглядела напуганной.       – Дженни Ким не выглядит вообще ничем, кроме Дженни Ким. В этом проблема.       Бэм покрутил стакан в руках. Лёд давно растаял, и на дне плавало что-то мутное.       – Слушай, я серьёзно. Я видел, как ты на неё смотришь. Ты так обычно не смотришь. Обычно ты... – он пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слово, – ...играешь. А тут ты не играешь. Тут ты охотишься.       Лиса посмотрела на него. Бэм был не так прост, как казался, – она знала это с первого дня. За шумом и хаосом скрывался человек, который замечал вещи. Не так, как Лиса – не стратегически, не для использования, – а просто замечал, потому что ему было не всё равно.       Это было и неудобно, и ценно одновременно.       – Я не охочусь, – сказала Лиса. Голос лёгкий. Улыбка на месте.       – Тогда что ты делаешь?       Пауза. Музыка сменилась – что-то медленнее, тяжелее, с женским вокалом, который тянулся и не находил разрешения.       Лиса могла сказать правду. Она могла сказать: я не знаю. Я не знаю, почему думаю о ней. Не знаю, что зацепило – голос, взгляд, та секунда после выступления, когда её лицо стало другим. Я не знаю, чего хочу. И это пугает меня больше, чем всё остальное.       Но Лиса Манобан не говорила таких вещей. Не здесь, не сейчас, не вслух.       Вместо этого она подняла стакан, сделала глоток – пиво было тёплым и горьковатым, – и сказала:       – Дженни Ким? – Она произнесла имя так, будто пробовала его на вкус – лениво, с той интонацией, которая превращала любое слово в что-то лёгкое и несерьёзное. – Дай мне немного времени.       Она сказала это с улыбкой.       Бэм посмотрел на неё долго – секунду, две, три – и покачал головой.       – Ты сумасшедшая, – сказал он, но в его голосе не было осуждения. Скорее – усталая нежность человека, который знает, что его друг делает ошибку, и не может его остановить.       Лиса рассмеялась. Легко. Красиво. Так, как смеются люди, которым нечего терять.       И на секунду – на одну короткую, незащищённую секунду – она сама в это поверила.

***

      За соседним столиком сидели трое. Лиса не обратила на них внимания – просто фон, просто люди с пивом и телефонами. Один из них, парень в бейсболке, повёрнутой козырьком назад, слышал обрывки их разговора и запомнил имя.       Не потому что хотел. Просто «Дженни Ким» в Мейплвуде было из тех имён, которые цепляются к слуху, как мелодия из рекламы.       Он расскажет кому-то.       Кто-то расскажет кому-то ещё.       И через несколько месяцев эта фраза – лёгкая, небрежная, произнесённая за столом с недоеденными начос и тёплым пивом – найдёт Дженни. И сделает то, что Лиса не могла представить.       Но это будет потом.       Сейчас – музыка, шум, жёлтый свет, Бэм качает головой, и Лиса улыбается так, будто мир принадлежит ей.

***

      Обратно она шла пешком.       Не потому что мотоцикл был далеко – он стоял у входа, – а потому что ей не хотелось ехать. Хотелось идти. Медленно, без цели, по тротуару, который блестел от влаги, мимо закрытых магазинов и спящих домов.       Мейплвуд ночью выглядел иначе, чем днём. Днём он был аккуратным, дружелюбным, немного скучным. Ночью – пустым. Не страшным, не опасным, просто пустым, и в этой пустоте можно было раствориться, стать никем, и это было похоже на облегчение.       Лиса шла и думала о том, что сказала.       «Дай мне немного времени.»       Фраза, которую она произнесла для Бэма. Для стола. Для образа. Она знала, как должна звучать Лиса Манобан, когда говорит о девушках, – уверенно, легко, с той ленивой гарантией, которая не допускает сомнений. Она произносила подобные фразы десятки раз, в десятках баров, за десятками столиков.       Но сегодня что-то не совпало.       Она произнесла фразу для Бэма – а услышала её сама. И почувствовала, что слова были пустыми. Не ложью – пустотой. Она сказала «дай мне немного времени», но не знала, времени на что. На то, чтобы добиться Дженни Ким? Она не была уверена, что хочет добиться. На то, чтобы понять её? Она не была уверена, что имеет на это право.       На перекрёстке она остановилась. Светофор мигал жёлтым – ночной режим, никого вокруг, только она и дорога в обе стороны.       Лиса стояла на перекрёстке и думала о том, что Бэм увидел что-то, чего она не хотела показывать. «Обычно ты играешь. А тут ты охотишься.» Он сказал это как наблюдение. Но для Лисы это прозвучало как диагноз.       Потому что охота предполагает цель. А цель предполагает, что в конце ты получаешь то, что хотел. А Лиса, стоя на пустом перекрёстке в два часа ночи в городе, название которого она выучила неделю назад, честно не знала, чего хочет от Дженни Ким.       Она знала только одно: Дженни уронила ложку и посмотрела по сторонам, чтобы убедиться, что никто не заметил.       И Лиса узнала в этом жесте что-то, от чего хотелось подойти и сказать: «Я тоже. Я тоже проверяю, смотрит ли кто-нибудь. Каждый раз.»       Но она этого не скажет.       Потому что это было бы честно. А Лиса не умела быть честной с людьми, с которыми ей не всё равно.       Светофор продолжал мигать.       Лиса засунула руки в карманы, перешла дорогу и пошла домой.