Завоеватель

Лагерь римлян гудел, как растревоженный улей, но в центре этого гула, в командной палатке Тайвина Ланнистера, царила тишина. Только потрескивание масляной лампы нарушало покой. Тайвин сидел за столом, перебирая донесения. Большая часть была пустой — разведка доносила о передвижениях местных крестьян, о лесных тропах, о бродах через реку. Ничего нового. Ничего важного. Пока не прискакал гонец с побережья. — Командующий, — центурион, ворвавшийся в палатку, запыхался, но держался ровно. — Донесение с юга. Флот Цицерона на месте. Высадка прошла без потерь. Командующий Цицерон ждёт ваших приказов. Тайвин поднял голову. Впервые за несколько дней в его холодных глазах мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение. — Наконец-то, — произнёс он тихо, но с расстановкой. — Этот щенок не опоздал. Он взял перо, начертал несколько коротких фраз на куске пергамента, запечатал воском с оттиском льва. — Отослать Цицерону. Пусть выдвигается к северным подступам Канохи и ждёт моего сигнала. Никаких самостоятельных действий. Никакой славы на свою голову. Если он нарушит приказ — я лично сорву с него шкуру. Гонец поклонился и исчез. Джейми, стоявший у входа, усмехнулся. — Ты никогда не меняешься, отец. Даже когда рад, звучит так, будто собираешься казнить. — Я рад, когда враги мертвы, а свои исполняют приказы, — отрезал Тайвин. — Цицерон исполнил приказ. Этого достаточно, чтобы не казнить его сегодня. Он встал, подошёл к карте, висевшей на стене палатки. Провёл пальцем по пути от побережья до Канохи. — Удар с двух сторон, — сказал он, обращаясь скорее к себе, чем к сыну. — Они не смогут защищать и стены, и лес одновременно. — Им и нечем защищать, — заметил Джейми. — Три тысячи против пятидесяти. — Три тысячи против пятидесяти, — повторил Тайвин. — И всё же они не бегут. Значит, либо глупы, либо отчаянны. Отчаянные враги опасны. Их нельзя недооценивать. Он отошёл от карты, заложил руки за спину. — Но прежде чем мы двинемся, я отправлю посла. Джейми удивлённо поднял бровь. — Посла? Ты? Предложишь им сдаться? — Предложу, — кивнул Тайвин. — Это дешевле, чем штурм. Если они согласятся — мы получим город без единого удара. Если откажутся — у нас будет повод не брать пленных. — И кого пошлёшь? — Какого-нибудь грека, который знает их язык. Пусть возьмёт с собой трубача и белый флаг. Война есть война, но послов не убивают. Даже эти варвары знают это. Он подошёл к столу, достал чистый лист пергамента, окунул перо в чернила. — Пиши, — сказал он, и секретарь, сидевший в углу, замер в ожидании. Тайвин продиктовал: — «Правителю Канохи. Римская империя, величайшая держава мира, предлагает вам мир на следующих условиях. Вы признаёте власть Рима. Ваше государство входит в состав империи на правах союзной территории. Вы сохраняете внутреннее самоуправление, но обязуетесь платить дань и предоставлять воинов для римских кампаний. Ваши законы остаются в силе, если не противоречат римским. Ваш народ не будет порабощён. Ваши храмы и дома останутся нетронутыми. Отказ от этих условий означает войну. Войну, в которой Рим не оставит камня на камне. У вас есть три дня на размышление. Ответ жду с тем же послом». Тайвин продиктовал адрес, свернул пергамент и запечатал. — Найти переводчика, — приказал он. — Отправить немедленно. И пусть двигается верхом — времени у нас мало, но три дня я им даю. Джейми подошёл ближе. — Думаешь, согласятся? — Нет, — честно ответил Тайвин. — Они откажутся. Но тогда у них не будет иллюзий о том, что их ждёт. И у моих солдат — тоже. — Что ты имеешь в виду? — Когда они откажутся, я скажу легионам: «Вы предлагали им мир. Они предпочли смерть. Теперь вы свободны от жалости». Солдаты, которым предлагали сдаться, а они отказались, дерутся злее. И убивают без пощады. Джейми посмотрел на отца с уважением, смешанным с холодком. Тайвин играл не только на поле боя, но и в головах — и своих, и чужих. — Ты жесток, отец. — Я эффективен, — поправил Тайвин. — Есть разница. Он вышел из палатки. Лагерь жил своей жизнью — точили мечи, грузили обозы, чинили доспехи. Пятьдесят тысяч человек готовились к маршу. — Выступаем через два дня, — объявил он громко, и несколько центурионов тут же бросились передавать приказ дальше. — Посол отправится завтра на рассвете. А послезавтра мы пойдём на Каноху. Вернувшись в палатку, он сел за стол, достал фигурку льва и поставил её на карту, прямо на место, где была нарисована Каноха. — Скоро, — прошептал он. — Скоро всё кончится. Либо их мир, либо их жизнь. Он не знал, кто правит Канохой, не знал имён и лиц. Ему было всё равно. Для него они были просто препятствием. Препятствие нужно убрать. Миром или силой — не важно. Главное — результат. А результат Тайвин Ланнистер всегда получал. *** Южный берег встретил флот Цицерона туманом и холодным ветром. Триремы одна за другой тыкались носами в песок, выгружая легионеров, лошадей, осадные орудия. Крики центурионов, ржание коней, лязг металла — всё это сливалось в единый гул. Гай Юлий Цицерон стоял на корме флагманского корабля, глядя, как его армия высаживается на чужой берег. Десять тысяч. Не так много, как у Тайвина, но достаточно, чтобы ударить с севера. — Командующий, — подошёл адъютант. — Легат Сноу спрашивает ваших указаний. Цицерон поморщился. Джон Сноу. Бастард Неда Старка, десницы императора Баратеона. Сам император отправил своего сына — пусть и незаконнорождённого — в этот поход. Была ли это честь или ссылка, Цицерон не знал. Но он знал, что Сноу — опытный воин, и с этим не поспоришь. — Пусть подойдёт, — сказал он. Джон Сноу появился через несколько минут. Молодой, с длинным лицом и тёмными волосами, в чёрном доспехе без украшений. На поясе — меч, рукоять которого обмотана потёртой кожей. Глаза — серые, спокойные, цепкие. Он не кланялся Цицерону, но смотрел с уважением. — Командующий, — кивнул он. — Сноу. Как высадились твои люди? — Без потерь. Северяне не боятся холодной воды. А одичалые — тем более. Цицерон усмехнулся. Отряд Сноу был особой статьей — в нём служили и выходцы из Ночного дозора, и бывшие одичалые, которых когда-то называли дикарями за Стеной. Империя приручила их, дала земли, мечи и цель. Теперь они были римлянами — с хорошей выучкой и скверным характером. — Пусть разбивают лагерь, — приказал Цицерон. — Завтра выступаем. До ближайшего поселения — день пути, не больше. Там узнаем, что это за земли и кто здесь правит. — А приказ от Тайвина? — спросил Джон. Цицерон помрачнел. Тайвин Ланнистер. Старый лев, как его называли. Цицерон не любил его — слишком высокомерен, слишком жесток, слишком уверен в своей непогрешимости. Но он уважал его. Невозможно было не уважать человека, завоевавшего Галлию и Карфаген. — Приказ получен, — сухо ответил Цицерон. — Мы ждём его сигнала. Ударим с севера, когда он свяжет их основные силы на западе. — Значит, мы — молот, а он — наковальня? — Джон чуть улыбнулся. — Наоборот, — поправил Цицерон. — Он — молот. А мы — нож, который войдёт в спину, пока они смотрят на молот. Он махнул рукой, отпуская Сноу. Лагерь северян раскинулся в миле от берега, среди невысоких холмов, поросших жёсткой травой. Джон Сноу сидел у костра вместе с теми, кого знал много лет. Сэмвелл Тарли — толстый, добродушный, с вечно встрепанными волосами — бывший чтец в Ночном дозоре, а ныне помощник легата. Он отвечал за припасы, карты и всё, что было связано с бумагами. — Карты этих мест почти пустые, — сказал Сэм, разворачивая пергамент. — Наши купцы заходили сюда редко. Торговля шла через южные порты, а здесь, на севере, сплошной лес и горы. Никто толком не знает, что впереди. — Значит, идём вслепую, — проворчал Гренн, невысокий коренастый парень с вечно недовольным лицом. — Вслепую, — согласился Эдд Толлетт, мрачный тип с глубоко посаженными глазами. — Но Цицерон говорит, до первого поселения день пути. Там возьмём языка и узнаем, кто здесь живёт. — Живут люди, — пожал плечами Джон. — Везде живут люди. И они не обрадуются нам. — Никто не радуется легионам, — хмыкнул Гренн. — Привыкай. Рядом с костром бесшумно возникла фигура. Тормунд Великаний — так его называли за рост и силу, хотя он был обычным одичалым, принявшим римское подданство. Рыжая борода, рваный шрам на щеке, огромный меч за спиной. — Вы говорите о том, чего не знаете, — сказал он, усаживаясь у огня. — Может, эти земли пусты. Может, там никто не живёт. Может, мы придём и просто поставим флаг императора. — Не пусты, — Сэм ткнул пальцем в карту. — Здесь обозначены дороги. А дороги строят для людей. — Или для армий, — заметил Джон. — Мы сами ходим по дорогам, которые проложили до нас. Он замолчал, глядя на огонь. Костёр трещал, выбрасывая искры в тёмное небо. — Что ты думаешь об этом походе, Джон? — спросил Гренн. Джон пожал плечами. — Я думаю, что императору понадобились новые земли. А мы — его мечи. Нас послали, мы идём. Узнаем, кто перед нами, когда увидим. — Философ, — усмехнулся Эдд. — Просто солдат, — поправил Джон. — Солдат, который не привык гадать. Тормунд хлопнул его по плечу — так, что Джон едва не упал в костёр. — Правильно! — рявкнул одичалый. — Увидим — убьём. Не увидим — пройдём дальше. Чего языком чесать? Джон отодвинулся, поправил плащ. — Завтра рано вставать, — сказал он. — Всем спать. — Ты тоже ложись, — сказал Сэм. — Командиру нужен свежий ум. — У меня никогда не было свежего ума, — усмехнулся Джон. — Только усталый и голодный. Он отошёл от костра и долго стоял на краю лагеря, глядя на юг. Там, за холмами, за лесом, лежала неизвестность. Неизвестные земли. Неизвестные люди, которые пока не знали, что на них идёт смерть. Он вообще ничего не знал об этом месте. Ни имени правителя, ни языка, ни обычаев. Только приказ: идти, воевать, победить. — Простите, — тихо сказал он в темноту. — Мы не выбираем врагов. Нам их выбирают. В лагере зажглись новые костры, залаяли собаки, прокричал дозорный, сменяясь с поста. Армия Цицерона готовилась к маршу в никуда. А где-то на западе армия Тайвина уже точила мечи, ожидая ответа на ультиматум. Война приближалась. И никто не знал, кто они — те, кто будет ждать их за холмами.