Месть Королеве. Грехопадение.

      Коридор встретил пустотой. Реджина успела пройти шагов десять, прежде чем услышала шаги позади. Оборачиваться она не стала, ведь чётко знала, кому хватило наглости пойти следом за ней. Знала, что её догонят. Знала, что разговор не закончился там, в малой гостиной.       Чужая рука легла на запястье, не давая дёрнуться.       — Смело, — отозвалась Реджина, не поворачивая головы. — Особенно в пустом коридоре.       Зелена не ответила. Только сжала запястье крепче и потянула к ближайшей двери. Та поддалась с глухим стуком — тяжёлое дерево, плохо смазанные петли. Реджина успела подумать, что это похоже на похищение, и от этой мысли что-то ёкнуло под рёбрами.       Комната встретила запахом табака, воска и старой кожи. Реджина узнала её не сразу. Но когда Зелена захлопнула дверь и щёлкнула задвижкой, в щель между портьерами пробился луч, и Реджина увидела.       Охотничьи рога на стене. Тяжёлый дубовый стол с давно оплавленными свечами. Кресло с высокой спинкой, в котором Леопольд любил сидеть по вечерам, положив ноги на скамеечку. Запах его трубочного табака въелся в портьеры, в ковёр, в постельное бельё, которое слуги меняли раз в три дня, но выветрить не могли.       Покои короля.       Сюда даже она не входила без разрешения. Леопольд не запрещал, но это было правило. И сейчас она стояла внутри, а рядом с ней была женщина, которую никто не должен был здесь видеть.       — Вы что делаете? — спросила Реджина, и голос дрогнул. — Нас увидят. Нас…       Рыжеволосая не дала договорить.       Она шагнула вплотную, взяла Реджину за подбородок — жёстко, не спрашивая разрешения, — и поцеловала. Не так, как в прошлый раз, когда ещё можно было отступить, а так, как целуют, когда срывает крышу. Когда уже всё равно на правила, на возможных свидетелей, на мужа, на титулы. Когда неделя молчаливых взглядов, случайных касаний, игр в кошки-мышки выжгла всё терпение до дна.       Реджина ответила скорее инстинктивно, прежде, чем опомнилась. Внутри всё горело. Каждый раз, когда Зелена смотрела на неё в галерее или случайно касалась пальцев за столом, Реджина чувствовала этот сладкий, запретный жар, которому она не позволяла разгораться и лишать себя хладнокровия. И сейчас, когда чужие губы накрыли её, когда язык скользнул внутрь, всё вспыхнуло с новой силой. Ей хотелось этого. Хотелось так, что низ живота тянуло, что пальцы немели, что в голове оставалась только одна мысль: да, пожалуйста, да.       Но она была королевой.       — Прекратите, — выдохнула Реджина, отворачивая лицо. Голос дрогнул. — Хватит.       Гостья не слушала. Она расстегнула верхнюю пуговицу — синий ворот, тот самый, что так старательно прятал шею. Вторую. Реджина перехватила её запястья, сжала, пытаясь остановить.       — Я сказала — хватит.       — Вы сказали «смело», — ответила Зелена, не повышая голоса. И продолжила.       Пальцы у неё были ловкими, быстрыми. Она не смотрела на пуговицы, только в карие глаза напротив. Третья. Четвёртая. Платье поползло вниз, обнажая плечи, ключицы, кружево сорочки.       — Остановитесь, — прошептала Реджина, и в голосе уже не было приказа. Только мольба, от которой она ненавидела себя каждую секунду. — Прошу Вас. Не надо. Это…       Это то, чего я хочу больше всего на свете, — не договорила она.       Зелена видела эту борьбу. Читала по лицу — по тому, как расширены зрачки, как дрожат губы, как пальцы, сжимающие её запястья, не отталкивают, а держат. Реджина просила прекратить, но её тело говорило иначе. И Зелена устала слушать слова.       Она сама не помнила, когда в последний раз настолько сильно теряла самообладание. Эти разговоры за чаем — о «лучших кандидатах», о настойчивости, о достоинстве. Реджина сидела во главе стола, смотрела на неё и подшучивала. При всех. С улыбкой, от которой хотелось разбить чашку об её королевскую голову.       Зелена ждала неделю. Ждала, когда королева сделает шаг сама. Ждала, играла по её правилам, сдерживалась, даже провоцировала. А в ответ — этот спектакль с кандидатами. Будто её, Зелену, можно заменить первым встречным, кто громче похвалит королевские глаза.       Нет. Она покажет, кто здесь настоящий кандидат. И Реджина запомнит это.       Она отняла руки Реджины от своих запястий — легко, потому что те уже почти не сопротивлялись, — и стянула платье до талии. Ткань упала к ногам.       — Прекратите… — в последний раз попросила Реджина, закрывая глаза. Зелена наклонилась, поцеловала в плечо — там, где начиналась сорочка. Потом край кружева. Реджина зарылась пальцами в копну рыжих волос — то ли оттолкнуть, то ли удержать ближе. Зелена восприняла это как разрешение.       Она взяла Реджину за руку, что ещё недавно сжимала её запястья, и повела через комнату. Не спеша. Пальцы переплелись. Реджина шла за ней, как сквозь сон — слыша, как стучит собственное сердце в висках, как шелестит сорочка, как скрипят половицы под ногами. Мимо стола, мимо кресла, мимо охотничьих трофеев, которые смотрели пустыми глазницами.       Она позволила себя вести. Не потому, что не могла сопротивляться, а потому, что уже сдалась на милость голубоглазой победительницы, хоть и не спешила этого признавать.       Кровать оказалась низкой, широкой, с шёлковым покрывалом. Зелена развернула Реджину к себе, посмотрела в глаза — долго, слишком долго для такого расстояния, — и толкнула без лишней нежности. Реджина упала на спину, ударилась лопатками о пружины. Сорочка задралась выше колен.       Она попыталась приподняться на локтях, но Зелена тут же нависла сверху, опираясь на руки, загораживая собой и без того тусклый свет. Тяжёлая, горячая, пахнущая розами до боли в лёгких.       Реджина снова упёрлась ладонями в чужую грудь — в последний раз. Пальцы дрожали. Она хотела сказать «нет». Должна была сказать «нет». Потому что это постель мужа. Потому что это безумие. Потому что завтра ей смотреть в глаза слугам, придворным, самому Леопольду, когда он вернётся.       Но Зелена наклонилась и поцеловала медленно и глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось неделю. Всё, что Реджина заставляла её сдерживать. Каждый взгляд, который заставлял её трепетать. Каждое случайное касание, которое ничего не значило. Каждую ночь, когда она лежала одна и слушала, как ветер шумит за окном.       Руки Реджины, которые упирались, ослабли. Пальцы разжались, скользнули по ткани платья Зелены, сжались уже не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. Притянуть ближе. Не отпускать.       Она сдалась. Молча. Просто перестала сопротивляться.       Зелена почувствовала это — то мгновение, когда напряжение уходит из тела, когда плечи опускаются, когда дыхание становится глубже. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. В полумраке они блестели так красиво, как как звёзды в безлунную ночь — ярко и слишком ясно.       — Наконец-то, — выдохнула ведьма, и в этом шепоте не было торжества. Только облегчение. Только ответ на вопрос, который мучил её всю неделю: а хочет ли она меня так же, как я её?       Она снова поцеловала Реджину, на сей раз размеренно, не торопясь, давая той секунду на вдох. Пальцы нащупали край сорочки, потянули вверх. Реджина приподнялась на локтях, помогая избавить себя от последней преграды. Тонкое кружево скользнуло по лицу, спутало волосы. Потом Зелена стянула сорочку через голову, отбросила куда-то в сторону, и брюнетка осталась перед ней — беззащитная, обнажённая, с уверенностью во взгляде, которую Зелена не ожидала увидеть.       И тогда, неожиданно громко, Реджина произнесла: — Разденьтесь тоже.       Голос вышел твёрдым, но в нём всё ещё дрожала тонкая трещина: остаток сомнения, эхо только что утраченного контроля, лёгкая хрипотца от недавних вздохов.       Зелена замерла.       Внутри у неё всё оборвалось — и тут же вспыхнуло с новой силой. Она просит. Она смотрит и просит. Где-то глубоко, под рёбрами, заворочалось торжество, но его быстро затмило другое — жаркое, нетерпеливое, уже ставшее болезненным желание. Зелена хотела наброситься на королеву прямо сейчас, спутать остатки одежды, вжать в постель и взять без сантиментов и излишней нежности. Но она заставила себя выпрямиться.       Каждая секунда ожидания отзывалась пульсирующим толчком где-то внизу живота. Но Зелена знала: если она сейчас сорвётся, если поддастся этому звериному «скорей», то потом будет жалеть. Она хотела, чтобы Реджина смотрела. Чтобы запомнила. Чтобы потом, когда всё кончится, в памяти королевы осталось не только то, как её брали, но и то, как ей отдавались.       Гостья отстранилась, поднялась с кровати. Встала так, чтобы Реджина видела её всю. Свет из щели между портьерами падал полосой, разрезая комнату надвое. Зелена стояла в этой полосе, и уже знала, что будет делать дальше.       Она без спешки взялась за край корсажа. Пальцы задержались на верхней пуговице. Реджина смотрела снизу вверх, прикусив нижнюю губу, совсем не скрывая своего желания. Зелена заметила это и едва не сорвалась.       Первая пуговица поддалась. Вторая. Рыжеволосая расстёгивала их по одной, не спеша, будто у неё впереди была вечность. На самом деле внутри всё кипело. Пальцы дрожали — не от волнения, от усилия сохранить это показное спокойствие. Ей хотелось рвануть ткань, разорвать к чёрту, лишь бы быстрее оказаться обнажённой, лишь бы быстрее прижаться к Реджине, почувствовать её жар.       Но она держалась.       Платье упало на пол с тихим шелестом. Зелена шагнула из него, оставляя на деревянном полу. Осталась в тонкой сорочке, очень похожей на ту, в которой была в тот день у пруда. Сквозь неё угадывалось всё: твёрдые соски, изгиб талии, линии бёдер.       Реджина не отводила взгляд. Губу она закусила до боли, пальцы вцепились в покрывало по бокам — сдерживали, чтобы не броситься навстречу. Каждая секунда этого медленного, нарочитого раздевания была мукой. И наслаждением. Она злилась на Зелену за эту театральность — и благодарила её за неё же. Потому что видеть, как эта женщина раздевается перед ней, не торопясь, давая рассмотреть каждую деталь, каждое движение, — это было лучше любой ласки.       Зелена улыбнулась краем губ, заметив этот взгляд. Потянула сорочку вверх. Медленно. Очень медленно. Ткань поползла, открывая сначала живот, потом рёбра, потом грудь. Зелена не отводила взгляд от Реджины — ловила каждое её движение, каждый вздох.       Сорочка перелетела через голову, упала куда-то в сторону. Зелена стояла обнажённой без тени стыда. Только вызов в глазах и желание, которое она больше не прятала.       Реджина провела языком по пересохшим губам — закушенная губа саднила, но она не чувствовала боли. Только жар. Только пульсацию где-то глубоко внутри.       — Идите сюда, — позвала она. Голос сел, превратился в хриплый шёпот.       Зелена шагнула вперёд. Один шаг. Второй. Колени коснулись края кровати.       — Вы уверены? — спросила она. Вопрос был формальностью. Они обе знали ответ.       — Я приказала, — выдохнула Реджина.       Зелена тут же нависла сверху, опираясь на руки по обе стороны от её головы, рыжие волосы упали вуалью, отрезая остальной мир. Глаза её блестели опасным огоньком, который Реджина уже научилась узнавать.       — Ваше Величество, — прошептала она низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой голосом.       Она наклонилась и провела губами по ключице Реджины, спускаясь ниже. Влажный поцелуй лёг на верхнюю часть груди. После губы скользнули к соску — сначала просто коснулись, потом захватили в рот, пока язык лишь коротко коснулся. Королева невольно выгнулась, дыхание сорвалось. Зелена уловила это мгновенно — и повторила движение, теперь сильнее, посасывая, слегка прикусывая, пока сосок окончательно не затвердел под её языком. Она неторопливо переключилась на другую грудь: язык прошёлся по ареолу, потом губы сомкнулись вокруг, и Реджина тихо застонала — звук вышел сдавленным, почти против воли.       Рука Зелены тем временем скользнула вниз — ладонь легла на живот, пальцы разошлись веером, ощущая, как дрожит кожа под ними. Потом медленно, очень медленно, она провела по внутренней стороне бедра — сначала выше колена, потом выше, выше, пока не остановилась в считанных сантиметрах от самого центра. Пальцы замерли, едва касаясь горячей, влажной кожи, не переходя черту. Реджина инстинктивно сжала ноги, бёдра задрожали.       Гостья наклонилась к уху королевы, дыхание обожгло кожу.       — Мне что… прекратить? — прошептала она с той самой сладкой, ядовитой интонацией, которую умела включать в самые неподходящие моменты.       Реджина открыла глаза. В них не было просьбы. Только короткая вспышка злости от произнесённых крайне не вовремя слов.       — Молчать, — выдохнула она, голос низкий, хриплый, но с той самой стальной нотой, которая напоминала, кто тут волен отдавать приказы.       Она крепко схватила Зелену за волосы, пальцы запутались в рыжих прядях — и рывком притянула её лицо к себе. Губы столкнулись жёстко, почти болезненно. Поцелуй вышел голодным и требовательным — Реджина укусила нижнюю губу Зелены, словно стремясь отомстить за неуместный вопрос.       В тот же миг рыжеволосая вошла в неё двумя пальцами одним уверенным, глубоким движением.       Зелена прекрасно знала, что это первый раз. Знала по тому, как напряглись мышцы вокруг её пальцев, по тому, как дыхание Реджины на мгновение остановилось, по тому лёгкому, почти неуловимому сопротивлению, которое тут же сменилось дрожью. И именно поэтому она сделала это так резко. Так внезапно. Без нежного замедления.       Не из жестокости. Из расчёта.       Это должно было стать напоминанием, как о точке невозврата. Как момент, когда королева впервые почувствовала, что её тело больше не принадлежит только ей и её долгу. Чтобы каждый раз, когда Реджина будет вспоминать это мгновение, она ощущала именно эту смесь боли и удовольствия, именно этот резкий толчок, именно её — Зелену — внутри себя. Чтобы это стало не просто первым разом, а первым напоминанием: «Ты выбрала меня. И это уже не отменить».       Реджина всхлипнула прямо в поцелуй — звук вышел сдавленным, почти болезненным, но тут же превратился в стон. Тело её выгнулось дугой, будто кто-то дёрнул за невидимую нить, протянутую от позвоночника до самого низа живота. Бёдра предательски дёрнулись навстречу, отменяя последние жалкие попытки сохранить хотя бы видимость достоинства. Она сама не заметила, как раздвинула ноги шире и приподняла таз, впуская глубже.       Ведьма выждала секунду. Две. Чувствовала, как пульсирует внутри тесная влажная плоть, как Реджина дышит рвано, как пальцы королевы впиваются в её плечи, не решаясь ни оттолкнуть, ни притянуть ближе.       А потом Зелена согнула пальцы и потянула на себя, скользя по передней стенке. Реджина выдохнула — протяжно, сквозь зубы, — и бёдра сами подались вверх, догоняя уходящую ласку.       Зелена улыбнулась в темноте и повторила. Теперь быстрее. Короткое движение внутрь, лёгкий изгиб кончиков пальцев, и снова наружу, почти выходя, почти оставляя пустоту. Реджина всхлипнула от остроты этого ощущения.       Королева выдохнула её имя — коротко, надломленно — и вцепилась в плечи Зелены сильнее, оставляя ногтями красные следы. Она уже не сдерживалась. Не хотела. Не могла.       Комната Леопольда, его запах, его тень — всё отступило. Остались только они вдвоём, пламя тел, ритм пальцев и то, как Реджина наконец позволила себе поддаться этому полностью.       Но в тот миг, когда пальцы Зелены вошли глубже, сломав последнюю преграду, Реджина замерла на долю секунды. Не от боли — та была острой, но терпимой, почти сладкой в своём смешении с удовольствием. Нет, от внезапной, ослепительной ясности. Здесь, на королевском ложе — широком, тяжёлом, пропитанном месяцами его присутствия, его ожиданий, его права — она лишилась невинности. Не с ним. С Зеленой, чьи пальцы сейчас двигались внутри неё — уверенно, глубоко, вызывая волны трепета, от которых тело выгибалось навстречу.       Эта мысль ударила как молния — и вместо вины принесла скрытое, почти запретное торжество. Она нарушила всё. Все запреты, все ожидания. Король, двор, династия — они все ждали от неё наследника, послушания, капитуляции перед «процессом». А она выбрала это: чужие руки на своей коже, чужое дыхание на шее, чужую женщину в его комнате, на его постели. Это было актом бунта, тихим триумфом, который никто никогда не узнает, но который она будет помнить всегда.       Зелена почувствовала перемену — как тело Реджины расслабилось окончательно, как бедра прижались ближе, требуя большего. Она отстранилась, спускаясь ниже — губы прошлись по шее, по ложбинке между грудей, по животу, оставляя влажный след. Реджина вздрогнула, когда губы коснулись внутренней стороны бедра — сначала одного, потом другого. Кожа там была особенно чувствительной, тонкой, и от поцелуев по ней пробежали мурашки. Она слегка смутилась, ведь это было слишком интимно, слишком далеко от всего, что она когда-либо позволяла себе представить.       Горячий язык ведьмы скользнул по тонкой коже, спустился ниже, дразняще обвёл складку, задержался на мгновение и только потом скользнул к самому центру возбуждения. Первое касание — лёгкое, кончиком языка — и Реджина забыла о смущении. Тело отреагировало мгновенно: руки вцепились в простыни, громкий стон сорвался с губ. Зелена улыбнулась, не отрываясь, и углубила движение. Теперь язык нажимал на клитор увереннее, обводя его по кругу, дразня быстрыми, лёгкими ударами. А когда Реджина была больше не в силах держать бёдра на месте, Зелена сомкнула губы вокруг самого чувствительного места — втянула, посасывая, заставив королеву выгнуться дугой.       Пальцы всё ещё были внутри, двигаясь в унисон. Глубокий толчок пальцами, ласки языком, лёгкое покусывание, снова язык. Ритм, от которого мир сжимался до вспышек удовольствия.       Зелена подняла взгляд — глаза её горели, губы блестели от влаги. Она не останавливалась, ускоряя движения языком, чувствуя, как тело Реджины напрягается на самом краю, дрожит, сжимается вокруг её пальцев. Это уже давно перестало быть актом мести, ведь сама она утопала в этом моменте, как и в своём желании.       Каждый громкий стон Реджины отдавался в ней эхом, заставлял собственное тело реагировать: соски затвердели до боли, между бёдер стало влажно. Она чувствовала, как её собственное дыхание сбивается, как пульс бьётся в висках, в горле, внизу живота — и это было почти невыносимо сладко.       Внезапно комнату заполнил громкий вскрик королевы. Её тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг пальцев Зелены, волна за волной прокатилась по ней, заставляя дрожать, задыхаться, цепляться за рыжие волосы. Зелена не отстранилась — продолжала мягко, плавно, продлевая оргазм, пока Реджина не обмякла в её руках.       Только тогда Зелена подняла голову. Губы её блестели, щёки пылали, дыхание было прерывистым. Она аккуратно вытащила пальцы — Реджина вздрогнула от этого движения — и поднесла их к своим губам, слизывая влагу с кончиков. Взгляд её не отрывался от лица королевы — в нём была тень собственного желания, которое она пока не позволяла себе удовлетворить.       — Вы… — начала Реджина сорванным от крика голосом, — Вы не должны были…       — Я должна была остановиться раньше, Ваше Величество? — прошептала она тихо, с бархатной интонацией, в которой прятался лёгкий вызов. — Или Вы предпочли бы, чтобы я оставила Вас… на грани?       Королева не ответила сразу. Просто протянула руку, робко коснулась щеки Зелены и потянула её вверх, к себе. Рыжеволосая послушно поднялась, легла рядом, прижимаясь всем телом.       И в этот миг — после всего — Реджина тихо, почти неслышно, произнесла:       — Теперь… Ваша очередь.       Зелена замерла. Она и так с трудом сдерживалась, когда Реджина была под ней. Её желание никуда не делось, дыхание всё ещё было тяжёлым, грудь поднималась и опускалась слишком быстро, а в глазах горел тот самый огонь, который она так долго прятала под бархатом улыбок. Она уже хотела придумать какую-то отговорку, чтобы избежать полной потери контроля, но в этот самый момент королева вдруг напряглась.       Глаза её расширились, и гостья не могла понять, в чём дело. Реджина резко села, взгляд метнулся к окну, потом к часам на каминной полке, потом обратно к Зелене.       — Посол, — выдохнула она, голос дрогнул. — Я должна была принять посла из западных земель… полчаса назад.       Слова упали между ними, как ледяная вода на раскалённые угли. Реджина уже спускала ноги с кровати, босые ступни коснулись холодного паркета. Она потянулась к платью, лежащему смятым на полу, движения стали быстрыми, как будто тело действовало само, пока разум пытался собрать осколки королевского достоинства.       Зелена смотрела на неё несколько мгновений с лёгким изумлением. А потом хрипло, низко рассмеялась. Смех вышел не насмешливым, скорее ласковым, как будто ситуация была слишком абсурдной, чтобы злиться.       — О, Ваше Величество, — произнесла она, всё ещё лёжа на боку, опираясь на локоть. — Вы умеете выбирать моменты для королевского долга.       Она грациозно поднялась, без единого намёка на неловкость. Подошла ближе, пока Реджина пыталась справиться с пуговицами, пальцы дрожали — то ли от пережитого, то ли от спешки. Зелена мягко отстранила её руки.       — Позвольте.       Её пальцы уже действовали сами: затягивали шнуровку, поправляли складки, расправляли волосы, которые рассыпались по плечам в полном беспорядке.       Зелена увидела, как Реджина смотрит — не на неё, а куда-то в сторону, на постель. И только после этого сама посмотрела туда же.       На белом покрывале — несколько маленьких, ярко-алых капель. Кровь. Не много, но достаточно, чтобы стало ясно: это было впервые. Здесь. На этом ложе.       — Это… — начала Зелена.       — Не имеет значения, — перебила брюнетка ровным, чуть выше обычного голосом. — Никто не узнает.       Гостья кивнула. Она наклонилась, коротко коснулась губами шеи Реджины — там, где пульс всё ещё бился быстро. Потом отстранилась.       — Идите, — сказала она спокойно. — Я займусь беспорядком. Всё будет так, будто ничего не произошло. Я умею решать такие… тонкие вопросы.       Реджина задержалась на мгновение. Внимательно посмотрела на неё, как будто думала о чём-то, хотела сказать, но не могла. Потом кивнула — коротко, по-королевски — и вышла, не оглядываясь.       Дверь тихо закрылась. Зелена осталась одна в комнате Леопольда.       Она посмотрела на покрывало, на капли крови, на смятое платье на полу. Потом шумно выдохнула. Улыбка не появилась.       Ход был сделан. Слишком рано. Слишком резко.       Она подошла к кровати, провела пальцами по пятнам. Кровь той, с кем теперь её связывало больше, чем расчёт.       — О, сестрёнка, — задумчиво прошептала она в пустоту комнаты. — Ты даже не представляешь, что только что подарила мне.       Она знала, что Реджина сейчас идёт по коридорам, поправляя платье, восстанавливая дыхание, пытаясь снова надеть маску королевы. Знала, что внутри неё уже ничего не останется прежним. Каждый раз, когда она будет ложиться в эту постель с Леопольдом — если вообще когда-нибудь ляжет — она будет вспоминать именно это. Именно её.       Зелена щёлкнула пальцами и лёгкое зелёное свечение скользнуло по простыням, пятна исчезли, ткань разгладилась сама собой. Комната снова стала идеально чистой, холодной, королевской.       Она подошла к зеркалу. Посмотрела на себя — растрёпанные рыжие волосы, припухшие от поцелуев губы, глаза с опасным, торжествующим блеском. Всё шло по плану. Королева сдалась. Скоро можно будет оставить Реджину разбираться с последствиями собственной слабости.       Она почти поверила в это.       Но в груди что-то кольнуло. План подходил к концу, а она вдруг поняла, что не хочет нажимать последний рычаг. Не хочет, чтобы это заканчивалось.       Зелена отвела взгляд от зеркала.       — Чёрт, — выдохнула она одними губами.       Торжество ушло. Остался только вопрос, на который у неё не было ответа.