Месть Королеве. Грехопадение.

      Обед подали в малой столовой — той, что выходила окнами в сад и почти не использовалась для приёмов. Реджина выбрала её не случайно: здесь не было тяжёлых портьер и парадной тяжести, только свет, падающий на светлые стены, и тишина, которую не нарушали шаги слуг.       Она сменила платье на тёмно-синее, с высоким воротом, закрывавшим шею. Волосы убрала гладко, ни единого локона, ни намёка на ту растрёпанность, с которой Зелена оставила её час назад. Сидя во главе стола, Реджина чувствовала себя закованной в броню — и это было правильно.       Зелена вошла без стука. Её платье было тем же, что утром, но без перчаток — руки не были закрыты тканью, и эта нарочитая беззащитность задела Реджину острее, чем любая дерзость.       — Присаживайтесь, — сказала королева, не поднимая глаз.       Гостья села напротив. От неё пахло ветром и розами — она успела побывать в саду, пока Реджина собиралась. Очередная вольность гостьи, это уже не удивляло.       Лакеи бесшумно разливали вино. Когда дверь за последним закрылась, тишина вновь вернулась.       — Вы не притронулись к еде, — заметила Зелена, глядя на почти нетронутую королевой тарелку. Констатация в её тоне раздражала.       — Я не голодна.       — Из-за мыслей? — лёгкая усмешка скользнула по губам гостьи.       Реджина подняла глаза. Встретила выжидающий взгляд и с достоинством выдержала его.       — От того, что на десерт подали вчерашнее блюдо.       Слова вышли острее, чем она планировала, но отступать было поздно. Зелена медленно отставила бокал, не сделав ни глотка, оставив лишь след помады на стекле. Брови её приподнялись, но лицо осталось непроницаемым — только пальцы на миг замерли на ножке бокала.       — Неужели? — переспросила она, и в голосе прорезалась та самая ленивая насмешка, от которой Реджину бросало в жар. — А мне показалось, его только начали дегустировать.       — Вы ошиблись.       Реджина взяла нож, но снова не притронулась к еде — просто дала рукам занятие, чтобы не выдать, как дрожат пальцы.       — Возможно. — Зелена повертела в пальцах свою вилку, не глядя на неё. — Или же просто не рассчитала, когда следует остановиться.       Удар пришёлся точно в цель. Реджина почувствовала, как кровь приливает к лицу, но заставила себя усмехнуться, хотя это стоило колоссальных усилий. Обида на рыжеволосую никуда не ушла, но демонстрировать это открыто было бы моветоном, слишком по-детски.       — Вы всегда так уверены в своём расчёте?       — Всегда, когда он касается того, кто не решается взять сам.       В комнате повисла тишина. За окном ветер качнул ветви, и тени заскользили по скатерти, по рукам, по лицу Зелены, сделав его на миг чужим, схожим с тем, что она увидела после ухода Леопольда за завтраком. Реджина вальяжно откинулась на спинку стула, не сводя глаз с собеседницы. Внутри поднималось справедливое после сегодняшних событий раздражение.       — Вы, кажется, путаете осторожность с нерешительностью, — сказала она, и голос прозвучал строже, чем она ожидала.       — А Вы, кажется, путаете настойчивость с бестактностью.       Зелена усмехнулась, но глаза оставались серьёзными. Реджина вдруг поняла, что смотрит на её губы, и с усилием отвела взгляд.       — Я просто не привыкла, — произнесла она, подбирая слова, словно камешки для пращи, — чтобы гостья указывала мне, когда и что брать.       — Я не указываю. Я жду.       — И долго Вы намерены ждать?       Слова вылетели прежде, чем она успела их остановить. В них было слишком многое — и вызов, и скрытый вопрос, и то, что она не хотела показывать. Ей не грело сердце мысль, что кто-то вновь заметит под маской учтивости слишком явный интерес.       Зелена наклонила голову, подмечая каждую оплошность, которую королева не успевала скрыть. Её невероятно забавляло выискивать чужие слабости, а после смаковать их, как лучшее вино из погреба.       — Столько, сколько потребуется.       Просто, без игры. Реджина почувствовала, как внутри что-то кольнуло — не то, чтобы обида, скорее досада на себя за то, что позволила себе спросить.       Она поднесла бокал к губам, сделав маленький глоток, и лишь дала вину обжечь нёбо.       — А если я скажу, что не намерена ничего брать?       — Скажете. — Зелена пожала плечами, и жест этот был небрежным, но Реджина заметила, как напряглась её собеседница. — Тогда я, возможно, разочаруюсь. Но не удивлюсь.       Слова больно ударили. Реджина поставила бокал, чувствуя, как пальцы дрожат, и спрятала руки под скатертью, чтобы Зелена не заметила.       — Вы слишком много на себя берёте.       — Я беру ровно столько, сколько мне дают.       — А если я заберу обратно?       Вопрос повис между ними, как лезвие на гильотине. Зелена медленно выпрямилась, и в её глазах мелькнуло что-то — не боль, нет, скорее осторожность, которую Реджина не умела читать.       — Тогда и говорить не о чем.       Она взяла салфетку, промокнула губы и аккуратно отложила её в сторону. Движения были плавными, выверенными, но Реджина видела, как напряжены её плечи, как дрогнули пальцы.       — У меня разболелась голова, — сказала Зелена, поднимаясь. — Позвольте откланяться? Реджина смотрела на неё снизу вверх, чувствуя, как в горле встаёт ком. Она могла бы сказать: «Останьтесь». Могла бы удержать, спросить, что значит этот уход — игру или правду, насмешку или то, чему она боялась дать имя.       Но слова не шли. Язык прилип к нёбу, и внутри всё кричало: не отпускай. Но она не умела просить. Не умела останавливать тех, кто сам решает уйти.       — Как угодно, — ответила она ровно, и собственный голос показался чужим. Зелена коротко кивнула и направилась к двери. Каблуки стучали по каменному полу мерно, без спешки. Реджина считала шаги — пять, семь, десять.       У порога Зелена остановилась. Обернулась через плечо, будто забыла добавить яда.       — До вечера, Ваше Величество, — сказала она, и в голосе её не было насмешки. Только раздражение, прикрытое вежливостью.       Дверь закрылась тихо, но звук показался оглушительным.       Реджина осталась одна.       Она смотрела на пустое кресло напротив, на нетронутую тарелку, на бокал, из которого Зелена так и не сделала ни глотка. Салфетка лежала на столе аккуратно сложенной — и эта аккуратность во всём её образе казалась оскорбительной.       Внутри всё кипело. От обиды, от злости, от болезненного понимания. Она сказала ровно то, что хотела. Добилась того, чего добивалась. Заставила Зелену отступить, напомнила, кто здесь хозяйка.       Тогда почему ей хотелось разбить этот бокал об стену?       Реджина провела ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Взгляд упал на нетронутый бокал Зелены. Она протянула руку, взяла его, покрутила в пальцах.       До вечера.       Зелена сказала «до вечера», не «прощайте». И это была не случайность. Она оставила дверь открытой — ровно настолько, чтобы Реджина могла войти. Или передумать.       Но она просчиталась.       Реджина плавно поставила бокал на стол, развернув его к себе той стороной, где остался след от чужих губ. Если Зелена думает, что она будет сидеть и ждать, гадая, сделает ли та шаг, — она ошибается.       Она не станет ждать. И не станет просить.       Она заставит Зелену прийти первой.       И тогда они посмотрят, кто кого переиграл.       Реджина поднялась, поправила ворот, одёрнула платье и направилась к двери, оставляя позади остывший обед и пустое кресло. Шаги её были твёрдыми.

***

      Гостевые покои встретили холодом. Зелена не стала звать слуг — вошла, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В ушах всё ещё стоял собственный голос: «Тогда и говорить не о чем». Сказано ровно, спокойно, с усмешкой. По крайней мере, ей так казалось.       Она оттолкнулась от двери, прошла к окну. Сад внизу пустовал, дорожки уходили в тень, только ветер шевелил ветки яблонь. Она упёрлась ладонями в подоконник, глядя в стекло. В отражении она видела всю ту же бледную кожу, все те же резкие скулы, те же яркие глаза.       «Вы слишком много на себя берёте». «А если я заберу обратно?»       Зелена сжала пальцы на подоконнике так, что побелели костяшки. Не от злости — от того, что не могла понять, что бесит больше: слова королевы или то, что они попали в цель.       Она отошла, прошлась по комнате, касаясь спинок стульев, края кровати, столешницы. Всё чужое, казённое, безликое. Схватила подушку, сжала, швырнула в стену. Та беззвучно упала, добавляя и к без того раздражённому состоянию толику злости.       Зелена опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати. Откинула голову, закрыла глаза.       Она могла бы остаться. Могла бы не уходить. Могла бы просто промолчать, когда Реджина сказала про вчерашнее блюдо. Тогда бы она держала нити в руках, как всегда. А теперь…       Теперь Реджина сама решает, прийти или нет. Сама выбирает, сделать шаг или остаться на месте. И это была ошибка Зелены. Она сама подарила королеве то, что никому никогда не дарила: право решать.       — Идиотка, — выдохнула она. — Какая же идиотка.       Она заварила эту игру не для того, чтобы отдать противнику ход. Она должна была быть на шаг впереди, всегда. А теперь стоит в пустой комнате и гадает, придёт Реджина или нет.       План был хорош. Приехать, присмотреться, заставить Реджину увидеть в ней не просто гостью. Заставить хотеть. А потом — сделать так, чтобы королева сама потянулась. Чтобы выбрала идти за ней. Чтобы потом нельзя было сказать: «Вы меня соблазнили». Без возможности отступить.       Но Зелена не рассчитала, что сама окажется так близка к тому, чтобы забыть, зачем всё это.       — Сама виновата, — сказала она тихо. — Сама дала ей ход. Теперь сиди и жди.       А ждать она не умела. Или умела, но не так. Не в неизвестности. Не с пустыми руками.       Она поднялась, поправила платье, пригладила волосы. В зеркале отражалась женщина с жёстким взглядом и покрытыми пятнами скулами.       — Ничего, — сказала она отражению. — Ещё посмотрим, кто кого.

***

      На следующее утро Реджина не искала встречи, но и не избегала. Она выбрала другую тактику: держаться ровно, не давать повода, но и не отступать. За завтраком, когда Зелена вошла в столовую, королева лишь кивнула — без вызова, без холода, словно вчерашнего обеда не было. Зелена ответила тем же.       Так началась неделя, которая прошла сама собой. Они пересекались в галереях, в саду, за общим столом, если совпадали часы. Встречались взглядами через весь зал — слишком долго, чтобы быть случайностью, и слишком коротко, чтобы дать повод для сплетен. Но ни та, ни другая не делали лишнего шага.       Слуги зашептались на третий день. На пятый перестали шептаться и просто удивлялись вслух: гостья всё ещё здесь. Ни сборов, ни распоряжений о дороге. Леди Штормхолд будто пустила корни.       Зелена не собиралась уезжать. Отъезд стал бы признанием поражения — будто она не выдержала, не сумела удержать равновесие в игре, которую сама затеяла.       Реджина не настаивала. Больше того — ей начинало нравиться. В этом медленном противостоянии было что-то азартное. Она наблюдала. Отмечала. Ждала.       Правило «смотри, но не трогай» обернулось чем-то более изощрённым. Случайные касания пальцев, когда тянулись к одной вещи. Рука на спинке кресла — чуть ближе, чем нужно. Шаг в коридоре — плечо почти касается плеча. Слишком близко, но всё ещё не вплотную.       Они проверяли друг друга. Кто задержит ладонь на секунду дольше, кто первый отведёт взгляд, у кого собьется дыхание. Каждый такой миг становился дуэлью. Ни одна не позволяла себе слабости. Но напряжение не спадало — оно копилось, сгущалось, и воздух между ними становился плотным, как перед грозой, которая никак не разразится.       Иногда Реджина специально замедляла шаг, когда слышала за спиной знакомый стук каблуков. Иногда Зелена задерживалась в дверном проёме на мгновение дольше, зная, что королева почувствует это затылком.       Ни одна не сдавалась. Обе были уверены, что победят. С каждым днём грань становилась тоньше, а желание — не исчезало, лишь подогревалось. И терпение, как оказалось, могло быть не менее опасным, чем страсть.       Коридор был пуст.       После недели натянутых встреч Реджина возвращалась к себе — спина прямая, шаг размерен. Она не собиралась заходить к Зелене. Даже замедляться не собиралась. Просто отрезок пути.       Звук застал врасплох. Тихий, сдавленный, неясный. Разум успел подбросить десяток объяснений прежде, чем тело отреагировало. Она остановилась.       Стон. Не боли, не досады. Наслаждения.       Реджина замерла. Выученные годами манеры требовали идти дальше, пройти мимо, сделать вид, что ничего не услышала. Королева не задерживается под чужими дверями. Но ноги приросли к полу.       Второй звук — громче, отчётливее. Сердце ударило так, что стало больно. Тепло, которое она всю неделю держала под контролем, вспыхнуло внизу живота. Она знала этот тембр, знала, как звучит дыхание Зелены, когда оно срывается.       Мысль пришла не сразу. Сначала только ощущения: дрожь вдоль позвоночника, пальцы, впившиеся в складки юбки. Воображение рисовало обрывки — ладонь на коже, приглушённый шёпот, чужое присутствие слишком близко. А потом до неё дошло: в этих покоях может быть кто-то ещё.       Кто угодно. Служанка, придворная дама, мужчина. Кто-то, кому не нужно терпеть неделю напряжения, кому не нужно играть в равенство. Кого не заставляют «заслуживать продолжение».       Укол был острым. Не ревность — оскорбление. Грудь сжалась от почти детского чувства: её обошли. Пока она медлила, выбирала, проявляла достоинство, её место заняли без промедления.       Она ненавидела эту мысль. Ненавидела, что вообще её допускает. Королева не ревнует, королева не стоит под дверью, королева не дрожит от звука чужого удовольствия. Но она стояла.       Сердце колотилось, будто её застали на месте преступления. Пальцы сжимали юбку. Она почти сделала шаг вперёд — сама не зная, зачем. Постучать? Войти? Доказать себе, что ей всё равно?       Третий звук заставил её выпрямиться. На этот раз в нём было что-то нарочитое. Чуть громче, чем нужно. Чуть театральнее.       И внезапно, как вспышка, пришло осознание: слишком аккуратные паузы. Слишком выверенный ритм. Слишком правильный момент — когда она проходит именно здесь.       Холод вернулся мгновенно. Реджина медленно разжала пальцы. Сердце всё ещё колотилось, но уже не от ярких картинок в голове, где Зелена резвилась с другими людьми, а от понимания того, что на самом деле происходило сейчас. Если это игра, соперница только что сделала первый шаг не туда.       Она развернулась не спеша. Не ускоряя шаг, не позволяя ни одной мышце выдать, что её задели. Но внутри уже что-то сдвинулось.       Потому что впервые за всю неделю она почувствовала не азарт, а страх. Страх, что кто-то другой может занять то место в покоях гостьи, которое она сама себе позволила не занимать. Место рядом с Зеленой не будет пустовать слишком долго, количество ухажёров на последнем балу это доказало.       Реджина шла по коридору, и каждый шаг был тяжелее предыдущего от решения, которое созревало где-то под рёбрами, холодное и твёрдое.       Пора было делать свой шаг.       Когда шаги в коридоре стихли, Зелена не сразу поднялась. Лежала на спине, простыня сбилась у бёдер, рыжие пряди рассыпались по подушке. Щёки ещё хранили тепло недавнего удовольствия. Комната остывала, и вместе с ней остывала сцена, которую она только что сыграла для одного зрителя, который так и не явился на премьеру.       Под пальцами всё ещё жило напряжение. Пульс медленно возвращался к привычному ритму. Она провела ладонью по животу, машинально, избавляясь от липкой влаги, и только тогда закрыла глаза.       Она была уверена.       Она выбрала время, когда Реджина обычно возвращалась в свои покои. Неделя наблюдений, случайных прикосновений, едва уловимых касаний — всё это должно было сработать. Шаги застынут у двери. Замок щёлкнет, и гордость королевы даст трещину.       Но дверь не открылась.       Зелена резко выдохнула, села. Простыня сползла, холод коснулся кожи. В зеркале напротив — не триумфаторша, а женщина, чьи расчёты не оправдались. Глаза блестели не от недавно пережитого оргазма, а от раздражения.       Она подошла к зеркалу, позволяя ткани соскользнуть на пол, и уставилась в отражение, будто там мог найтись ответ.       Почему Реджина ушла?       Гордость? Злость? Холодный расчёт? Или, что хуже, — равнодушие?       Мысль о последнем больно кольнула. Она не привыкла сомневаться в том, что желанна. Не привыкла задаваться вопросом, хотят ли её в ответ так же сильно. В её мире она всегда вела: направляла, провоцировала, решала, когда ускорить ритм, когда отступить. Даже в постели сохраняла контроль, позволяя себе удовольствие вполголоса, сдержанно, словно просто разделяет этот момент, но не живёт им. Так она удерживала позицию: не показывать, насколько вовлечена.       А сегодня позволила больше. Чуть громче дыхание, чуть дольше пауза, чуть ярче финал. Хотя тут, вероятно, было больше вины Реджины и её методов с недельным избеганием.       Зелена закатила глаза, глядя на себя. Финальный аккорд вышел чересчур театральным — как будто она не наслаждалась, а демонстрировала. Если Реджина услышала в этом не желание, а вызов? Если решила, что её дразнят? Или, хуже, что это спектакль, поставленный специально для неё?       Сняв серьгу, бросила её на столик. Металл сухо звякнул о дерево. Вторая полетела следом. Пальцы прошлись по волосам, разрушая причёску окончательно.       Злило не то, что королева не вошла. Злило, что Зелена не может быть уверенной, почему. Она не читала мысли Реджины. И это было невыносимо.       Может, королева всё ещё злится за обед. Может, решила не поддаваться из принципа. А может, ей просто не захотелось заходить в комнату, где кто-то — пусть и в одиночестве — наслаждался без неё.       Зелена замерла, глядя на себя в зеркало. Не проиграла. Но и не выиграла. Поставила на эффект — и не получила подтверждения, что он сработал.       Теперь оставалось только гадать, был ли это просчёт.       Она медленно выпрямилась, собирая себя обратно — не в роль леди Штормхолд, а в ту себя, которой она была в этих покоях. Если это была ошибка, она исправит. Если игра глубже, чем она ожидала, — придётся менять тактику. Но отступать она не собиралась.

***

      Ночь не принесла облегчения, только ясность, неприятную и трезвую. К утру раздражение перестало быть вспышкой и стало расчётом. Она уже не металась мыслями, а раскладывала их по порядку, как стратег перед новой партией. Если вчера позволила себе излишнюю громкость — пусть сегодня будет тишина. Если пыталась вызвать реакцию — теперь позволит Реджине самой сделать шаг. Не потому, что сдаётся. А потому, что прямой натиск в этот раз не сработал.

***

      Дамские посиделки назначили на полдень, и Реджина встретила это событие привычным раздражением. Разговоры о кружевах, выгодных партиях и чужих слабостях утомляли её быстрее любых государственных дел. Эти женщины громко смеялись, показательно удивлялись и обсуждали жизнь так, будто она существовала лишь для того, чтобы стать материалом для сплетен. Будь она действительно единственной хозяйкой замка, без тени короля над собой, она бы отменила подобные встречи без колебаний. Мысль об этом была сладкой и опасной.       Когда Реджина вошла в малую гостиную, разговоры на мгновение стихли. Дамы поднялись, присели в реверансах — юбки зашуршали, веера сложились, и на несколько секунд комнату заполнила тишина, которую королева умела создавать одним своим появлением.       Зелена уже была среди них.       Она сидела в кресле у окна, не в центре, но и не на периферии. Спина прямая, руки спокойно лежат на подлокотниках, никакой суетливости. Выглядела так, будто это не её впервые допустили в круг придворных дам, а она позволяет им находиться рядом. В глазах не было привычной мягкой усмешки — только ровное, чуть отстранённое спокойствие. Платье на ней было то же, что и утром, но сейчас она казалась другой — собранной, отстранённой, словно за ночь что-то в ней перегорело.       Реакция на гостью была разной. Леди Винтер наклонилась к соседке, прикрывая губы веером. Молодая графиня Эшворт улыбнулась Зелене слишком широко, демонстрируя светское радушие. Две пожилые дамы у камина и вовсе не скрывали любопытства — они расспрашивали леди Штормхолд до прихода королевы: столь долгая задержка гостьи во дворце без короля казалась… интригующей.       Реджина заметила всё. Взгляд скользнул по лицам, на долю секунды задержался на рыжих волосах у окна — и тут же ушёл в сторону. Она села во главе стола, расправила складки платья, взяла со столика веер. Лицо её было непроницаемым, как у статуи. Но пальцы, раскрывавшие веер, чуть дрогнули.       Разговоры потекли привычным руслом. О погоде, о прогулках, о том, как долго продлится охота. Смех звучал чуть громче обычного — слишком старательный, слишком живой, словно дамы старались заполнить пустоту, оставленную отсутствием короля. Реджина слушала вполуха, иногда вставляла короткие фразы, не позволяя себе скучающего выражения лица, но и без излишней вовлечённости. Она чувствовала взгляд Зелены — тот самый, прицельный, которым та обычно смотрела на картины в галерее. Но когда Реджина поднимала глаза, взгляд уже был обращён в сторону, и на лице гостьи — только вежливое внимание.       Подали чай. Леди Винтер, пожилая дама с острым языком и репутацией главной сплетницы двора, взяла чашку и, пригубив, с той улыбкой, за которой всегда скрывается намерение проверить границы, наклонилась вперёд.       — Ваше Величество, охота продлится не меньше месяца, а прошла лишь неделя. Вам придётся искать способы не заскучать.       Фраза прозвучала как невинная шутка. Но в комнате стало чуть тише. Леди Винтер славилась умением задавать вопросы, которые были ровно настолько неприличны, чтобы за них нельзя было открыто одёрнуть.       Реджина медленно отпила чай. Вчерашняя ночь отозвалась в памяти не жаром, а ощущением закрытой двери и собственного выбора уйти. Она могла бы ответить холодно и оборвать тему. Могла бы сделать вид, что намёк неуместен. Могла бы даже наказать леди Винтер взглядом, который та запомнила бы надолго.       Но сегодня она решила иначе.       — Замок велик, — произнесла она спокойно, ставя чашку на стол. — Возможностей больше, чем кажется.       Она сказала это небрежно, как о погоде, и позволила себе мягкую, но крайне обманчивую улыбку. В комнате раздался одобрительный смешок. Кто-то из младших дам кивнул слишком усердно. Леди Винтер удовлетворённо откинулась на спинку.       Реджина не взглянула на Зелену, позволяя той лишь смотреть на себя.       — Главное, — добавила она, чуть помедлив, — чтобы кандидат оказался… настойчивым.       Тишина стала ощутимой. Даже веера замерли. Слова повисли в воздухе, и Реджина знала, что их услышали именно так, как она хотела: не как намёк, а как вызов.       — И всенепременно красивым, — подхватила графиня Эшворт, молодая и восторженная, не уловившая подтекста, но уловившая тон.       Смех стал звонче, но уже не таким уверенным. Несколько дам переглянулись, кто-то прикрыл улыбку веером.       — Разумеется, — подтвердила Реджина, и голос её стал теплее. — Я выбираю лишь лучших.       И только после этого она подняла глаза.       Взгляд был коротким, но точным. В нём не было ревности, не было просьбы — только проверка. Как отзовётся? Засмеётся ли? Напряжётся ли? Сделает вид, что её это не касается?       Зелена не отвернулась. На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то тёмное, почти резкое. Слова Реджины о «лучших» не были пустой игрой для придворных ушей. Они были точными. Отмеренными. И направленными. В них звучало не кокетство — оценка.       На долю секунды Зелену охватила неприятная мысль: а если речь и правда о поиске? Если королева решила, что ей нужен кто-то настойчивее, красивее, терпеливее? Та, кто всю неделю хранила молчание, вдруг заговорила о выборе, и в этом выборе не было места той, кто оставался в тени.       Слова вырвались быстрее, чем она успела их обдумать.       — Настойчивость — редкое качество, — произнесла она наконец, и голос её был тихим, но от этого только острее. — Не каждый способен выдержать её… до конца.       Она позволила себе короткую паузу, и в этой паузе прозвучало больше, чем в самих словах. Намёк на вчерашнюю ночь, на то, кто на самом деле ушёл, а кто остался ждать. Переписывание правил.       Реджина не отвела взгляда. Пальцы её, лежавшие на ручке кресла, чуть сжались — жест, который никто не заметил бы, кроме той, кто смотрел слишком пристально.       Теперь в комнате уже не смеялись. Подтекст ощущался, но не считывался полностью — как запах грозы, когда ещё не видно молнии. Леди Винтер прищурилась, переводя взгляд с королевы на гостью. Младшие дамы замерли, чувствуя, что между этими двумя происходит что-то, чего они не понимают, но что заставляет воздух сгущаться.       Реджина провела подушечками пальцев по краям чашки, позволив себе короткую паузу — ровно настолько, чтобы напряжение стало ощутимым.       — Соглашусь с Вами, — голос стал опасным, вкрадчивым. — Но и добавлю: настойчивость ценна, когда в ней есть достоинство.       Она остановилась, давая словам осесть.       — А не когда её… усиливают для посторонних ушей.       Вот теперь это было открыто.       Никто из дам не понял. Для них это звучало как абстрактная мораль о мужском поведении, о том, что излишняя громкость в ухаживаниях неприлична. Кто-то согласно кивнул, кто-то шепнул соседке, что королева сегодня в ударе.       Но Зелена поняла. Слишком хорошо.       Вчерашняя ночь, её слишком громкий финал, рассчитанный на то, что Реджина услышит и не выдержит — всё это вдруг предстало в новом свете. Она переиграла. И королева не только не поддалась, но и нашла способ сказать об этом при всех, не назвав ни имени, ни факта, но так, что у неё не осталось сомнений.       Реджина продолжила буднично, возвращая разговору видимость светской беседы:       — Я предпочитаю, чтобы меня не убеждали ни громкими словами, ни громкими... звуками.       Она взяла чашку, отпила глоток, поставила обратно. Всё это было так естественно, так по-королевски, что дамы снова начали перешёптываться, смеяться, обсуждать что-то своё.       Но Зелена не слышала их.       Фраза Реджины о громкости ещё висела в воздухе, и дамы, не понимая всей глубины удара, уже готовы были рассмеяться — неловко, не до конца улавливая, где проходит грань между шуткой и чем-то более острым. Леди Винтер приоткрыла веер, графиня Эшворт подалась вперёд, ожидая, что королева сменит тон на более лёгкий.       Но Реджина не сменила. Она сидела неподвижно, глядя на Зелену, и в её взгляде было что-то, отчего смех замер в горле у самых нетерпеливых.       Зелена этот взгляд выдержала.       На мгновение её ресницы дрогнули. Она уловила смысл, точность, холодную расчётливость выпада. И вместо того чтобы вспыхнуть, позволила себе крайне опасную ухмылку. Удар принят, ответ будет.       — Громкость, Ваше Величество, — произнесла она вальяжно, и голос её разлился по комнате, — выбирают не для тех, кто не слышит… а для тех, кто слишком хорошо прислушивается.       В комнате повисла пауза.       Дамы переглянулись. Кто-то нервно коснулся чашки, звякнув фарфором о блюдце. Кто-то прикусил губу, пытаясь понять, как реагировать. Графиня Эшворт замерла с открытым ртом. Леди Винтер медленно сложила веер — жест, означавший, что она наконец уловила: это не светская беседа.       Под кожей Реджины вспыхнуло мгновенное, острое воспоминание: тёмный коридор, закрытая дверь, собственное сердце, бьющееся в горле. Она стояла. Не ушла сразу. Слушала. Позволила себе слушать. И теперь это знание — что её поймали не на слове, а на поступке — кольнуло сильнее любого прямого упрёка.       Зелена не сказала «Вы стояли». Она сказала «Вы слушали». Разница была тонкой, но решающей.       В глазах королевы на долю секунды мелькнуло удивление. Она не ожидала, что удар вернётся так быстро и так точно.       — Прислушиваться — не означает поддаваться, — ответила она ровно, стараясь держать себя в руках.       Это было возвращение к контролю. К власти. К выбору.       Разговор за столом постепенно ожил. Дамы, почувствовав, что напряжение спадает, снова зашуршали юбками, зазвенели чашками. Смех вернулся — чуть громче, чем был до этого, будто всем нужно было убедиться, что ничего значительного не произошло. Но между королевой и гостьей уже случилось нечто куда более весомое, чем легкомысленная болтовня о скуке и кандидатах.       Реджина поднялась первой, завершив встречу едва заметным движением ладони — достаточно коротким, чтобы слуги и дамы поняли: аудиенция окончена. Она не ждала, пока стихнут разговоры, не прощалась с каждой. Просто встала, и присутствующие выстроились вокруг неё, как и подобает при дворе.       Посыпались реверансы, благодарности, обещания «обсудить всё позже». Королева не задерживалась. Она вышла из гостиной с той безупречной осанкой, что всегда возвращала ей ощущение контроля, без лишнего движения, без взгляда назад.       Зелена осталась сидеть на долю секунды дольше.       Ровно настолько, чтобы это не выглядело замешательством, и чтобы ни у кого не возникло ощущения, будто её вытесняют вместе с остальными. Она позволила дамам подняться первыми, обменялась взглядом с леди Винтер — той самой, что задавала опасные вопросы, — и в этом взгляде было достаточно холодной вежливости, чтобы пожилая дама поспешила отвернуться.       Потом Зелена поднялась. Спокойно, без спешки, одёрнула рукав — единственное движение, которое выдавало, что она не так невозмутима, как хочет казаться. Поблагодарив графиню Эшворт за «приятную беседу», улыбнулась кому-то из младших дам — улыбкой, которая ничего не значила, но оставляла приятное впечатление.       И только затем направилась к двери.       Реджина ушла вперёд, и её шаги уже стихли где-то за поворотом. Но Зелена не ускорилась. Она шла медленно, давая себе время переварить случившееся.       Она ударила. Она ответила. Она не проиграла.       Но и не выиграла. Снова.       Пальцы сжались в кулак, прячась в складках юбки. Она шла следом, зная, что королева — впереди, и что расстояние между ними сейчас было больше, чем просто длина коридора. Но это расстояние можно сократить. Нужно только выбрать момент.