Обратный отсчет

      Винты вертолета рвали утренний воздух с надсадным воем, от которого закладывало уши даже сквозь шлемофон. Внизу, на несколько сотен метров, проплывали руины — когда-то здесь был пригород, теперь только остовы зданий, торчащие из земли, как сломанные зубы, большого страшного поверженного зверя. Канцлер смотрел в иллюминатор и не видел ровным счетом ничего. Обычно спокойные руки и контроль над телом сейчас куда-то испарились и указательный палец его левой руки с перстнем Главка Понтийского нервно постукивал по напряженному колену.       — Господин Канцлер, до цели две минуты, если верить сигналу, — голос пилота вернул его в реальность.       Он коротко кивнул, хотя пилот не мог этого видеть, и сжал руку в кулак. За бронестеклом вертолета мелькнули фигуры солдат на земле — оцепление уже было выставлено. Значит, нашли.       Значит, она там.       Вертолет еще не успел коснуться земли, а Октавиан уже отстегнул ремни. Такая спешка была совсем не свойственна главе государства, но Октавиан вовремя вернул контроль своим движениям и, сняв шлемофон, тут же натянул бездушную маску на лицо. Бортмеханик открыл дверцу ровно в тот момент, когда Канцлер уже убрал руку с лица и воздух — сухой, пыльный, с привкусом гари — не успел коснуться кожи лица. Где-то за горизонтом, за этой серой пустошью, мог прятаться титан любого ранга. Мог вынырнуть из-за развалин в любую секунду и наброситься на солдат и на самого Канцлера. А возможно уже видел их и выжидал подходящий момент. Поэтому рисковать было опасно. И капитан Карвер по-прежнему пытался придумать причины, чтобы объяснить самому себе такое рвение главы города отправиться самостоятельно за стену.       — Господин Канцлер, разрешите мне, — командир конвоя возник рядом, перекрывая путь. — Это небезопасно.       Октавиан посмотрел на него. Один взгляд, совершенно не выражавший ни единой эмоции, вдруг оказался красноречивее слов. Сквозь прорези маски голубые глаза отдавали холодом, и командир готов был поклясться, что даже почувствовал его.       Солдат нервно отступил, но мгновенно скрыл свое неодобрение за ролью командующего и крикнул конвою, и без того усилившего вооружение о готовности.       Октавиан спрыгнул на землю и пошел туда, где стояла группа военных, образовав живой щит вокруг чего-то на земле. Часть из них расступилась, чтоб пропустить мужчину в этот импровизированный кокон, а затем вновь сомкнулась за его спиной, отрезав мужчину в маске от разрухи вокруг.       Осталась только Райна. Она лежала среди обломков в неестественной позе.       Серая форма, напоминавшая не то комбинезон, не то костюм для заданий, выглядела не очень надежно, скорее даже не защищала совсем. Куртка была посеревшая от пыли и крови. И без того светлое лицо девушки казалось совершенно бледным, почти прозрачным, с разводами грязи на скулах и молнией раздраженных и лопнувших капилляров на щеках, вперемешку с кровью. Глаза закрыты. Губы чуть приоткрыты, будто она хотела что-то крикнуть, но не успела.       Вокруг — ни следа борьбы. Словно, когда все закончилось, ее просто оставили здесь не то не заметив, не то и вовсе намеренно бросив.       Октавиан опустился на одно колено рядом с ней.       Пальцы коснулись ее шеи — первое что было необходимо проверить — пульс был. Слабый, нитевидный, но был. Он выдохнул — сам не заметил, что почти не дышал до этого момента.       — Жива? — коротко поинтересовался командир и, не дожидаясь ответа, тут же скомандовал куда-то в сторону. — Носилки! Бегом!       Кто-то бросился выполнять приказ, но Октавиан проигнорировав крик, не стал дожидаться помощи и уже подхватывал ее на руки. Легкая. Слишком легкая. Под формой — только кожа да кости, будто она не ела неделями. И кровь. Ее кровь пачкала его форму, впитывалась в ткань, но Октавиан не замечал.       — Господин, разрешите... — спохватился один из солдат, который некоторое время назад бежал за носилками.       — Я сам, — короткий отрезающий ответ.       Он развернулся и понес ее к вертолету. Военные, еще с самого его приказа о желании направиться с ними за стену лично, находившиеся в недоумении, расступались перед ним, как море перед носом корабля, выпуская его из кокона. Кто-то побежал вперед, чтобы открыть дверь в вертолет, который постепенно готовился ко взлету. Кто-то прикрывал спину, едва не сносимый ветром от больших лопастей, вглядывался в горизонт, ища угрозу. Жизнь Канцлера города Ковчег была первым приоритетом для всех. Остальное — по возможности.       Октавиан ничего не видел, кроме ее лица.       Не смотря на все ее изменения от жизни в подобных жестоких условиях, она оставалась такой же.       Такой же, как тогда.       

***

«Время и место неизвестны»

      Тогда — это было словно в другой жизни.              Внутренний двор дворца утопал в зелени. Лоза тянулась по мраморным колоннам, создавая гармоничное сочетание зеленого цвета и цвета слоновой кости. Слегка шершавая поверхность мрамора припорашивалась песком, который поднимал ветер, оттого в определенное время дня двор утопал в приятно теплых, оранжеватых оттенках. Солнце только поднялось, но уже припекало достаточно, чтобы каменные плиты начали отдавать тепло. Где-то журчала вода — тонкая струйка била из небольшого фонтанчика, стекала по гладким камням в маленькое озерцо, по поверхности которого скользили листья кувшинок.       Райна лежала на каменной скамье, облокотившись локтем на один из подлокотников, и, подперев голову костяшками пальцев, смотрела, как вода переливается на солнце. Длинные белые волосы стекали по ее спине и плечам, не утяжеленные замысловатой прической. Она любила простоту. Единственным элементом, который говорил о ее статусе, была золотая корона, напоминающая оливковую ветвь, опоясанную вокруг ее головы, словно нимб, приросший к ее волосам. Легкий пеплос открывал бледные плечи, словно солнце нарочно отказывалось подрумянивать кожу, а ветер играл с тканью, когда пролетал мимо.       Она была королевой.       Его королевой.       Он остановился у входа во двор и замер.       Не потому, что испугался. Потому что понял: именно эту картину он хочет запомнить навсегда. Солнце, вода, зелень и она — беззащитная, расслабленная, не королева, а просто женщина, которая позволяет себе несколько минут покоя.       Райна почувствовала его присутствие раньше, чем услышала шаги. Повернула голову в сторону, чуть приподнялась на локте. Улыбнулась одними уголками губ.       — Долго будешь стоять там, не решаясь войти, Октавиан?       Он шагнул вперед.       — Ждал, пока ты позовешь, моя королева.       — А если бы не позвала?       Он не ответил.       Она тихо рассмеялась и в этом смехе не было ни капли насмешки. Только тепло. Только то, что она позволяла себе исключительно рядом с ним.       — Иди же сюда, Октавиан.       И он подошел. Сел на край скамьи, на свободное место у ее ног. Между ними оставалось достаточно расстояния, чтобы не нарушать приличий, и слишком мало, чтобы делать вид, что ничего не происходит. На тот момент они еще мало проводили времени вместе. Он был ее советником, подчиненным, помогал решать государственные вопросы и смело принимать решения, но за время, которое они проводили на собраниях за дискуссиями, им удавалось обмениваться и простыми будничными фразами. И первое время им хватало этого.       Однако со временем коротких взглядов через стол заседаний стало недостаточно. Оба чувствовали, словно между ними рождается понимание.       Это случилось не вдруг — не было ни удара молнии, ни внезапного прозрения. Просто однажды она поймала себя на том, что ищет его глазами в зале совета раньше, чем открывает рот, чтобы начать говорить. Просто он заметил, что его рука тянется незаметно поправить ей подол гиматия, и ему приходится напоминать себе, что даже это было непозволительным.       Они оба были взрослыми людьми. Оба понимали: то, что между ними растет, не имеет права на существование. Королева и подданный. Правительница и советник. Власть и подчинение.       Но чувствам нет дела до титулов.       Она смотрела на него. Долго. Изучающе. Так, как смотрят на человека, которого уже решили впустить в свою жизнь, но еще не знают, как это сделать.       — Тебе, наверное, такое говорили часто, но ты не такой как все, — сказала она наконец, чтоб завязать разговор, но по ней было видно, что откровения даются ей тяжело.       Оставаясь с ним наедине, если они не обсуждали прошедшее собрание Совета или государственные вопросы, она терялась. Не находила что сказать, поэтому любая попытка казалась Райне очень детской.       — Это комплимент? — ему же она казалась, наоборот, очень живой и искренней.       — Мое наблюдение, — сухо ответила она. Но от одного этого ответа мужчине вдруг показалась приятной сама мысль, что она отметила для себя именно такую его черту.       Он кивнул, принимая. Молчал, давая ей время.       Она отвернулась обратно к фонтану. Вода журчала, ветер шелестел листвой, где-то вдалеке перекликались птицы.       — Мне странно, Октавиан.       Он не задавал вопросов, потому что знал, что она старается подобрать нужные слова. Всегда старалась.       — Я привыкла, что ко мне обращаются по титулу, со мной бывают несогласны. Ждут серьезных решений. — Она повела плечом, будто сбрасывала невидимый груз. — С тобой я забываю, что я королева.       — Это плохо? — наконец спросил мужчина.       — Не знаю. — Она на мгновение задумалась. — Наверное, нет. Просто странно. Странно, что рядом есть кто-то, кому я могу доверять. Доверять и быть полностью уверенной, что этот кто-то всегда будет на моей стороне. Уверена, не каждый правитель обладает такой привилегией…       Октавиан смотрел на воду вместе с ней, на тонкую струйку, что лилась из фонтанчика слабым напором, с журчанием впадала в озерцо и колыхало безуспешно пытающуюся успокоиться гладь воды. Где-то в листве щебетала птица — беззаботно, радостно.       — Я не умею иначе, — сказал он тихо. — Я могу подчиняться приказам. Могу спорить, если вижу ошибку. Но я доверяю твоим решениям, а играть...       — Ты не умеешь. И притворяться.       — Не умею.       Она усмехнулась.       — Это я уже поняла. Но, ты мог бы говорить то, что думаешь на самом деле, спорить, если не согласен со мной. Даже, если бы я хотела услышать от тебя что-то другое… — она подбирала новое слово, но Октавиан посчитал, что она закончила свой монолог, потому спросил:       — Ты поэтому меня терпишь?       — Я поэтому тебя... — Она ответила слишком быстро и осеклась довольно резко, не договорив.       Повисла пауза. Только вода журчала, только ветер перебирал листву.       Он не обернулся к ней, не посмотрел. Дал ей возможность сделать вид, что ничего не было сказано. Однако душу его грели слова, которые прозвучали ее голосом в его голове, заканчивая ее фразу.       Тишина повисла между ними, тяжелая, как летний воздух перед грозой. Он смотрел на нее — на эти светлые волосы, на глаза, в которых плескалось что-то древнее и сильное, на губы, которые только что сказали то, что не должна говорить королева своему подданному.       Но Райна не стала делать вид, что ничего не было сказано.       — Я поэтому тебя выделяю, — закончила она тихо, но твердо, наконец подобрав нужное слово.       Октавиан медленно повернул голову. Встретил ее взгляд.       Она смотрела на него открыто, без тени смущения. Королева, которая привыкла получать то, что хочет. И женщина, которая только начала понимать, чего именно она хочет.       — Ты не боишься, — сказал он. Не вопрос — утверждение.       — Боюсь. — Она улыбнулась одними уголками губ. — Но не тебя. Себя. Своих чувств. Своих решений.       — Решений?       — Ты знаешь, о чем я.       Октавиан знал. Знал так же хорошо, как знал, что завтра снова будет совет, снова споры, снова война и политика. Знал, что между ними никогда не будет просто.       Но здесь и сейчас, в этом дворике, под этим солнцем, рядом с ней — он позволял себе забыть об этом.       — Тогда не принимай решений, — сказал он. — Просто будь.       — Просто быть, — повторила она задумчиво, словно пробовала эти слова на языке. — С тобой? — спросила она уже по-девичьи нежно.       — Со мной, — словно не видя другого исхода, ответил Октавиан на выдохе, а затем улыбнулся тому, как эти слова прозвучали от них обоих. Ему они определенно нравились.       Она помолчала, глядя на воду. А потом чуть заметно кивнула, скорее себе, чем ему.       — Хорошо.

***

«Настоящее. 2249 год. Город Ковчег»

      Октавиан открыл глаза, когда вертолет тряхнуло.       Райна лежала у него на руках, все такая же бледная, все такая же неподвижная. Температура тела заметно снижалась, медлить было нельзя. Вокруг гудели двигатели, переговаривались военные по рации, где-то внизу проплывали крыши города — они уже внутри периметра, уже в безопасности.       Он смотрел на ее лицо и видел ту, другую. Ту, что лежала на каменной скамье под солнцем и говорила: «Просто быть…».       Лопасти вертолета еще не успели перестать вращаться, а Октавиан уже был на ногах. Бортмеханик немедленно открыл дверцу, и он выпрыгнул, ловко балансируя с телом на руках. Волосы ерошил ветер, поднятый винтами, но он не замедлил шага и буквально в считанные секунды уже оказался в здании.       — Немедленно найдите Марию, — голос резанул и отбивался от металлических стенок коридорных лабиринтов военной базы Первого округа, жесткий, не терпящий возражений. — В лабораторию ее!       Адъютант, высунувший голову из одной комнаты, замер на мгновение, встретившись с ним взглядом, и тут же сорвался с места, выкрикивая приказы в рацию.       Октавиан уже шагал в медблок. Ноги несли его сами, память тела знала эти коридоры лучше, чем разум — кратчайший путь через обходные галереи, служебные переходы, где не нужно толкаться с персоналом и ранеными.       Каблуки его обуви стучали по металлическим плитам пола, отдаваясь эхом в пустых переходах. Где-то сбоку мелькнуло удивленное лицо техника, увидевшего Канцлера с телом на руках, но Октавиан не смотрел по сторонам.       Он смотрел только вперед.       И на нее.       Она была легкой. Слишком легкой. Слишком тихой. Ее дыхание почти не чувствовалось, только редкие, едва уловимые толчки грудной клетки о его руки напоминали, что она еще борется.       — Не смей, — сказал он тихо, одними губами, на ходу. — Ты поняла? Не смей.       Она не отвечала. Впервые за много лет своей жизни Октавиан испытывал настоящие дикие эмоции. И даже маска сейчас его не спасала от них.       Впереди наконец показались двери медблока. Солдаты при виде Канцлера вытянулась по струнке, но он прошел мимо, даже не взглянув. Створки разъехались, пропуская его в стерильный коридор, где воздух пах спиртом и перекисью.       Мария уже ждала.       Стояла в дверях лаборатории, скрестив руки на груди, и смотрела на приближающегося Октавиана с тем особенным выражением, которое появлялось у нее только в критических ситуациях — спокойным, собранным, почти отстраненным. Однако, если бы Октавиан был сейчас собран, уловил бы в ее лице плохо скрываемое удивление и вихрь вопросов, которые с трудом держались за зубами, рискуя вот-вот сорваться так не вовремя.       — Кушетка, — коротко бросила она, кивнув вглубь помещения.       Октавиан зашел, нет, влетел своим шагом и в еще два преодолел расстояние всего кабинета, почти бережно опустил Райну на белую поверхность, которая тут же перестала быть чистой. Голова девушки безвольно качнулась, волосы рассыпались по подушке.       — Нашли все-таки! Живая?       Но Канцлер одним взглядом на Марию отрезал дальнейшие вопросы. Доктор уже оказывала первую помощь, колдуя над приборами, цепляя датчики, вглядываясь в показатели. Под пристальным взглядом главы самонареченного государства ее руки слегка дрожали. На мониторе поползла ломаная линия пульса — слишком редкого, слишком слабого и Мария понимала, жизнь Райны сейчас в ее руках и права на ошибку нет.       — Кровопотеря. Сильное истощение. Плюс побочный эффект от инъекции, судя по показателям, она приняла ударную дозу перед заданием. — Мария мельком взглянула на Октавиана, слишком нервно, словно и сама чувствовала вину за случившееся.       — У нее есть шанс? — несмотря на напряжение во всем теле мужчины, ему без труда удавалось сохранять ровность и сталь в голосе. Он поинтересовался почти буднично, и Мария бы поверила, что его совершенно не беспокоит происходящее, если бы он не стоял над ней коршуном в перепачканной форме и взъерошенными от вращающихся лопастей вертолета волосами.       Если бы он вообще тут не стоял.       Мария помолчала секунду, вглядываясь в цифры.       — Есть. Но у нее сильная потеря крови. Открытые раны почти перестали кровоточить, однако организм не успевает справляться с такого масштаб повреждениями. Кровь, подходящая по резусу есть, но во всем медблоке с такой же высокой концентрацией на руно найти будет сложно. Ей может понадобиться донор.       Октавиан молчал, смотря на Марию в упор, уже зная, что скажет ей.       — К тому же, — Мария замялась, — у неё первая отрицательная. Универсальный реципиент, но найти донора с таким же высоким уровнем пробуждения...       — Я подхожу.       Мария замерла. Подняла на него глаза — впервые за всё время по-настоящему удивлённо. Пока она произносила эти слова, ее мозг уже начинал просчитывать варианты, и первым из них было рискнуть обратиться к самому Канцлеру. Но непосредственное переливание — всегда риск. Несовместимость, отторжение, смерть. Нужна хотя бы биологическая проба, а времени нет. И оба это понимали.       — Откуда вы знаете?       — Знаю, — уверенность в голосе Октавиана заставила Марию задуматься.       Знает, еще с того самого момента, когда ее дело попало ему в руки, как кандидата с хорошей реакцией на первые разработки инъекции. И он почему-то запомнил. Что-то подсказывало, что эта информация ему еще пригодится.       Пауза повисла в воздухе, тяжелая, как свинец. Мария смотрела на него изучающе, будто видела впервые, а времени оставалось все меньше. В подтверждение этого приборы запищали настойчивее.       Октавиан уже отстегивал пуговицы на манжете, закатывал рукав. Движения спокойные, выверенные, без тени сомнения. Мария кивнула — скорее себе, чем ему. Его действия стали толчком и к ее. Она развернулась к шкафу, придвинула вторую кушетку вплотную, чтобы трубка легла без натяжения. Иглы, системы, жгут.       — Ложитесь.       Октавиан без колебаний лег. Повернул голову и посмотрел на Райну. Она лежала рядом, на расстоянии вытянутой руки. Еще немного и он мог бы переплести их пальцы вместе. Сжать крепко, ободряюще. И сказать "Просто будь".       Мария возилась с катетерами, обрабатывала кожу, что-то говорила — он не слышал. Смотрел на ее лицо, на эти белые волосы, на бледные губы.       Вспоминал.       «Просто быть?» — спросила она.       «Со мной», — ответил он.       И тогда она кивнула.       Тогда они оба еще не знали, что просто быть — это роскошь, которая непозволительна в их положении, ни тогда, ни сейчас.       — Сожмите руку в кулак. Начинаю, — голос Марии вырвал его из воспоминаний.       Он даже не заметил, как плечо перетянул жгут, как рука начала неметь. Только холодок антисептика, потом укол иглы — привычно, почти незаметно.       По трубке побежала тёмная, живая кровь.       Из руки Райны уже торчала игла — Мария поставила ее заранее и из неё сочилась пара капель, подтверждая, что вена взята. Кровь Октавиана дошла до противоположного конца замысловатой системы в небольшой резервуар, от которого шло еще несколько тонких трубок системы. Мария на мгновение замерла, проверяя, нет ли пузырьков, и соединила трубку с иглой девушки.       Отрицательной реакции нет. Резус подошёл. Группа — идеально.       Октавиан смотрел на тонкую красную нить, соединяющую их, и позволил себе выдохнуть. Хотя бы на время процедуры можно не сжимать зубы.       В лаборатории вдруг стало слишком тихо. Тишину нарушал только ритмичный писк на датчиках. Веки мужчины тяжелели, словно намеренно звали в сон.       Глаза закрывались медленно, темнота обволакивала, утягивала в глубину. Мария молчала, следила за приборами. Тишина лаборатории погружала его в сон, и он не сопротивлялся.

***

«Время и место неизвестны»

      Стоило ему погрузиться в сон в лаборатории, как его глаза распахиваются вновь и тяжелый взгляд мгновенно выхватывает смену обстановки. Октавиан все понял: снова.       Он стоял в проёме арочного прохода, там же, где стоял сотни раз в одном и том же сне, повторяющемся почти каждую ночь.       Впереди — внутренний двор. Фонтан журчит, вода стекает по гладким камням, все в том же маленьком озерце колышутся те же кувшинки. Трава у камней чуть шевелится от ветра. И тишина — та особенная, утренняя, когда город ещё не проснулся, а солнце уже ласкает землю.       Она сидела на той же скамье.       Как всегда спиной к выходу, к нему, чуть склонив голову, уперев ее на руку, смотрела на воду, словно дремала. Белые волосы рассыпались по плечам, спускались ниже лопаток, касались камня. Лёгкий пеплос — слишком лёгкий, слишком откровенный для чужих глаз, ее привычное ночное одеяние, в котором она всегда встречала раннее утро, как сейчас — открывал плечи, спускался мягкими складками, не скрывая, а подчёркивая каждый изгиб ее тела.       Мужчина смотрел на нее и чувствовал знакомую тяжесть в груди.       Он знал этот день. Знал, чем все закончится, но все равно сердце сжималось в груди как в первый раз.       Он шагнул вперед с пониманием, что и в этот раз ему не избежать этого сна. Трава приятно пружинила под сандалиями, а солнце, которое в этой части двора не перекрывалось высокими стенами дворца, тут же укрыло теплом мужские плечи. Однако, ненадолго – Октавиан сделал еще несколько шагов и почти бесшумно оказался позади Райны.       Она сидела, то ли не слыша его приближения, то ли делая вид, что не заметила.       — Октавиан? Я думала, ты не придешь, — выходя из раздумий, она бросила за спину, слегка повернув голову.       Мужчина присел на скамью как обычно у ее ног, почти на самый край. Несмотря на то, что их отношения приобретали более приватный характер, он старался не нарушать ее границ, когда они имели риск быть застуканными.       — Пришел, — односложно сказал он, больше даже не для ответа, а чтоб подтвердить свое присутствие, а затем спросил, — Сколько ты уже тут сидишь?       Он знал, что она дальше скажет:       — Не знаю, не считала.       — Не утомилась?       И снова: «нет»       — Нет.       Разговор не складывался. И Октавиан чувствовал это. Потому молчал. Повернулся в ту же сторону, что и она и уставился на тот же фонтан, словно в слабо текущей из отверстия в каменной стене воде были ответы на тревожащие его вопросы.       Но ручей упрямо молчал и журчал.       — Ты какой-то не такой, — сказала она тихо. — Тяжелый.       Он не ответил, по-прежнему смотря на воду, словно та хотя бы в этот раз поможет ему.       — Что случилось? — спросила она, уже более заинтересованная в его молчании.       И чтоб дать ей понять, что он ее слышит, в качестве ответа мужчина просто повернул голову в ее сторону и встретил обеспокоенный взгляд.       Он видел его сотни раз в одном и том же сюжете, в одном и том же сне. Выдержал его и в этот.       Вот сейчас она позовет его по имени.       — Октавиан…       Она умела произносить его имя так, что оно звучало не как обращение правительницы к подчиненному, а как вопрос. Как просьба.       Как мольба, которая теряет свою надежду, упираясь в глухую стенку.       И тогда он заговорил.       — Я подготовил армию, — уже вызубренная реплика, и словно отработанная до идеального исполнения ее реакция.       Райна собралась и выпрямилась, заняв более подобающее положение, чувствуя, как разговор плавно перетекает в решение публичных вопросов.       — А это значит, — продолжал он, — что медлить больше нельзя. Мы приняли решение наступать первыми, и я взял на себя ответственность подготовить и повести армию за стену, — последнюю фразу он сказал чуть громче, чтоб вселить в слова больше уверенности, — Все готово.       Она молчала ровно столько, сколько нужно, чтобы он успел подумать: "Сейчас скажет что-то другое. В этот раз будет по-другому".       Но она сказала:       — Когда?       — Завтра. На рассвете.       Райна кивнула. Спокойно. Сдержанно. Так, как и подобает королеве, которая отправляет войско на войну. В ее голове, как могло показаться, просчитывается план: собрать столицу на площади, прочитать торжественную речь, благословить…       Но женское сердце на самом деле охватывала тревога. Впервые осознание от обреченности их союза еще с самого начала поглотило ее на некоторое время.       А Октавиан знал этот кивок, и трактовал по-своему. Видел его сотню раз — одно и то же. Она не покажет.       Никогда не показывала.       — Ты проверил все? Припасы, оружие.       — Да.       — Люди готовы?       — Ждут приказ.       Она посмотрела на воду, а он смотрел на нее. ***       Утро следующего дня встретит город золотом и медью, которое украшало главную площадь в начищенных доспехах юных солдат. Солнце только поднявшись над стенами, уже зальет светом каждую колонну, раздробится в щитах и шлемах, скользнет по древкам копий, утыкающихся в сам небосвод.       Тысячи воинов замрут идеальными рядами — от центральной трибуны до самых ворот.       Воздух над площадью будет дрожать от напряжения.              Райна встанет на возвышение, глядя на это море стали и мускулов. Сильные, подготовленные, атлетичные юноши — цвет армии, гордость государства. Их шлемы заблестят так ровно, что покажется — у них одно лицо на всех.       Но за каждым из этих шлемов была и будет семья. Матери, отцы, жены, дети. Люди, которые сегодня будут смотреть на ворота и ждать.       Райна сожмет пальцы в кулак, спрятанный в складках одежд.       И увидит его сразу.       Октавиан будет стоять впереди войска — отдельно, чуть в стороне от первых рядов. Красный плащ тяжело будет лежать на его плечах, спадать с одного, открывая доспех. Ей вдруг подумается: как ему идет красный. И тут же: нет, совсем не идет. Слишком ярко. Слишком заметно. Слишком похоже на мишень.       Она заставит себя отвести взгляд.       — Войско готово, — раздастся слева.       Она кивнет. Сделает еще шаг вперед, к краю трибуны.       Тишина упадет на площадь мгновенно. Даже ветер, кажется, замрет, готовый слушать.       Райна посмотрит на них — на этих мужчин, которые пойдут умирать за ее решение. За войну, которую она одобрила. За страх, который она разделила с ним в том дворе, у фонтана.       — Сегодня, — голос ее зазвучит ровно, без дрожи, — вы выходите за стены, чтобы защитить свое будущее внутри. Не просто город. Не просто землю. — Она сделает паузу. — Вы защищаете свои семьи. Тех, кто останется здесь и будет ждать. Каждую ночь. Каждый рассвет. Каждый удар сердца.       Она будет скользит взглядом по ним, но видеть будет только один красный плащ.       — Возвращайтесь. — Голос чуть дрогнет, но никто не заметит. — Это единственный приказ, который я оставляю за собой.       Она замолчит.       И тогда он выйдет вперед.       Октавиан ступит к трибуне четким, военным шагом. Доспех заблестит, плащ начнет развеваться за спиной, лицо будет бесстрастным и непроницаемым. Он подойдет к самой ступени, остановится, замрет на мгновение.       И опустится на одно колено. Идеально. Медленно. Тяжело. Словно Атлант, на которого впервые за тысячелетия начнет давить его груз.       Опустит голову, склонившись перед ней. Жест подчинения, жест верности, жест, который увидят тысячи людей.       Райна посмотрит на его макушку, на эти светлые волосы, в которые зарывалась ногтями в бессонные ночи наедине с ним, на широкие плечи, за которые цеплялась в порыве страсти, на руку, которая за дверьми ее комнаты касалась ее талии и в порывах страсти прижимала к горячему мужскому телу, сейчас лежащую на его колене. И почувствует, как внутри что-то рвется.       Она протянет руку, и в скупом жесте коснется его плеча — едва-едва, кончиками пальцев, словно благословляя.       — Встань, — скажет она громко, чтобы слышали все, а затем шепотом произнесет так, чтоб слышал только он один. — Ты не должен склоняться передо мной. Ты идешь защищать нас. Это мы должны склоняться перед тобой.       И вот он только поднимает голову.       И видит...       Одна скупая слеза.       Она никогда не плакала перед ним, ни в одном из повторений этого злосчастного сна, но сейчас тонкая дорожка, сбегающая по щеке, так предательски пошатывает его уверенность. Ее лицо остается спокойным, губы сжаты, взгляд тверд. Но по щеке течет слеза.       Ранее, вставая перед ней в этом сне на одно колено, он знал, что Райна никогда не плакала. Он бы такое запомнил!       Октавиан не думает. Просто протягивает руку, касается ладонью ее щеки — осторожно, будто боится обжечься — и стирает слезу. Большим пальцем, медленно, бережно. Непозволительно близко.       Она смотрит на него. Губы шевелятся в одной лишь фразе.       — Пожалуйста. Вернись живым.       Он закрывает глаза на мгновение. Опускает руку, ничего не ответив.       Разворачивается к войску.       И идет.       К воротам, где уже ждал конь — обычный, не колесница. Он выбрал сам. Решил, что хочет первым сделать шаг за ворота, возлагая на свои плечи долг и ответственность за каждую душу, не каждой из которых получится выжить. Однако, он продолжит идти.       Конь всхрапнет, когда он вскочит в седло. Красный плащ взметнется и опадет. Октавиан тронет поводья. Конь шагнет вперед, приведя в движение все войско.       Воины зашевелятся, доспехи ритмично зазвенят, народ двинется в путь. Тысячи ног ударят в землю одновременно, тысячи копий качнутся в такт. Они пойдут за ним.       А мужчина больше не обернется.       Райна будет смотреть, как красный плащ становится меньше, удаляется, сливается с морем стали и бронзы. Как он проходит ворота. Как створки начинают закрываться за последним рядом.       Ветер донесет пыль, запах пота и металла, и еще что-то — едва уловимый запах моря, который она чувствовала в своей комнате в особые минуты тишины посреди ночи.       Он уйдет.       Она останется стоять на трибуне, глядя на закрывшиеся ворота, и будет чувствовать на щеке тепло его ладони.

***

«Настоящее. 2249 год. Город Ковчег»

      Он проснулся от ощущения вынутой из вены иглы. Слишком легко, словно и не спал вовсе.       Размял кисть, затекшую за время неподвижного лежания. Мария молчала, сворачивала систему, помечала что-то в журнале. Лабораторный свет гудел ровно, безжалостно.       — Ваша кровь ей поможет, можете быть уверены, — сказала Мария, не оборачиваясь. — Не столько объемом, сколько концентрацией руна. У нее высокий уровень, у вас — выше. Это запустит регенерацию.       — Прогноз?       — Хороший. Будет жить. Показатели уже приходят в норму.       Он кивнул. Поправил камзол, застегнул верхнюю пуговицу. Маска легла на лицо ровно, плотно, как ложилась всегда. Дежурный обмен репликами, однако, если бы ни маска, Мария возможно с легкостью раскусила бы смягченный, едва обеспокоенный тон в его голосе.       Канцлер уже развернулся к двери и почти покинул помещение, однако, остановился.       Обернулся, всего на секунду.       Райна лежала на кушетке уже не под угрозой смерти, но и без того бледная кожа, выдавала ее состояние.       Канцлеру подумалось, если она видит тот же сон, то уже наверняка узнала, чем он закончится.       Он не обещал ей вернуться. Ни сотни раз до, ни сейчас. Потому что знал.       Знал, что поступил бы так снова, и поступит еще в сотне снов после. Он разменял свою жизнь на сотни юношей, пошедших за ним. Разменял бы свою жизнь на город, на будущее, в котором она будет править уже без него.       Дверь за мужчиной закрылась бесшумно, оторвав его от маленькой борьбы его маленькой королевы со своим прошлым.       Ведь уже завтра его тело внесут в город под торжественно-траурную песнь, которая поплывет над стенами, над площадью, над народом, и достигнет ушей Королевы.       Его положат к ее ногам. Мертвым.       Она услышит от выживших о его доблести и самопожертвовании, о его силе, почти божественной, о том, как он держал строй и был незаменимым командиром, о том, что угроза миновала с минимумом потерь благодаря его жертве, но она не сможет вникнуть ни в одно слово.       И этот надоедливый, такой ненавистный красный плащ, уходящий к воротам, она будет видеть каждый раз, когда будет закрывать глаза, и смотреть на те самые ворота с балкона своей комнаты.       И каждую ночь ждать, что Октавиан войдет на своем коне в город живым, с победой, поднимет руку и, увидев ее, помашет...       Но теперь она будет править одна.