привычка ждать тебя онлайн

за двадцать дней илья узнал о шейне слишком много для человека, которого никогда не видел вживую. не что-то огромное. не любимый цвет, хотя шейн однажды минут пять доказывал, что «зелёный недооценен!» и что илья просто не понимает сложность его вкуса. не любимую песню, потому что шейн прислал сразу девять, а потом написал, что не может выбрать одну, потому что это было преступлением против искусств и даже не то, что элли рисовала животных с таким количеством глаз, будто знала о мире что-то лишнее. илья узнал другое. что шейн писал быстрее, когда волновался, что он начинал шутить ещё глупее, если не знал, как спросить о чём-то серьёзном, что перед сном он иногда присылал снег за окном, хотя фотографии почти всегда получались одинаковыми: тёмное стекло, одинокий фонарь, стоящий в его дворе, белые точки в воздухе и кусок пальца сбоку, потому что шейн, видимо, не умел нормально держать телефон. а ещё илья узнал, что шейн говорил «окей» в совершенно разных ситуациях и смыслах. иногда это было обычное согласие, иногда – «я понял, но не буду давить», а иногда – «мне не нравится то, что ты сейчас сказал, но я не хочу спорить, потому что ты устал». последнее илья ненавидел сильнее всего, не потому что шейн был неправ, а наоборот, и это раздражало почти до дрожи в коленках. он лежал на кровати, уткнувшись затылком в стену, и смотрел в телефон, пока экран не погас от бездействия. в комнате было темно, только полоска света из коридора падала на пол через щель под дверью. отец говорил по телефону на кухне: не громко, но достаточно, чтобы илья слышал отдельные слова и интонации: деловые, короткие, будто даже дома он всё равно продолжал кем-то руководить. на столе лежала тетрадь по английскому, рядом – распечатка от репетитора с заданием: расскажи о человеке, который помог тебе. илья смотрел на эту фразу весь вечер. это было глупое задание. слишком простое, чтобы злиться, но личное, чтобы сделать его нормально. человек, который помог тебе. можно было написать про тренера; это был лучший и безопасный вариант из всех. хоккей, дисциплина, его старание и прогресс в спорте. отец бы не придрался, если бы услышал, а репетитор бы улыбнулась своей доброй улыбкой и сказала бы, что это очень хорошо, илья, только попробуй говорить немного медленнее и сосредоточься на произношении. можно было написать про отца и это было бы забавно, если бы не было так противно, потому что отец помогал ему только в одном: понимать, что человек может быть рядом каждый день и всё равно оставаться тем, к кому нельзя прийти и обратиться. а ещё теперь можно было написать про шейна, и именно поэтому илья уже сорок минут ничего не писал. телефон завибрировал в руке, и он вздрогнул так резко, будто его поймали за чем-то запрещённым. экран загорелся мягким светом, высвечивая имя, которое за последние дни стало появляться слишком часто и слишком вовремя. шейн: alive? илья несколько секунд смотрел на сообщение, потом перевернулся на бок, подтянул колени ближе к себе и набрал ответ одной рукой. илья: unfortunately ответ пришёл почти сразу, как будто шейн сидел с телефоном в руках и ждал. шейн: wow. dramatic russian entered the chat илья: shut up шейн: alive and rude. good status илья посмотрел на сообщения и против воли усмехнулся. это было тоже неприятно. не усмешка сама по себе, а то, как легко что-то внутри откликалось, будто в нём была какая-то часть, которую ещё не успели научить держаться стойко и непоколебимо, и шейн каким-то образом нашёл именно её, дергая за ниточки. раньше телефон был просто телефоном, а теперь в нём жил человек, из плоти и крови, настоящий, который умел спасти настроение одной брошенной фразой. это было сложно уложить в голове, но ещё сложнее оказалось признаться самому себе в том, что в мире и правда появился тот, которому было не все равно. илья: homework шейн: school? илья: tutor шейн: ah. favorite student is suffering илья сразу нахмурился, хотя на самом деле раздражение было не таким настоящим, как ему хотелось бы. илья: don’t шейн: sorry. respected student is suffering. what’s the task? розанов снова посмотрел на листок. фраза на английском выглядела так невинно, будто не пыталась сейчас испортить ему весь вечер. он потянулся за распечаткой, провёл пальцем по верхней строчке, словно от этого задание могло стать менее личным, и только потом ответил. илья: tell about the person who helped me шейн не написал сразу. сначала прошло пять секунд, потом десять. потом сверху появился маленький значок, что шейн печатает, исчез, появился снова и пропал ещё раз. илья почувствовал странное удовлетворение, разливающееся по всему телу. значит, не только он умел зависать над пустой строкой как идиот. шейн: you can tell about the coach. or tutor илья: yes снова пауза. короткая, но заметная. илья уже заранее понял, что шейн напишет что-то такое, от чего захочется заблокировать телефон и бросить его в стену. шейн: or about me илья перестал дышать на секунду. это было просто сообщение. несколько букв, если считать по смыслу. ничего страшного. шейн, скорее всего, написал это невзначай, почти шутя, чтобы илья мог так же легко отступить. в этом была его раздражающая привычка: он часто оставлял открытую дверь, но никогда не вставал на пороге так, чтобы мешать её закрыть. илья: too much ego шейн: correct. my ego needs academic recognition илья: no шейн: cruel илья прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться чересчур заметно. это тоже стало новым: сдерживать выражение лица в собственной комнате, потому что сам факт улыбки казался чем-то, что родители могли увидеть даже через стену, хоть это и было откровенным бредом. на кухне отец закончил разговор; илья понял это по звуку от ножек стула, которые противно скрипнули по полу, поэтому он тут же перевернул телефон экраном вниз, на одеяло. тишина вокруг стала ощутимее. она не была полной — в квартире всё ещё громко гудел холодильник, где-то у соседей работал телевизор, за окном проехала машина, — но каждый звук вдруг стал отдельным и слишком громким. шаги отца приблизились к коридору, остановились где-то у двери ванной, потом двинулись дальше. дверь в комнату не открылась. отец прошёл мимо, но илья выдохнул только тогда, когда услышал, как в спальне родителей щёлкнул выключатель. это было смешно, наверное. семнадцать лет, почти взрослый человек, хоккеист, способный выдержать удар в борт и не показать, что больно, но он всё ещё замирал от обычных шагов в коридоре, потому что телефон лежал слишком близко, экран мог загореться слишком ярко, а имя шейна было ярким пятном даже без фамилии. он снова взял телефон, жмурясь от света, ударившего в глаза. шейн: you disappeared илья: father шейн: okay илья знал это «окей». не обычное, а то, в которое канадец каким-то образом умудрялся вкладывать все свое волнение за другого человека. илья: don’t do this шейн: what? илья: okay like sad dog шейн: first of all, rude илья: second? шейн: second, ellie says i’m a golden retriever, so technically you’re not wrong илья тихо фыркнул и тут же замер, прислушиваясь к квартире. вроде как ничего не изменилось, коридор оставался пустым, а, значит, он был в безопасности. он хотел написать что-нибудь ещё, но дверь в комнату всё-таки открылась, резко и неожиданно, потому что розанов-младший даже не успел услышать момент, когда отец вышел из своей спальни и подошел вплотную к его комнате. отец стоял в проёме, уже в домашней футболке, с телефоном в одной руке и стаканом воды в другой. взгляд у него был уставший и напряженный, хотя, если честно, у него почти и никогда не было другого взгляда, даже если он был в приподнятом настроении. — опять телефон? илья заблокировал экран. слишком быстро. он понял это по тому, как отец посмотрел на его руку. взгляд задержался на телефоне всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы внутри всё неприятно сжалось. — я делаю английский. — английский делают в тетради, — отец кивнул на стол. — а не лёжа в телефоне. илья сел, чувствуя, как одеяло соскальзывает с колен. в комнате сразу стало холоднее, хотя окно было закрыто. — там задание. — какое? вопрос был обычный. или мог быть обычным, но у григория любые вопросы почти всегда звучали как проверка. илья протянул руку к листку на столе и взял его, стараясь не смотреть на телефон. экран был тёмным, но всё равно казалось, что он сейчас загорится и выдаст его полностью, вместе со всеми сообщениями, снегом, шутками, голосовыми и тем странным теплом, которое появлялось под рёбрами каждый раз, когда шейн писал первым. — рассказать про человека, который помогает. отец коротко усмехнулся. — про тренера пиши. илья поднял взгляд. — я сам знаю. — если бы знал, уже написал бы. это не было криком. отец вообще редко кричал. в этом была отдельная несправедливость: когда человек кричит, хотя бы можно сказать себе, что он неправ, потому что сорвался, когда он говорит спокойно, каждое слово кажется почти разумным, заслуженным. — напишу, — сказал илья. отец посмотрел на него ещё пару секунд. потом сделал маленький глоток воды и будто окончательно решил, что разговор можно закончить, хотя илья уже чувствовал, что, на самом деле, он ничего не закончил, просто отложил до какого-то следующего момента. — завтра тренировка с утра? — да. — тогда спать. и телефон убери, ты опять много в нём сидишь. не надо было тебе его возвращать. илья кивнул, но отец все равно не ушёл сразу. взгляд его скользнул по столу, по тетради, по открытому учебнику, потом снова вернулся к телефону на одеяле. — с кем переписываешься? вопрос ударил в грудь настолько резко, что илья почти не сразу понял, как ответить. — с языковым партнёром. — с тем канадцем? илья заставил себя пожать плечами, практически спокойно, словно ему было все равно на то, с кем он переписывается. это же было просто для улучшения результатов в английском, ничего особенного. — да. — имя как? почему-то именно это оказалось самым неприятным. пока шейн был просто «канадцем», он ещё мог оставаться частью задания, полезной вещью, человеком без лица, без голоса, без этого своего раздражающего «окей», которое илья уже умел различать лучше, чем некоторые английские времена. а имя делало его настоящим, реальным и практически осязаемым. — шейн. отец кивнул, будто записал это куда-то внутри. — полезно, если для английского, только не превращай это в ерунду. илья не спросил, что именно отец имеет в виду, потому что понял и без объяснений. или потому что испугался, что понял все достаточно быстро, практически с первой секунды. дверь закрылась с громким хлопком, выводя его из мыслей. илья сидел неподвижно ещё несколько секунд, смотря на место, где только что стоял отец, а потом удручено выдохнул и провёл ладонью по лицу. телефон снова завибрировал. шейн: should i worry? илья долго смотрел на это сообщение. да, хотелось написать ему. наверное. немного. сильно. я не знаю. илья: no, sad dog шейн: i’ll accept this as proof of life илья выключил телефон и положил его под подушку, хотя это было бесполезно. шейн всё равно остался в комнате. не физически, конечно, просто навязчивой мыслью в голове. утро началось с холода, который пробирался под куртку даже через шарф. илья сидел в раздевалке на скамейке, затягивая шнурок на коньке сильнее, чем нужно. пальцы слегка онемели от мороза на улице, и это раздражало. всё раздражало: скрип лавки под ним, запах пота, чужой смех из раздевалки, собственная сонливость и то, что он проснулся раньше будильника, потому что во сне ему почему-то приснился сон про его жизнь в канаде и про шейна. и просыпаться было больно, неприятно и одиноко, потому что в реальности его ждал лишь пустой дом, записка от родителей на столе и утренняя тренировка в ненавистном месте. — розанов, ты уснул? — голос артёма прозвучал рядом. — у тебя шнурок сейчас лопнет от того, как ты его тянешь. илья отпустил несчастный атрибут конька и бросил на него взгляд. — следишь за мной? — нет, ты просто выглядишь тупо. артём усмехнулся и сел напротив, начиная натягивать налокотник. он был из тех людей, которые постоянно разговаривали, никогда не затыкаясь и не давая время продохнуть. в обычные дни это почти не мешало, но сегодня мешало всё. из душевой вышли двое парней, споря о какой-то игре. один из них, кирилл, бросил полотенце на лавку и засмеялся слишком громко, так, что резануло по ушам. — да он не играет, он катается как девочка. — девочки сейчас иногда лучше тебя катаются, — сказал кто-то из угла. — очень смешно. ты понял, о чём я. илья поднял голову, незаметно оглядывая раздевалку. разговор был не про него, даже не рядом с ним. типичные глупые мужские разговоры, которым обычно никто не придавал значения. слово «девочка» здесь всегда звучало как приговор, слабость, что-то, чем можно ткнуть человека в грудь и унизить. илья слышал такое тысячу раз; от игроков, от тренеров, от отцов на трибунах, а иногда даже от себя, но не потому что действительно думал в таком ключе, а потому что так было принято, и слова в раздевалке часто вылетали раньше мыслей. но сегодня почему-то стало неприятно, до такой степени, что у ильи закололо где-то в боку и он поморщился, вынуждено возвращая внимание к сокомандникам, чтобы отвлечься. — слышали про того чувака из молодёжки? — кирилл продолжил, понизив голос так, чтобы его всё равно услышали. — которого выгнали, но все сделали вид, что он типа сам ушёл. — почему? — да там история мутная. говорят, он с парнем встречался. несколько человек начали улюлюкать и кривить лицо в отвращении. не все, илья заметил это автоматически. артём, например, просто нахмурился и продолжил возиться с экипировкой, но и не сказал ничего. никто не сказал. и илья тоже. он смотрел на свои перчатки, лежащие рядом на лавке, и чувствовал, как тело становится слишком тяжёлым. смех вокруг не был громким, не злым даже. скорее привычным, как будто все заранее знали, где нужно засмеяться, чтобы не оказаться по другую сторону. — ну, каждому своё, — сказал кто-то с фальшивой мудростью. — ага, только не в команде, — ответил кирилл. — представляешь такого в раздевалке? ну нафиг. снова смех. илья резко встал, прервав разговор в раздевалке, и прокашлялся, направляясь к двери. — ты куда? — спросил артём. — за водой схожу. в горле першит. он вышел в коридор, не дожидаясь ответа. там было заметно тише; пахло пирожками из местной столовой, раскаленным металлом после заточки коньков в одном из помещений и кофе из автомата. обычный запах спорткомплекса, в котором он провел почти всю сознательную жизнь. раньше он успокаивал, потому что означал понятные правила: выйти, играть, терпеть, не ошибаться. сейчас правила казались кривыми, какими-то другими, невидимыми и жестокими, по которым нужно было заранее знать, кто имеет право быть нормальным, а кто нет. илья достал телефон. в канаде была ночь или очень раннее утро. он всё ещё путался, хотя шейн уже несколько раз присылал ему таблицу с разницей во времени, сделанную в заметках настолько уродливо, что илья сохранил её просто чтобы иногда посмеиваться. в чате последнее сообщение висело от шейна, которое тот отправил, когда сам илья уже спал. шейн: don’t write about the coach if you don't like it. write about a fictional character. for example, about a brave canadian hero шейн: okay no. he sounds too attractive. dangerous for education илья смотрел на сообщения и вдруг почувствовал такое сильное желание ответить, что стало почти страшно. не просто ответить. рассказать, что в раздевалке опять смеялись, что он не знает, почему это его задело, что он не сделал ничего, потому что боялся за себя. и что если бы кто-то сказал имя шейна в этом смехе, он, наверное, всё равно не знал бы, что сделать. эта безысходность чувствовалась хуже всего. но в итоге он отправил только глупое: «храбрый канадский герой спит?» и тихо усмехнулся, потому что хоть кто-то из них был храбрым. ответа не поступило и это было логично. ожидаемо. илья убрал телефон, пошёл обратно и сыграл на тренировке так, будто хотел оставить на льду всё, о чем не мог признаться вслух. к концу тренировки в груди стало пусто, а уже к вечеру тело неприятно ныло, но физическая боль помогала справиться с внутренней, так что розанов не жаловался. дома пахло гречкой и жареным луком. отец был в хорошем настроении, потому что тренер после тренировки сказал ему что-то хорошее и похвалил сына, и от этого атмосфера в квартире временно стала легче, но илья не доверял таким моментам. они были как тонкий лёд весной: вроде держит, но только пока не наступишь слишком сильно. — сегодня хорошо себя показал, — сказал отец за ужином. илья кивнул, лениво ковыряя гречку вилкой в тарелке. — тренер сказал, что скорость лучше. — угу. — вот когда не отвлекаешься, сразу результат. вилка остановилась на полпути. мать, сидевшая рядом, ничего не сказала. она почти всегда ничего не говорила, когда отец начинал говорить таким тоном. илья не знал, делает ли она это потому, что согласна, или потому, что тоже устала от всего, что происходило в семье. в детстве он иногда злился на неё за это, но сейчас злости уже не было, внутри осталось лишь пустое место. зияющая дыра. — я не отвлекался, — сказал он. — я вижу телефон постоянно. — я делаю английский. — английский не требует улыбаться в экран. илья медленно опустил взгляд вниз, чувствуя, что воздух стал в разы тяжелее. отец посмотрел на него внимательно, и илья так сильно ненавидел это показушное спокойствие, потому что в нём всегда ощущалось больше угрозы, чем если бы на него просто наконец прикрикнули. — что? — спросил илья. — ничего. просто странно. — что странно? — что какой-то мальчик из канады за неделю стал важнее сна. мать подняла глаза от тарелки. илья почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. — он не важнее сна. — илья. одного имени хватило, чтобы спор стал бессмысленным. в их доме у имени было несколько значений. иногда оно означало «иди сюда». иногда — «ты разочаровал». сейчас означало «не заставляй меня продолжать при матери». илья молча отодвинул тарелку, не желая продолжать разговор, кинул едва слышное: «спасибо» и ушел к себе. в комнате он закрыл дверь и впервые повернул замок, не сразу понимая, что сделал. замок отозвался тихим, почти незаметным щелчком. илья завис, ладонью всё ещё держась за ручку. сердце в груди стучало так, будто он только что сделал что-то очень смелое или очень глупое. скорее второе. снаружи никто не подошёл и не постучал. он отошёл от двери и сел на пол рядом с кроватью, потому что забираться на неё не было уже никаких сил. телефон лежал в кармане, нагретый и держащийся на несчастных двадцати процентах зарядки. сообщение от шейна пришло три минуты назад. шейн: awake and still hero шейн: you okay? илья посмотрел на запертую дверь, а потом снова на телефон, думая над тем, что ответить. илья: typical father шейн: do you want a call? илья: no это было неправдой. шейн: okay илья уже почти увидел его лицо перед собой. не потому что видел его на видео – они всё ещё не созванивались с камерой, илья каждый раз находил причину отказаться, хотя причины становились всё хуже и смешнее с каждым разом. он просто представил: шейн, скорее всего, сидит на кровати, щурится от света экрана, волосы после сна торчат в разные стороны, а сам он кусает губу, пытаясь придумать что же такого написать, чтобы не выглядеть так, словно он пытается надавить. илья: maybe yes и после этого илья сам нажал на звонок, не дожидаясь ответ. шейн ответил почти сразу. экран показывал только имя и длительность вызова, но этого хватило, чтобы комната перестала чувствоваться холодной и одинокой. — hi, — сказал шейн. голос у него был хриплый после сна. илья закрыл глаза и прислонился затылком к краю кровати. в горле стоял неприятный ком, который не получалось ни проглотить, ни превратить в слова. — you sound tired. — not anymore. i’m a brave canadian hero. i don't get tired. — stupid hero. илья почти улыбнулся, но смог сдержаться. он сидел на полу, сверлил взглядом запертую дверь и слишком хорошо чувствовал, что замок между ним и коридором был тонкой, едва видимой защитой. одним поворотом ручки её не сломать, но одним приказом по ту сторону двери — вполне. — what happened? — спросил шейн. потом быстро добавил: — only if you want. илья провёл пальцем по краю потрепанного чехла. говорить не хотелось, но и молчать тоже. слова где-то задержались внутри, стояли слишком глубоко и цеплялись за рёбра, как за решётку и последнее спасение. — in locker room, — начал он и сам удивился, что позволил словам слететь с губ. — guys talked. шейн не перебивал. илья слышал только его дыхание, тихое и осторожное. это помогало расслабиться и мешало сосредоточиться одновременно. — about player. maybe he left team. i don’t know. they said he dated guy. and they laughed. — oh, — шейн шумно выдохнул в трубку, и в этом выдохе звучало молчаливое понимание. илья не знал, почему от этого стало так дурно. — not big thing, — быстро добавил он. — just stupid. they always say stupid. — still not okay. илья закатил глаза, хотя шейн не видел. — you like say this. — because people keep doing not okay things. tragic pattern. илья поморщился и опустил голову, упираясь лбом в колено, несколько секунд смотря на собственные пальцы. костяшки были сбиты после тренировки, кожа во многих местах потрескалась от холода, а на запястье до сих пор остался маленький шрам от лезвия конька. — i said nothing. just left for water like idiot. — ilya. — what? — you were in the locker room with your team. you were alone there. — i’m not alone. many people. — that’s not what i mean. илья сжал телефон сильнее. конечно, шейн понимал, что он имеет в виду. шейн слишком часто его понимал и в этом и была проблема. он не привык, что его вообще могут понимать практически без лишних слов и объяснений. — you don’t know hockey here. — i know people. — not same. — maybe not. это было нечестно. несправедливо. если бы шейн начал спорить, илья мог бы злиться, мог бы поругаться и сбросить трубку, а так злость упиралась в мягкое согласие и не знала, куда идти дальше, застревая на одном месте. он несколько секунд молчал, пытаясь удержаться за раздражение, потому что раздражение было проще чувствовать, чем стыд, но с треском провалился. — i hate that i did nothing, — сказал он тише, сдаваясь и признавая то, что обычно старательно прятал в себе. на этот раз шейн ответил не сразу. где-то на его стороне скрипнула кровать. возможно, он сел. возможно, подтянул колени к себе. илья уже тоже начинал представлять его комнату почти автоматически: окно, снег или дождь за ним, учебники, лампа, какая-нибудь вещь элли, случайно оставленная после очередного вторжения. — sometimes doing something is not safe, — сказал шейн наконец. — that doesn’t make you bad and it doesn’t mean you agree. илья прикрыл глаза, что-то тёплое осторожно разошлось под рёбрами, но тревога никуда не ушла. она просто села рядом и любезно перестала на секунду давить на горло. — shane. — yeah? розанов в моменте хотел спросить: у тебя так было? но вопрос не выходил. он застрял где-то между языками, между страхом показаться слишком любопытным и страхом услышать ответ. шейн, кажется, всё равно понял или просто решил сам приоткрыть дверь чуть шире. — people here make jokes too, — сказал он тихо. — not always, not everyone but enough. — because you… он остановился. слово не было плохим, наверное, но произнести его оказалось почему-то сложнее, чем любую английскую фразу на занятии с репетитором. — because i like guys? — спокойно спросил шейн. илья замер, переставая двигаться; за дверью в коридоре послышались шаги. он задержал дыхание по привычке, но кто-то из родителей прошел мимо, а следом хлопнула дверь ванной. — sorry, — сказал шейн. голос у него стал осторожнее и немного дрогнул в моменте. — i didn’t mean to just throw it at you. — no, — быстро сказал илья, пытаясь исправить ситуацию. — no. it’s okay. — okay? — yes. прозвучало ужасно. так отвечают репетитору, когда нужно закончить тему, а не человеку, который только что признался тебе в чем-то важном. шейн не стал смеяться. не стал заполнять паузу. от этого илье стало ещё стыднее. — i mean, — начал он, потом запутался и перешёл на русский, потому что на английском просто не хватило слов, чтобы сформулировать мысль. — я не… я не считаю это плохим. — i understood half, — сказал шейн мягко. илья выдохнул и потёр переносицу от неловкости. — i don’t think bad. about you. на другой конце линии опять стало тихо. — cool, — сказал шейн. илья уставился на свои колени и почувствовал, что у него горят уши. почему? непонятно. он же сказал обычную вещь. нормальную, все так и должно быть. человек говорит, что ему нравятся парни, другой человек не делает из этого катастрофу. ничего особенного. только внутри почему-то всё перевернулось вверх дном, и не от того, что шейн рассказал о себе, а потому что илья слишком сильно испугался, что шейн мог подумать, будто он отвернётся. — rose knows? — спросил илья первое, что пришло в голову. шейн тихо усмехнулся, словно расслабляясь и больше не ощущая странной неловкости между ними. — rose knew before i did, i think. — annoying. — extremely. she’s talented. — hayden? холландер сначала прыснул от смеха, на что илья недоуменно приподнял бровь, хотя собеседник и не мог видеть этого через телефон. — yeah. he knows too. he tried to be very normal about it and became the least normal person alive for five minutes. — how? — he said, «cool, man» and then immediately asked if i wanted his fries. like sexuality requires potatoes. илья не удержался и рассмеялся. тихо, почти беззвучно, в колено, но всё равно рассмеялся. шейн тоже засмеялся на другой стороне, и на несколько секунд всё снова стало проще: канадский голос в телефоне, тёмная комната, запертая дверь, смех, который не нужно было объяснять. потом тишина вернулась, но уже не такая острая. — did you think i will… — илья откашлялся, подбирая слово. — react bad? — i didn’t know. — because russia? — because people. это было справедливо. люди в своем проявлении оставались жестокими и чаще всего им просто не хватало желания остановиться и подумать, что рядом с ними живой человек. принятие и понимание требует внимания, терпения и смелости, а жестокость же почти ничего не требует, только не задуматься вовремя. — i’m not them, — сказал он почти резко, будто защищался. шейн ответил не сразу. — i know. — no, you don’t. — okay. then i want to know. илья закрыл глаза. сердце снова стучало слишком быстро, и он не понимал, почему эта фраза звучала почти хуже, чем признание. «я хочу знать» было слишком близко. не как вопрос из любопытства, не как репетиторское «расскажи о своем дне», а будто шейн осторожно ставил ладонь на стекло между ними и ждал, приложит ли илья свою с другой стороны. — you talk like movie, — сказал он, потому что нужно было как-то перевести тему. шейн фыркнул, ворча про то, что он разрушил момент, а илья улыбнулся и тут же спрятал лицо в колено, хотя в комнате никого не было. на столе всё ещё лежал листок с заданием и в моменте илья подумал, что он мог бы написать о том, что шейн хорошо помог ему с английским и это было бы правдой. не полной, но безопасной. — i have homework, — сказал илья. — i remember. — maybe i write about you. тишина, которая последовала после этого, была такой резкой, что илья сразу пожалел. — yeah? — голос шейна стал тише. илья сжал край рукава, пытаясь придумать отмазку и не звучать глупо. — for english.. цель? — purposes. obviously. они оба замолчали. илья смотрел на листок и уже понимал, что завтра, когда репетитор попросит его говорить, он всё равно не расскажет и половину того, что происходит. отец, возможно, опять будет где-то рядом, даже если нет — он будет внутри головы, в каждой паузе, в каждом исправлении, в каждом «говори нормально», но сейчас, сидя на полу за закрытой дверью, с шейном в телефоне и странным спокойствием в груди, он вдруг понял, что может хотя бы написать. не всё, но уже что-то. — help me, — сказал он. шейн не отшутился. это было непривычно, но сейчас илья был даже благодарен: если бы шейн спрятался за шуткой первым, илья, наверное, тоже отступил бы. — with text? — yes. илья подтянул тетрадь к себе, открыл ручку и положил телефон рядом на громкую связь. звук дыхания шейна стал тише, но всё равно был рядом, заполняя комнату почти незаметно. илья устроился неудобно, прямо на полу, поджав одну ногу под себя, и положил тетрадь на край кровати, потому что стол казался слишком неподходящим сейчас. — start simple, — сказал шейн. — this person helped me with english. почерк вышел кривой, потому что писать на мягкой поверхности было неудобно, к тому же рука всё ещё была напряжена после тренировки, пальцы будто не до конца слушались, и синяя паста ложилась на бумагу неровно. — next? — he is from canada and luckily he is very funny. илья усмехнулся, переводя взгляд на аватарку шейна, которая отображалась на экране звонка. — not true. — cruel. write it. — no. — okay. he is from canada and he thinks he is funny. илья написал именно это. потом зачеркнул «thinks» и сверху подписал «knows». шейн этого, конечно, не видел, и хорошо. — next? — спросил илья. шейн молчал пару секунд. илья слышал, как где-то далеко у него в комнате что-то тихо щёлкнуло — может, выключатель, может, деревянная рама окна, может, просто дом. странно было знать такие маленькие звуки чужой жизни и всё равно ни разу не стоять в этой комнате. — he listens when i speak. илья перестал писать, а ручка зависла над пустой строкой. — too much, — сказал он. — fine, fine. he helps me speak. илья немного подумал, но все равно записал. это звучало намного лучше и не так странно. — and… — шейн снова замолчал. на этот раз пауза была длиннее, осторожнее, будто он сам не был уверен, можно ли продолжать. — and i want to speak better because i want him to understand me. илья медленно опустил ручку. в комнате все ещё было темно; в москве рано смеркалось, поэтому даже окна не хватало, чтобы сделать пространство ярче. свет из коридора всё ещё пробивался под дверью, но теперь не казался таким далёким. — i hate you, — сказал илья тихо. — for my excellent sentences? — yes. илья написал фразу, почти без ошибок, хотя в некоторых местах и чиркал ручкой, чтобы закрасить лишние буквы, а потом долго перечитывал её. я хочу говорить лучше, потому что хочу, чтобы он меня понимал. это было уже не просто английское задание, оно таким уже давно не ощущалось. он провёл пальцем по краю страницы, будто хотел проверить, настоящая ли бумага. строчки были кривыми, часть слов слишком сжата, где-то чернила размазались от руки, но маленький текст всё равно оставался там. не исчезал, не становился менее очевидным, даже если илья несколько раз пытался взглянуть на него под ракурсом обычной домашки. — ilya. — what? — you can change it if you want. от этого почему-то стало легче. не потому что илья правда собирался что-то менять; он почти сразу понял, что не зачеркнёт написанное и оставит все так, как есть. просто шейн всё равно оставил ему выход, не сказал «не смей», не сделал вид, что знает лучше и не потянул на себя это маленькое признание, будто оно уже принадлежало ему. просто открыл дверь и отступил в сторону. и илья вдруг понял, насколько сильно ему иногда не хватало именно этого: возможности самому решить, зайти или остаться на месте. возможности не быть загнанным в правильный ответ, не чувствовать себя трусом только потому, что сегодня он не смог сказать всё. он смотрел на тетрадь, на фразу, на свою руку, в которой крепко сжимал ручку, и молчал так долго, что шейн, наверное, уже решил, что связь пропала. — maybe, — сказал илья наконец. — okay. на другом конце стало чуть тише, будто шейн улыбнулся, но не сразу позволил себе сделать из этого шутку. илья сжал ручку сильнее. на пальце уже осталось синее пятно от пасты, маленькое и упрямое. он провёл большим пальцем по краю тетради, будто мог стереть не слова, а то, что они с ним сделали. — don’t say like that, — пробормотал он. — like what? — like you understand everything. шейн тихо усмехнулся. не весело, скорее устало. — i don’t understand everything. илья почему-то поднял глаза на дверь. — good. — but i’m trying. илья ненавидел, когда шейн говорил просто. без защиты, без обычной глупой радости в голосе и всего прочего, за что можно было зацепиться и оттолкнуть. такие фразы не давали ему разозлиться, они проходили куда-то под кожу и оставались там, как заноза, которую не хочется вытаскивать. — sounds dangerous, — сказал он. — learning english? — you. илья понял, что сказал, только когда тишина между ними стала слишком заметной. сердце неприятно билось о рёбра; он хотел забрать слово обратно, превратить в шутку, сказать что-нибудь такое, глупое, привычное. но не успел, за дверью послышались шаги. илья выпрямился так резко, что тетрадь соскользнула с края кровати и почти упала ему на колено. он поймал её одной рукой, другой схватил телефон и выключил громкую связь. шейн замолчал моментально, почувствовав что-то неладное, будто за эти двадцать дней тоже выучил и карту чужой квартиры, и то, как ведут себя люди там. шаги остановились у двери и ручка дёрнулась, но так не и не поддалась. у ильи внутри всё оборвалось. несколько секунд за дверью было тихо, он даже перестал слышать шейна в телефоне, хотя тот был прямо рядом. остался только собственный пульс, быстрый и тяжёлый, где-то внутри. — ты закрылся? — спросил отец. — я занимаюсь, — ответит он, чувствуя как тошнота подкатывает к горлу. голос вышел нормальным. почти, только дрогнул в моменте от явного волнения. — открой. илья не двинулся. он никогда раньше не оставлял дверь закрытой, даже не потому, что боялся наказания. просто в их доме просьбы отца редко были просто просьбами, илья знал это слишком хорошо, чтобы проверять. ладони вспотели и телефон нагрелся в руках, а шейн молчал и дышал так тихо, будто его вообще не было. но он был. был рядом, оставался на связи и не бросал трубку, и почему-то именно это помогло илье не встать сразу. — я уже ложусь, — сказал он. тишина растянулась. илья почти видел, как отец стоит по ту сторону двери: усталый, недовольный, с этим своим взглядом, от которого даже стены становились виноватыми. — завтра в шесть подъём, — сказал он наконец. — и телефон убери. илья закрыл глаза, слыша как шаги за дверью отдалились и окончательно стихли. не сразу, конечно. сначала несколько медленных шагов по коридору, потом скрип пола, потом щелчок двери в спальню. илья всё равно не двигался, сидел на полу, прижав телефон к уху, и смотрел на замок так, будто тот только что спас ему жизнь, хотя, на самом деле, просто отсрочил разговор. — илья? — очень тихо сказал шейн. илья только тогда понял, что всё это время едва ли нормально дышал. он судорожно вдохнул, почувствовав как воздух неприятно царапнул и обжёг горло. — yes. — are you okay? илья хотел сказать «да» автоматически, потому что это то, чему его учили. то, что ему прививали с самого рождения. говорить, что он в порядке, даже если ему было плохо, страшно и невыносимо, но сегодня он нарушал все правила и границы. вместо этого посмотрел на свою руку, на пальцы, которые дрожали, совсем чуть-чуть, на ободранную до крови кожу на них, которую он сдирал ногтями от стресса, и шепнул неуверенное «нет» в динамик. шейн не начал сразу утешать и это чувствовалось правильно. если бы он сказал «все нормально», илья, наверное, разозлился бы, потому что это было ненормально. и замок, и шаги, и то, как быстро тело научилось замирать, и то, что он сидел на полу в собственной комнате и боялся человека за дверью, хотя ничего плохого не сделал. ни-че-го. просто говорил по телефону и просто хотел, чтобы его наконец-то хоть кто-то понял. — i’m here, — сказал шейн наконец. в этой фразе не было решения и ответов на все вопросы. шейн не мог открыть окно и забрать его в канаду, не мог выйти в коридор вместо него, не мог поговорить с отцом, с тренером, с теми парнями, которые смеялись в раздевалке так легко, будто чужой страх был шуткой. он вообще ничего не мог. и всё равно от этих двух слов стало проще. илья опустил телефон на колено, но не сбросил. включил звук погромче и положил его рядом с тетрадью. комната постепенно возвращалась к обычным размерам. дверь снова была просто дверью. замок — просто замком. полоска света из коридора лежала под порогом тонкой линией, как чужая граница. — can you read it? homework, — спросил шейн спустя какое-то время. илья хотел сказать «заткнись», но почему-то не сказал. он подтянул тетрадь поближе, английские предложения выглядели странно, почти чужими, хотя он сам их только что написал. — this person helped me with english, — прочитал он. — he is from canada and he knows he is funny. — facts. — shut up. илья на секунду закрыл глаза, а потом вновь приоткрыл их, набрал в лёгкие побольше воздуха и потом продолжил: — he helps me speak. i want to speak better because i want him to understand me. на последней фразе голос всё-таки просел, не сильно, но шейн услышал. конечно, услышал. он вообще слишком многое слышал, даже через телефон, через ночь, через страну, через весь этот невозможный расстоянием воздух между ними. несколько секунд он молчал. илья сжал тетрадь пальцами. — too much, — сказал он первым, быстро, пока шейн не успел сделать из этого что-то большое. — no. — yes. — ilya. — what? — you finally sound better in english. илья замер. в груди стало больно. не так, как после удара в борт. не резко, не горячо, а глубже, тише, будто что-то внутри долго держали сжатым, а теперь оно не знало, как расправиться. он смотрел на фразу в тетради и не мог решить, хочется ему зачеркнуть её или переписать ещё раз, ровнее. — not all, — сказал он. — then i’ll wait. в этом и была проблема. шейн всё время ждал так, будто это не было подвигом, будто ему не надо было доказывать, что он хороший, терпеливый, правильный, будто ждать человека — обычная вещь, если он не может говорить сразу. и илья не знал, что с этим делать. в его мире всё нужно было делать вовремя. отвечать сразу. открывать дверь сразу. становиться сильнее сразу. не бояться сразу. не ошибаться, не путаться, не молчать слишком долго. а шейн говорил «я подожду» так, будто у ильи было время. они ещё какое-то время говорили ни о чём. о репетиторе, которая всегда слишком радовалась, когда илья правильно ставил артикли. о том, что шейн однажды тоже провалил какое-то задание, потому что написал слишком много и не по теме. о элли, которая решила, что школьный проект должен включать живую змею, потому что «образованию нужна опасность!», и шейн сказал это таким сонным голосом, что илья сначала даже не понял, смеяться ему или проверять, не засыпает ли тот прямо в телефон. — you sleep, — сказал илья. — no. — yes. — i’m listening. — what? — the way you breathe like an angry cat. илья тихо возмутился, чуть ли не возмущенно сопя в трубку. — i don’t. — you do. — stupid canadian. — still here. илья замолчал, потому что это снова было слишком. не смысл, просто голос, хриплый от сна, тёплый, настоящий. где-то очень далеко шейн лежал в своей комнате, может быть, с одеялом до подбородка, может быть, с телефоном у щеки, и всё равно оставался на линии, хоть он явно и устал после прошедшего дня. — go to sleep, — сказал илья мягче, чем хотел. — you too. — later. — liar. шейн тихо засмеялся, но смех почти сразу растворился в зевке. после этого он ещё пытался что-то рассказать про элли, про змею, про то, что их мама сказала абсолютно нет, а элли ответила, что наука не для слабаков. илья слушал, сидя на полу, и думал, что у шейна дом звучит так, будто там можно быть странным, громким, сонным, неправильным — и всё равно оставаться любимым. эта мысль была завистливой. и тёплой. и немного отдавалась болью в сердце. когда шейн окончательно замолчал, илья не сбросил звонок сразу. несколько секунд он просто слушал его дыхание. тихое, неровное, настоящее. а потом экран погас. комната снова стала обычной: тёмной, тесной, с закрытой дверью, тетрадью на полу и синими чернилами на пальце. за дверью всё ещё был отец. завтра всё ещё будет всё, что было вчера. канада всё ещё существовала только в фотографиях снега, в голосовых, в кривой таблице с разницей во времени и в парне, который слишком быстро стал важным. а ещё завтра был контрольный матч и ничего в моменте не стало простым. но на бумаге лежала фраза, которую илья больше никогда не хотел зачёркивать, кривые сердечки на полях, которые он нарисовал в какой-то момент и все стало немного легче пережить. даже завтрашнюю игру.