everything is romantic

Коробка с конструктором стояла на кухонном столе с вечера и занимала ровно то место, где обычно лежали салфетки. Ёнджун посмотрел на неё. Потом на Субина, который стоял у кофемашины в рубашке, но ещё без пиджака, и делал вид, что очень занят наблюдением за тем, как кофе капает в чашку. — Ты мог бы убрать её на полку. — Мог бы, — согласился Субин. — Но тогда мы бы её забыли. — Мы бы не забыли. — Ты забываешь телефон каждый раз, когда мы куда-то едем. Ёнджун не нашёл что ответить. Развернулся и пошёл искать носки, которые куда-то пропали ещё вчера вечером. Субин налил две чашки кофе, поставил одну рядом с коробкой и не сказал ничего. Ёнджун нашёл носки под кроватью, вернулся на кухню, посмотрел на чашку, посмотрел на коробку, пока натягивал носки. — Он бы всё равно обрадовался набору, — сказал он, отпивая свой кофе. — Ёнджун. — Я просто говорю. Дети в четыре года любят делать что-то руками, это развивает моторику, и вообще... — Нуна бы позвонила мне, — сказал Субин. — И напоминала бы об этом весь следующий год. Сохи-нуна — это старшая сестра Субина. Ёнджун видел её несколько раз, на свадьбе и пару раз после, и каждый раз она производила впечатление женщины, которая знает как правильно, и не прочь поделиться об этом советом. Не со злости — просто она так устроена. Ёнджун это понимал и всё равно иногда хотел с ней поспорить. Он представил, как она звонит Субину. Представил, как это звучит, и промолчал. Субин допил кофе и пошёл за пиджаком. Коробка стояла на столе с невозмутимым видом победителя. Конструктор был хорошим, Ёнджун это признавал, пусть и неохотно. Они ездили за ним позавчера, в большой детский магазин на другом конце города, и это оказалось отдельным испытанием, которое Ёнджун не предвидел. Он не знал, что детских игрушек настолько много. Целый этаж, разделённый по возрастам, по категориям, по полу, по типу развития — сенсорные, логические, творческие, активные. Он ходил между стеллажами и чувствовал себя немного потерянным, как будто попал в страну, которую никогда не изучал. Наборы для лепки, наборы для рисования, деревянные пазлы с крупными деталями, мягкие кубики, жёсткие кубики, кубики которые светятся, машинки, поезда, конструкторы на любой вкус — от простых до таких, которые, судя по картинке на коробке, требовали инженерного образования. — Вот, — сказал Ёнджун, останавливаясь у полки с наборами для рисования и беря одну коробку. — Смотри. Он сам делает, сам клеит, и дарит маме. Это же идеально. Субин посмотрел на коробку. На обратной стороне был сфотографирован ребёнок, который с очень серьёзным лицом размазывал клей по картону. — Ему четыре года, — сказал Субин. — Именно! В четыре года это особенно трогательно. — В четыре года это особенно катастрофично. — Субин поставил коробку обратно на полку. — Ты видел, как дети в четыре года обращаются с клеем? — Ну и что, это же часть процесса... — Хён. Минджун на прошлой неделе почти облепил блёстками бедного хомячка. Ёнджун открыл рот, затем закрыл. — Это... как? — Сохи до сих пор не знает. — Субин уже шёл в сторону конструкторов. — Идём, я знаю, что он хочет. Ёнджун посмотрел на полку с наборами для рисования, потом на удаляющегося Субина, и пошёл следом. Хомячок был весомым аргументом. Конструктор они нашли на втором круге — большой набор с городскими блоками, на коробке нарисована башня и ребёнок с довольным лицом. Ёнджун сказал, что это почти то же самое, что он хотел изначально. Субин явно хотел поспорить, но промолчал и заплатил не глядя на ценник, что само по себе говорило о многом: либо он был доволен выбором, либо просто поскорее хотел домой. Ёнджун решил, что скорее второе. — Ты галстук наденешь? — крикнул он в сторону спальни. — Нет, — отозвался Субин. — Там будут твои родители. Субин появился в дверях с пиджаком в руках и посмотрел на него так, будто этот аргумент явно не казался ему весомым. — Именно поэтому не надену. Ёнджун хотел что-то сказать, но посмотрел на него внимательнее и передумал. Субин выглядел нормально — собранно, аккуратно, как всегда перед выходом. Но что-то в том, как он держал пиджак, чуть крепче, чем нужно, зацепило взгляд. Ёнджун знал этот признак: Субин ещё не закрылся, но уже начинал. — Всё нормально? — спросил он. — Да. Едем? — Едем. Субин надел пиджак и взял коробку со стола. Ёнджун нашёл ключи под рекламным буклетом, который собирался выбросить ещё на прошлой неделе, сунул в карман и пошёл к двери. В прихожей на секунду остановился, посмотрел на коробку в руках Субина, на его спину, на то, как он стоит у двери и ждёт. Сегодня они едут в Ансан к семье Субина. На день рождения племянника, которому исполняется четыре года. Ёнджун выдохнул и открыл дверь. В лифте они стояли молча. Коробка с конструктором занимала добрую половину пространства и упиралась в стену. Ёнджун смотрел на цифры этажей и думал, что надо было всё-таки взять пакет: коробка выглядела немного голо. Потом вспомнил, что у них в машине где-то должна была быть лента, он видел её там ещё месяц назад. — У нас есть лента в машине? — Какая лента? — Подарочная. Можно было бы обвязать коробку. Субин посмотрел на него. — Ему четыре года. Он её снимет за три секунды и выбросит на пол. — Это не значит, что не надо. — Я думаю, что это значит именно это. Ёнджун решил, что они купят ленту по дороге, если попадётся магазин. Субин ничего не сказал, что означало, что он это понял и заранее смирился. На улице было прохладно и пасмурно, из тех осенних утр, когда погода ещё не решила, чем именно она хочет быть — дождём или просто серостью. Ёнджун застегнул куртку. Субин нёс коробку и не застегнул, хотя Ёнджун почти сказал ему что-то про это и в последний момент передумал. Некоторые битвы не стоили усилий. Ёнджун сел на пассажирское место и сразу начал искать ленту в бардачке. Там были права Субина, чек из какого-то кафе за март, два карандаша, маленький фонарик и инструкция к машине, которую никто никогда не читал. Ленты не было. — Ленты нет, — сказал он. — Я знаю, — сказал Субин, пристегнулся и завёл двигатель. — Откуда ты знаешь? — Потому что её там никогда и не было, — он слегка нервно постукивал пальцами по рулю, — пристегнись. — Я видел её там месяц назад. — Ты наверное видел скотч. Ёнджун подумал немного, и то действительно мог быть скотч. — Давай заедем по дороге, упакуем. Неловко так вручать. Субин посмотрел на часы. — Успеем. Они выехали со двора, когда город уже проснулся, но ещё не разогнался: магазины открыты, на тротуарах люди, светофоры работают в полную силу, но без той плотности и шума, которая накапливается к середине дня. Хорошее время, чтобы выехать из Сеула: достаточно рано, чтобы не стоять в пробках, достаточно поздно, чтобы в маке подавали завтраки. Ёнджун смотрел в окно. У подъезда соседнего дома женщина в красном пальто пыталась удержать огромного пса, который имел собственное мнение насчёт направления прогулки. Пёс побеждал. Ёнджун проводил их взглядом, пока они не скрылись за поворотом. Субин вёл молча. Одна рука на руле, вторая на колене, взгляд на дороге. Ёнджун наблюдал за ним и думал, что вот так, в машине, особенно хорошо видно, когда Субин закрывается — не резко, не демонстративно, а постепенно, как будто что-то внутри него тихо переключается на другой режим. Лицо то же, голос тот же, но что-то чуть менее доступное. Он от него закрывался. Ёнджун положил руку ему на колено. Субин накрыл её своей ладонью в ответ. Маленький магазин у шоссе оказался ровно таким, каким и должен был быть маленький магазин: тесноватым, с немного пыльными полками, ароматом кофе из автомата и приглушённым гулом холодильников у дальней стены. У входа висели дешёвые зонты, хотя дождя ещё не было. Снаружи небо только наливалось серой водой, как будто думало, стоит ли. У кассы женщина смотрела телевизор на маленьком экране и не очень обрадовалась их появлению. Бумаги было немного: красная в звёздах, зелёная с белыми полосами, золотистая, которая сразу выглядела как материал для торжественных семейных скандалов, и синяя — с маленькими светло-бежевыми мишками в шарфиках. Ёнджун взял синюю с мишками. — Мишки, — вяло сказал Субин. — Ему четыре года. — Он альфа. — Альфы тоже любят мишек, тем более эти в шарфиках, — спокойно сказал Ёнджун и пошёл к кассе. Субин с ухмылкой на лице промолчал, и Ёнджун расценил это как победу. Открытку они тоже взяли — с жирафом в праздничном колпаке. Упаковывали в машине: Ёнджун держал бумагу, Субин под чёткими указаниями клеил скотч. Получилось немного криво с одного угла, но Ёнджун посмотрел на результат и решил, что для четырёхлетнего ребёнка сойдёт — тот в любом случае разорвёт всё это за тридцать секунд и забудет, как выглядела упаковка. Когда они снова выехали на дорогу, подарок лежал сзади, чуть перекошенный, но удивительно трогательный в своей кривизне. За окном Сеул постепенно заканчивался — становился ниже, тише и реже. Жилые кварталы сменялись промзонами, между домами появлялись пустыри и парковки, потом снова дома, уже другие, без той городской плотности, к которой Ёнджун привык. Здесь было больше неба. — Джун уже говорит нормально? — спросил Ёнджун. — Сохи писала, он не замолкает с момента, как проснулся. — В голосе Субина появилось что-то тёплое, едва заметное — то, что всегда появлялось, когда речь заходила о племяннике. — В кого это, интересно. — В неё, — сказал Субин, и Ёнджун услышал в этом что-то похожее на усмешку, хотя лицо Субина оставалось спокойным. Ёнджун повернулся к окну. Думал о Джуне, которого не видел почти два года — тогда тот был ещё совсем маленьким, неустойчиво ходил и смотрел на всех с той серьёзностью, которая бывает только у детей, которые ещё не научились притворяться. Сейчас ему четыре. Ёнджун пытался представить, что это значит: четыре года, свои мысли, свои предпочтения, уже какой-то характер — и не очень мог. Он не проводил много времени с детьми. Не то чтобы избегал, просто так получалось. Навигатор объявил, что через километр надо повернуть направо. Улицы стали уже, тише, деревья по обочинам стояли голые и неподвижные в безветренном утре. Ёнджун смотрел на дома, которые проплывали мимо, и думал, что никогда не был особенно близок с семьёй Субина. Не потому что не хотел, просто виделись редко, и каждая встреча была застольем, где он улыбался и отвечал на вопросы и старался выглядеть правильно. Субин говорил, что они нормально к нему относятся. Ёнджун не сомневался в этом, но «нормально» — это было слишком широкое слово, чтобы за ним что-то конкретное угадать. Навигатор сказал, что они на месте. Ёнджун посмотрел на дом — аккуратный, с ровной дорожкой и кустами у входа, подстриженными под одну высоту. За окном гостиной было светло. Субин заглушил двигатель и несколько секунд смотрел вперёд, не выходя. Ёнджун смотрел на него — на то, как он сидит, на линию плеч. Потом Субин взял коробку с заднего сиденья и повернулся к нему, дожидаясь, чтобы вместе пойти в сторону дворика. Дверь открыла Сохи. Высокая, с короткой стрижкой, в фартуке поверх блузки — она уже вытирала руки ещё до того, как они поднялись на крыльцо, и в этом движении было и «рада вас видеть», и «давайте без опозданий в следующий раз». — Наконец-то, — сказала она Субину и обняла его так же, как обнимают людей, которых видят редко — крепко и немного устало. Потом посмотрела на Ёнджуна. — Ёнджун-а, хорошо выглядишь. — Спасибо, ты тоже, — сказал Ёнджун и улыбнулся. Это была та улыбка, которую он надевал на застолья. Она была не совсем неискренняя, но чуть более аккуратная, чем обычная. Внутри пахло едой, чем-то тушёным, сладковатым, и ещё чем-то жареным, которое шло с кухни. Прихожая была узкой и аккуратной, обувь стояла ровными парами, зонты в подставке, ни одной лишней вещи. Ёнджун снял ботинки и поставил рядом с ботинками Субина, и это маленькое действие почему-то напомнило ему, как они стоят у своей двери дома, только там ботинки никогда не стоят так ровно, и это совсем другое ощущение. Из гостиной донёсся звук, что-то упало, потом быстрые короткие шаги, и в коридор вылетел ребёнок. Минджун был меньше, чем Ёнджун ожидал. Он не знал, почему ожидал другого: четыре года — это всё ещё очень маленький человек, но почему-то удивился. Тёмные волосы торчали в разные стороны, несмотря на очевидные попытки их причесать, на футболке было нарисовано что-то синее и крупное, явно персонаж из мультиков, которые сейчас популярные у детей, штаны ему были чуть великоваты. Он остановился в дверях и смотрел на них с детской прямотой, не скрывая, что разглядывает. Потом посмотрел на Субина. — Дядя, — сказал он. Думал перед этим немножечко долго, как будто сверился с какой-то внутренней базой данных и нашёл совпадение. — Привет, Джун-а, — сказал Субин, и Ёнджун краем уха услышал, как в его голосе что-то изменилось — стало мягче и свободнее, без той едва уловимой собранности, с которой он разговаривал с ним всё утро. Минджун подошёл к нему и встал рядом, взял за руку. Потом посмотрел на Ёнджуна — долго и оценивающе. — А это кто? — спросил он у Субина, не отрывая взгляда от Ёнджуна. — Это Ёнджун. Мой муж, — сказал Субин. — Ты его видел, когда был маленький. — Я сейчас не маленький, — сообщил Минджун. — Нет, — серьёзно согласился Субин. — Уже нет. Минджун снова посмотрел на Ёнджуна. Потом на коробку, которую тот держал. — Это мне? — Тебе, — сказал Ёнджун. — С днём рождения. Минджун потянулся к коробке обеими руками, и Сохи тут же сказала из коридора — «Минджун-а, после обеда, мы договаривались» — и Минджун убрал руки раздосадованно. Ёнджун посмотрел на это и почувствовал что-то похожее на симпатию. В гостиной было светло и немного шумно. Муж Сохи, Чансу, поднялся с дивана и пожал руки — сначала Субину, потом Ёнджуну, сказал что-то приветливое про то, что давно не виделись. Он был высоким, но не выше Субина, и молчаливым в том смысле, в котором молчаливы люди, которым комфортно без слов. Родители Субина сидели за столом в соседней комнате. Ёнджун увидел их через проём — отец читал газету, мать что-то раскладывала на столе. Они подняли головы, когда вошли. — Мама, папа, — поздоровался Субин. Мать встала и подошла к ним. Невысокая, с аккуратной причёской и лицом, которое одинаково читалось и на радостях, и в трудные моменты. Обняла Субина, потом посмотрела на Ёнджуна. — Ёнджун-а. — Она кивнула с той тёплой сдержанностью, которая в этой семье, судя по всему, и являлась теплотой. — Хорошо, что приехали. — Спасибо, что позвали, — сказал Ёнджун. Отец кивнул от стола. Он был похож на Субина — та же линия скул, та же манера держаться, та же экономность в движениях. Ёнджун поздоровался и получил в ответ короткий взгляд и кивок, что он расценил как нейтральный приём. Минджун тем временем крутился вокруг Субина, что-то рассказывал про машинку, которая теперь умеет ехать назад, про кота, который залез на холодильник и не хотел слезать, про мальчика из садика, который сказал, что у него был самый лучший торт. Субин слушал, кивал, иногда задавал вопросы — коротко, по делу — и малыш от этих вопросов явно расцветал, отвечал подробнее, вставал на носочки от важности момента. Ёнджун стоял немного в стороне и смотрел на них. Субин с племянником был совсем другим. Не притворялся, не держал дистанцию, не выбирал слова — он разговаривал с ним на равных, и ребёнок это чувствовал: тянулся к нему, хватал за рукав, тащил смотреть на что-то в углу комнаты. Ёнджун смотрел на это и думал, что вот откуда у Субина это — умение любить через присутствие, через внимание к деталям, через то, что он рядом и слушает. Он так же делал с ним. Только с Джуном это было виднее, потому что ребёнок не скрывал, что ему это нужно. Мать Субина появилась рядом с Ёнджуном. — Помочь чем-нибудь? — спросил он. — Нет-нет, всё готово. — Она посмотрела на него оценивающим взглядом, который старалась сделать незаметным. — Ты хорошо выглядишь. Работа как? — Всё хорошо, спасибо, — сказал Ёнджун. — Много заказов сейчас. — Это хорошо, — сказала она. — Это хорошо. И вернулась на кухню. Ёнджун проводил её взглядом. Потом посмотрел на Субина, который в этот момент поднял Джуна на руки — тот потребовал этого без предупреждения, просто поднял руки вверх, без вопроса, без сомнения, что его подхватят — и Субин подхватил, и держал его так легко, как будто это было самым естественным движением в мире. Что-то в груди у Ёнджуна сжалось. Стол был накрыт основательно, было заметно, что мама Субина вместе с дочкой старались. Тарелки стояли ровно, блюда в центре, всё симметрично. Ёнджун сел напротив Субина, рядом с Сохи, разложил салфетку на колене и, пока осматривался, поймал взгляд матери Субина — короткий, спокойный — прежде чем та отвернулась к блюдам. Минджун занял место между Субином и дедушкой без обсуждений — подошёл, огляделся секунду и сел, как будто иначе и быть не могло. Субин наклонился к нему и спросил что-то тихо, Джун ответил серьёзно и подробно. Ёнджун не слышал, о чём они говорили, но видел, как Субин кивает — внимательно, без спешки — и думал, что вот так тоже бывает: что можно быть очень разным в зависимости от того, где находишься. Первые минут двадцать говорили о том, о чём говорят всегда на таких застольях. Чансу спросил про дорогу — не потому что очень интересовался, из тех вопросов, которыми заполняют первые минуты за столом. Субин ответил коротко, упомянул небольшую пробку на выезде из Сеула. Чансу кивнул, сказал, что в эти выходные всегда так, и разговор сам собой перешёл на соседей, которые делают ремонт уже третий месяц. Отец Субина произнёс что-то короткое, в том смысле, что надо было договариваться заранее. Мама добавила, что они уже дважды просили перенести работы на дневное время, и всё равно в восемь утра по субботам слышно дрель. Ёнджун слушал и думал, что эта семья умеет говорить о бытовом с такой же основательностью, с какой говорят о важном. Он кивал в нужных местах, иногда коротко отвечал, когда к нему обращались, держал ту ровную приветливость, которую умел надевать на людных застольях. Мясо было хорошим — с имбирём и соевым, чуть слаще, чем Ёнджун обычно делал сам. Кимчи домашнее, острее обычного, он почувствовал это сразу и взял немного. За столом было то негромкое оживление, которое бывает, когда люди чувствуют себя на своих местах — блюда переходили из рук в руки, кто-то что-то подвигал, разговор тёк сам собой. Ёнджун сидел в этом и думал, что этот дом очень отличается от того, в котором он вырос. Там на застольях всегда стоял шум — все говорили одновременно, мама обязательно в какой-то момент жаловалась, что устала, и сразу после шутила так, что все смеялись, кто-то спорил про политику, кто-то опрокидывал стакан, и это тоже становилось поводом для смеха. Здесь каждое слово было на своём месте. Никто не говорил одновременно с другим. Никто не смеялся громко. Всё было аккуратно — как тарелки на столе, как обувь в прихожей, как кусты у входа, подстриженные под одну высоту. Не холодно. Просто другой язык. И Субин вырос именно здесь. В этой аккуратности, в этой тишине, в этом пространстве, где чувства не проговаривались вслух, потому что не было принято. Ёнджун смотрел на него — на то, как он сидит за этим столом, чуть более прямо, чем дома, чуть более сдержанно — и понимал теперь немного больше, чем раньше. Минджун спросил, можно ли ему ещё «взрослого» кимчи, и Сохи сказала, что немного можно. Чансу рассказал что-то про коллегу с работы, не очень смешное, но все вежливо улыбнулись. Разговор шёл своим ходом. — Ёнджун-а, — произнесла мать Субина, подвигая к нему блюдо. — Ты накладывай ещё, не стесняйся. — Спасибо, — ответил Ёнджун и взял немного. Она смотрела, как он накладывает — внимательно, оценивающе, но без явного намерения, и прочитать это было сложно. Потом сказала, всё так же ровно: — Субин говорил, у вас обоих бывают очень занятые периоды. Вы успеваете нормально справляться с домом? — Успеваем, — ответил Ёнджун. — Я в основном готовлю, с остальным тоже справляемся. — Это хорошо. — Она кивнула. — Субину важно, на что возвращаться. Он с детства плохо отдыхает в беспорядке. Я всегда следила за этим, пока он жил дома. В этих словах не было ничего прямого. Ни упрёка, ни требования — просто наблюдение про сына, произнесённое вслух как будто в никуда. Но Ёнджун почувствовал, как оно ложится — точно и тяжело, как что-то брошенное без замаха, но попавшее куда надо. Она говорила про Субина, но смотрела на Ёнджуна. И в этом взгляде был вопрос, которого она не задала вслух: ты справляешься с этой ролью? — Он и сам прекрасно умеет следить за порядком, — ответил Ёнджун с вежливой улыбкой. — Иногда даже лучше меня. — Это точно. Он и в детстве складывал носки попарно, — Сохи усмехнулась. — Носки нужно складывать попарно, — сказал Субин. Это была первая его реплика за последние несколько минут. За столом кто-то тихо хмыкнул, и напряжение как будто растворилось. Мама Субина улыбнулась в ответ — сдержанно, удовлетворённо — и переключилась на разговор с Сохи про что-то бытовое. Ёнджун посмотрел на Субина. Тот сидел в двух метрах и смотрел на отца, который что-то говорил про работу, коротко, по существу. Субин кивал внимательно, сосредоточенно. Расстояние между ними за этим столом было небольшим, голоса не понижали, и Ёнджун смотрел на это лицо и чувствовал, как что-то внутри него медленно и неприятно смещается: он ответил Сохи, но не маме. Ёнджун взял палочки и вернулся к еде. Разговор за столом продолжался. Сохи спросила про Минджуна и его садик, тот охотно рассказал про мальчика, который сломал чужую машинку, и теперь с ним никто не дружит — с такими подробностями и такой интонацией, будто это было делом государственной важности. Все слушали. Чансу спросил уточняющий вопрос про машинку совершенно серьёзно, и Минджун оценил это и рассказал ещё подробнее. Ёнджун слушал его голос и почувствовал, как что-то немного отпускает — пока говорили про ребёнка, пока все смотрели на Минджуна, можно было просто сидеть и не держать лицо с такой аккуратностью. Он не заметил, как Сохи повернулась к нему. — Ёнджун-а, — произнесла она тоном человека, который только что вспомнил что-то. Легко, дружелюбно. — Ты говорил, иллюстрации — это стабильно сейчас? Я просто к тому, что проектная работа — это всегда немного непредсказуемо, особенно если планировать что-то на будущее. — Достаточно стабильно, — ответил Ёнджун. — Есть постоянные клиенты, загрузка хорошая. — Это хорошо. — Она отрезала Минджуну кусочек и продолжила, не меняя интонации, легко, как будто делилась опытом: — Я спрашиваю, потому что мы сами через это прошли. Я год не работала, когда Джун-и родился, и хорошо, что Чансу мог взять всё на себя — декрет это затратно, и финансово, и физически, и морально. Это надо планировать заранее, пока есть возможность, потом сложнее. Ёнджун взял стакан с водой. Сохи говорила ровно и дружелюбно, и именно это было неприятнее всего — не было ничего, к чему можно было придраться, ничего, что можно было назвать вслух. Разговор про работу стал разговором про декрет, и детей, и финансовое планирование, и Ёнджун не заметил, в какой именно момент это произошло. Он посмотрел на Субина. Субин смотрел на Минджуна, который доедал и искоса поглядывал на торт. На его лице была та тёплая внимательность, которую Ёнджун видел только здесь, только с племянником. Он не смотрел в сторону Ёнджуна. Не повернулся. Ёнджун посмотрел обратно на Сохи. — Думаем об этом, — произнёс он ровно. — Но пока рано говорить о конкретных планах. — Обсуждать лучше заранее, — сказала Сохи. — Потом меньше стресса. — Стресс всё равно будет, — тихо заметил Чансу. Сохи бросила на мужа короткий взгляд. — Я говорю не про полный контроль. Я говорю про здравый смысл. Ёнджун с улыбкой кивнул. Снова почувствовал это странное натяжение, которое затягивалось под рёбрами чуть сильнее. Он не смотрел на Субина несколько секунд специально. Но потом всё-таки кинул взгляд. Субин сидел прямо, с опущенными глазами, слушая так, будто каждое слово аккуратно складывал внутрь и не позволял ни одному прорваться наружу. Он не был равнодушен — Ёнджун слишком хорошо это видел. Но он не говорил. И от этого вежливость за столом начинала казаться Ёнджуну чем-то куда более жёстким, чем открытая грубость. Чуть позже Сохи принесла торт — с клубникой и синими буквами по краю, явно заказанный заранее. Минджун смотрел на свечи с таким торжественным лицом, и Ёнджун поймал себя на том, что улыбается — настоящей улыбкой, первой за весь вечер, которая не требовала усилий: он действительно был счастлив смотреть на этого малыша. Субин достал телефон и снимал молча, держал двумя руками аккуратно. Задули свечи, Минджун зажмурился на секунду — загадывал желание со всей серьёзностью, на которую был способен, — потом открыл глаза и объявил, что не скажет какое. Это правило он усвоил раз и навсегда. Клубника была свежей, крем не приторным. За столом стало немного легче — все смотрели на Минджуна, говорили про него, и это давало Ёнджуну возможность сидеть и не держать лицо с такой аккуратностью. После торта стало чуть свободнее. Минджун получил разрешение выйти из-за стола и куда-то умчался, судя по звукам в соседней комнате — к своим машинкам. Взрослые остались за столом с чаем, разговор стал медленнее, менее направленным. Чансу рассказал что-то про коллегу, не очень смешное, но все вежливо улыбнулись. Сохи спросила про новый район в Сеуле, где они живут, слышала, что там хорошая инфраструктура. Субин ответил коротко, Ёнджун добавил про парк рядом с домом, который они нашли случайно, уже после того, как въехали. Мать Субина слушала молча. Смотрела то на Субина, то на Ёнджуна, не пристально, просто так, как смотрят люди, которые привыкли замечать детали. Потом она поставила чашку на стол. — Ёнджун-а, — произнесла она. — Я хочу спросить кое-что, не обижайся. Ёнджун посмотрел на неё. Что-то в этом предисловии — «не обижайся» — уже говорило, что обидеться будет от чего. — Конечно, — ответил он. — Субин очень привязан к тебе, — начала она ровно, как говорят о чём-то давно обдуманном. — Это видно. Я рада, что ему хорошо. — Она выдержала небольшую паузу. — Но я думаю об этом — вы уже два года женаты, и у вас нет метки. Я понимаю, что это ваше дело. Но Субин никогда не объяснял почему. Мне важно понимать, что это серьёзно с обеих сторон. Что это не просто... И именно это было хуже всего. Недосказанность. Оборванная фраза, в которой можно было услышать всё что угодно: не просто увлечение, не просто упрямство, не просто современная глупость, не просто не до конца настоящая семья. Ёнджун почувствовал, как за столом стало очень тихо. Сохи смотрела в чашку. Чансу смотрел куда-то в сторону. Отец Субина сидел неподвижно. Он посмотрел на Субина. Субин смотрел на стол перед собой. Его пальцы чуть сильнее сжали чашку, Ёнджун видел это, но он не поднял взгляда. Не повернулся. Ёнджун ждал секунду. Две. Субин всё так же молчал. Ёнджун посмотрел обратно на его маму. — Это наш общий выбор, — произнёс он ровно. — Метка означает не только символ, но и биологическую привязанность. Для нас важнее каждый день выбирать друг друга осознанно, а не полагаться на то, что за нас что-то закрепит тело. — Он чуть помолчал. — Это серьёзно, именно поэтому. Мать Субина смотрела на него несколько секунд. Потом кивнула, явно не соглашаясь, но скорее принимая к сведению. — Конечно, вам виднее, — произнесла она и взяла чашку. Разговор вернулся. Сохи что-то спросила про чай, Чансу охотно ответил. Всё продолжилось, как будто ничего не было, ровно, аккуратно, без следов. Ёнджун смотрел в свою чашку и думал, что вот так это и работает в этом доме. Сказали, приняли к сведению, закрыли. Чувства не проговариваются и не остаются висеть в воздухе. Всё убирается быстро и аккуратно, как тарелки после ужина. Субин так и не сказал ничего. За окном дождь стучал по стеклу ровно и монотонно. Минджун что-то говорил в соседней комнате — сам себе, увлечённо, целый монолог про что-то очень важное. Ёнджун прислушался к его голосу и почувствовал, как что-то в груди чуть отпускает от этого звука — живого, непосредственного, совершенно не вписывающегося в эту аккуратную тишину. Он встал первым и предложил помочь убрать со стола, мать Субина сказала, не нужно, но он всё равно взял несколько тарелок и пошёл на кухню. Не потому что хотел помочь. Потому что нужно было куда-то выйти. Кухня была маленькой и очень аккуратной. Всё на своих местах, специи в ряд, полотенца одного цвета сложены одинаково, на подоконнике три горшка с одинаковыми растениями на одинаковом расстоянии друг от друга. За стеклом был маленький двор, тёмный уже, дождь шёл тихо. Он поставил тарелки у раковины и остался стоять у окна, слушал, как за стеной говорят ровные голоса, без перебиваний, по очереди. Минджун что-то рассказывал, кто-то отвечал коротко. Субин появился в дверях через минуту. — Всё нормально? — спросил он. — Да, — сказал Ёнджун. — Ты какой-то тихий. — Устал немного. — Он не обернулся от окна. — Хочу домой. — Скоро поедем, — сказал он. — Минджун хочет показать тебе свои машинки. — Хорошо. Субин подошёл и поцеловал его в макушку, постоял секунду рядом. Ёнджун не повернулся. Смотрел на двор за стеклом — мокрый асфальт, фонарь, который отражался в луже — и ждал, пока стихнут шаги в коридоре. За стеной Минджун уже что-то рассказывал радостно и быстро. Ёнджун остался стоять. На подоконнике три горшка с растениями стояли на одинаковом расстоянии друг от друга, и он смотрел на них и думал о подоконнике у матери дома: кактусы, какие-то луковицы, стаканчик с проросшим чесноком, которым она никогда не пользовалась, всё вразнобой и без всякой системы. Он не понял, почему вспомнил об этом именно сейчас. Он провёл ладонью по краю раковины и пошёл обратно. Отец Субина поставил чашку, когда Ёнджун вернулся за стол. Посмотрел на Минджуна, который вернулся и забрался на диван с машинкой в руках. Смотрел на него долго, с той тёплой сдержанностью, которая в этой семье и была теплотой. Потом перевёл взгляд на Субина. — Ты всегда любил детей, — произнёс он. — Помню, как ты с соседскими возился, маленький был ещё сам. — Он посмотрел на Минджуна, который сидел на диване с игрушкой и что-то бормотал себе под нос. — Минджун вон хорошо растёт. Субин кивнул, что-то в его лице стало мягче на секунду. — Да, — произнёс он. Отец посмотрел на Ёнджуна. — Ты хочешь детей? — спросил он. Не «вы». Именно «ты». Ёнджун почувствовал знакомое ощущение — как что-то точное и тяжёлое бьёт именно туда, куда было направлено. — Мы думаем об этом, — ответил Ёнджун. — Субину двадцать шесть, — произнёс отец. — Самое время не только думать. — Он взял чашку, отпил. — Ты старше его на год. Это тоже надо принимать во внимание: чем дольше ждёшь, тем сложнее потом. — Я думаю, это решение должно обсуждаться внутри нашей семьи, — сказал он. И услышал, как собственный голос становится холоднее, чем ему хотелось. — Конечно. Он сказал это без интонации. Просто факт, который он считал важным и который давно хотел произнести вслух. Потом посмотрел на Минджуна, который что-то рассказывал машинке, и больше не смотрел на омегу. Разговор закрылся сам собой. Галочка была поставлена. Ёнджун сидел с этим. Смотрел на свои руки на столе. За всё время этого разговора ни один вопрос не был адресован им обоим. Каждый раз — именно ему. Как будто это было его решение, которое ещё не принято, его роль, которую ещё не подтвердили, его экзамен, который ещё продолжается. Он посмотрел на Субина — тот наблюдал за племянником, но мельком глянул на него, и Ёнджун успел поймать его взгляд и то, как альфа медленно качает головой, намекая, что поговорят дома. И от этого маленького движения ему стало только хуже. Потому что дома — потом. А сейчас он уже сидел здесь один. Ёнджун отвёл взгляд и взял свою чашку. Чай был холодным. Обратно они ехали почти молча. Дождь бил по лобовому стеклу. Дворники двигались с мерной настойчивостью, раз за разом расчищая дорогу только для того, чтобы вода снова закрыла обзор. Трасса блестела в свете фар, машины впереди оставляли за собой длинные смазанные полосы красного. Ёнджун сначала смотрел в окно, потом на собственные руки, потом закрыл глаза, но это ничего не меняло. Усталость была не телесной — та давала бы хоть какое-то облегчение. Это было другое: перенапряжение, слишком долго удерживаемое внутри. Субин вёл аккуратно, обеими руками за рулём. Один раз включил тише музыку, которая и так почти не звучала. Больше ничего. Они поднялись в квартиру уже после того, как дождь начал стихать. В прихожей пахло домом — сухим воздухом, тканью, слабо уловимым остатком утреннего кофе. Обычно этот запах успокаивал Ёнджуна мгновенно. Сегодня нет. Он снял обувь, поставил пакеты с едой у стены, повесил куртку мимо крючка, и она соскользнула вниз. Он не поднял. Субин закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал слишком отчётливо в тишине квартиры. Несколько секунд они оба молчали, потом Ёнджун повернулся. — Что ты чувствовал, когда твоя мать спросила про метку? Субин не ожидал, что он начнёт сразу. Это отразилось в том, как он едва заметно моргнул. — Что? — Когда она это спросила. Что ты чувствовал? Хоть что-то? Или просто ждал, когда это закончится? Субин медленно снял часы, положил на полку у зеркала. Точный, бессмысленный жест, покупающий секунду. — Я не знал, как вмешаться. — Ты не знал как, — Ёнджун уставился на него. — Да. — В своём доме. Субин молчал. — Со своей матерью, — продолжил Ёнджун, и голос его стал ниже, жёстче. — Про своего мужа. — Я знаю. — Нет, по-моему, ты не знаешь. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. — Я весь вечер сидел там и отвечал за двоих. За каждый вопрос. За каждую паузу. За каждый намёк, который они даже не пытались маскировать до конца. А ты сидел рядом и молчал. — Я слышал всё. — Неужели? — Ёнджун... — Нет, подожди. Нет. Не надо сейчас этим тоном, как будто мы можем всё аккуратно разложить по полочкам и спокойно обсудить. Я не хочу спокойно. Субин поднял на него взгляд, и в этом взгляде уже была напряжённая настороженность, потому что он понимал: сейчас его будут бить не словами вслепую, а точно в больное место. — Каждый вопрос был ко мне, — сказал Ёнджун. — Ты заметил это? Или тоже сделал вид, что так и надо? Не «вы справляетесь». Не «вы думаете о детях». Не «почему у вас нет метки». Всё ко мне. Как будто это я один должен был пройти какой-то экзамен, и если отвечу недостаточно правильно, меня не выгонят — нет, что ты, — но поставят мысленную галочку в графе «не вполне подходит». Субин сделал вдох. — Я заметил. — И ничего не сказал. — Да. — Да? — переспросил Ёнджун. — Просто «да»? Он уже не сдерживал голос. Тот поднимался сам, резался об горло. — Ты хотя бы понимаешь, как это выглядело? Я сидел там как идиот и ждал, что ты хоть раз откроешь рот. Хоть раз. Скажешь: это наш выбор. Скажешь: не задавайте ему это одному. Скажешь: хватит. Что угодно. Но ты смотрел в стол. Субин резко провёл рукой по лицу. — Я знаю, что облажался. — Ты не облажался, Субин. Ты оставил меня одного. Это прозвучало тише предыдущего, но ударило сильнее. Субин вздрогнул так явно, будто его действительно толкнули. — Я... — Нет. Слушай меня до конца. Ёнджун чувствовал, что если сейчас остановится, то либо сорвётся в истерику, либо вообще не сможет больше говорить. Всё внутри было натянуто до предела — не от одной поездки, не только от этого вечера, а от всех раз, когда он соглашался на «потом», на «не сейчас», на «ты же знаешь, какие они». Как будто понимание должно было автоматически отменять боль. — Я могу выдержать много, — сказал он. — Я правда могу. Неловкий вечер, тупые вопросы, даже их снисходительный тон — ладно. Но я не хочу выдерживать это один, пока ты сидишь рядом. Я не хочу быть единственным человеком в комнате, который защищает наш брак. Субин опустил голову. — Прости меня... — Не надо сейчас этого слова, если за ним ничего нет. — Есть, — сказал Субин резко, и впервые за весь разговор в его голосе мелькнуло что-то острое. — Есть. Я слышал. Я видел, как ты отвечаешь один. Я видел, что ты ждёшь, что я скажу хоть что-нибудь, и всё равно ничего не сделал. Я оставил тебя одного. Это не твоя проблема, и я не имел права делать её твоей. Так что не говори мне, что за этим словом ничего нет. Они оба замолчали, тяжело дыша. Ёнджун смотрел на него, и ярость не исчезала — наоборот, становилась чище, яснее. Под ней было что-то гораздо хуже. Он понял это в ту секунду, когда заговорил снова. — Я не просто злюсь, — сказал он. — Я боюсь. Субин поднял голову и вопросительно посмотрел на него. — Боюсь не твою мать, не твоего отца, не Сохи с её советами. Я боюсь смотреть на тебя такого. За нас. Понимаешь? Субин побледнел едва заметно, как будто уже понял, куда это идёт. — Если у нас будет ребёнок, — продолжил Ёнджун, и теперь голос у него дрожал не от слабости, а от того, что всё слишком долго было заперто, — когда у нас будет ребёнок, и они полезут так же, а они полезут, Субин, даже не делай вид, что нет, — ты опять будешь молчать? — Нет, — уверенно сказал он. — Откуда ты знаешь? — Потому что... — Потому что что? Потому что потом будет легче? Потому что тогда ты внезапно научишься говорить? Сегодня ты тоже мог. Сегодня это был я. Твой муж. И ты всё равно молчал. Последние слова он уже почти выкрикнул. Субин сделал шаг к нему. — Ёнджун, послушай... — Нет, это ты послушай! — сорвался он окончательно. — Я боюсь, что наш ребёнок будет расти и смотреть, как один папа говорит, а второй молчит, когда его семью давят. Я боюсь, что он будет думать: вот так и должно быть. Папа молчит — и это нормально. Больно — и это нормально. Не защищать того, кого любишь, — тоже нормально. Ты понимаешь, как мне страшно от этой мысли? Голос у него сломался на середине фразы, но он не остановился. — Я не хочу учить ребёнка молчанию, Субин! Я не хочу однажды увидеть, что он уже понял это от нас! В квартире стало так тихо после крика, что звук их дыхания казался почти чужим. Субин стоял напротив него, и сначала Ёнджуну показалось, что тот опять закроется — уйдёт в это своё страшное молчание, которое плотнее любой стены. Но лицо Субина вдруг изменилось так резко, что ярость на секунду выбило из-под ног. Будто что-то внутри него, державшееся из последних сил, не выдержало. — Я знаю, — выдохнул Субин, и голос у него сорвался. — Я знаю. Он закрыл глаза, сжал пальцами переносицу, потом опустил руку и неожиданно ударил ладонью по полке у зеркала так, что лежавшие там ключи дрогнули. — Я знаю! — повторил он громче, почти в крик. — Думаешь, я этого не понимаю? Думаешь, я не слышал, как это звучало? Не видел, как ты сидишь там один, а я... а я, чёрт возьми, сижу рядом и не могу открыть рот? У него дрожали руки. Ёнджун никогда не видел, чтобы Субин вот так терял контроль над голосом. Никогда. — Я всё время в этом доме становлюсь тем человеком, которым был раньше, — выговорил Субин с трудом. — Тем, который молчит, ждёт, пока всё закончится, не спорит, не двигается, только бы не сделать хуже. И я ненавижу это. Ненавижу. Но сегодня дело было не во мне, и это самое отвратительное. Дело было в тебе. В нас. А я всё равно... всё равно провалился. Последнее слово он почти выплюнул себе под ноги. Ёнджун замер. Субин смотрел на него с таким лицом, будто сейчас в прямом смысле не выдержит веса собственной кожи. — Мне стыдно не потому, что я не умею говорить с родителями, — сказал он, и голос у него дрожал уже открыто. — Мне стыдно потому, что я знал, что происходит. Я знал. И всё равно оставил тебя там одного. Сидел и позволял тебе держать всё на себе, как будто ты обязан это вынести. Как будто можно потом приехать домой и всё исправить словами. Нельзя. Нельзя. Он судорожно вдохнул, и на этом вдохе голос у него переломился окончательно. Ёнджун увидел слёзы раньше, чем осознал, что видит. Не одну тихую слезу, не влажные глаза, быстро отвернувшиеся в сторону. Субина действительно надломило. Лицо исказилось, он попытался втянуть воздух ровнее, не смог, ещё раз — тоже не смог, и следующий звук был уже не речью, а сломанным, рваным всхлипом, который, кажется, испугал его самого. Он отвернулся, будто по привычке хотел спрятаться, но не успел. Плечи дёрнулись. Он закрыл рот ладонью, как человек, который слишком долго держал всё внутри и теперь физически не может остановить выход этого наружу. — Я так не хотел, — выговорил он сквозь сбитое дыхание. — Я не хотел делать тебе больно. Я не хотел, чтобы ты хоть на секунду подумал, что ты у меня один. А именно это и сделал. Именно это. Ёнджун почувствовал, как в груди что-то рвётся уже не яростью, а другой болью — более глубокой, почти невыносимой. До этого момента он был готов драться. Кричать дальше. Доводить до конца каждую претензию. Но вид Субина, который стоял посреди прихожей, ломаясь о собственную вину, был страшнее любого ответа. — Субин... Тот мотнул головой резко, бессмысленно. — Нет, дай договорить, пожалуйста... дай мне хоть сейчас не спрятаться. Я был трусом. Вот и всё. Не из-за них даже. Из-за того, что на секунду вернулся туда, где проще замереть и переждать. И пока я это делал, тебя били вопросами, как будто ты там один отвечаешь за всё. Я слышал каждое слово. Каждую паузу. И ничего не сделал. Он уже плакал открыто, навзрыд, некрасиво, срываясь на дыхании, и от этого каждое слово было ещё тяжелее — не театральнее, а наоборот, голое и беззащитное. Ёнджун сделал к нему шаг. Субин не отступил, но и не потянулся навстречу. Стоял так, будто не считает себя вправе. — Я не хочу, чтобы ты боялся меня, — сказал он, захлёбываясь. — Чего угодно, только не этого. Не чтобы ты смотрел на меня и думал: если будет трудно, он исчезнет в молчании. Я не хочу быть для тебя таким человеком. И вот тогда у Ёнджуна тоже резко защипало глаза. Настолько неожиданно, что он разозлился уже на собственное тело. — А я не хочу тебя бояться, — сказал он хрипло. — Я не хочу вообще об этом думать. Но я думал. И потом в машине. И сейчас. Потому что если однажды у нас правда будет ребёнок... я боюсь не только их. Я боюсь, что мы оба изменимся так сильно, что потеряем то, что у нас есть сейчас. Субин смотрел на него сквозь слёзы, тяжело дыша. Ёнджун провёл ладонью по лицу, как будто это могло хоть что-то собрать обратно. — Я боюсь, что исчезнем не они и не проблемы, а мы. Просто мы. То, что между нами сейчас. Наши утренние споры из-за ленты, твоё идиотское упрямство в выборе вещей, то, как мы лежим вечером и обсуждаем чушь, пока не уснём. Я боюсь, что всё это однажды съест ответственность, усталость, чужие советы, ребёнок, бессонные ночи — что угодно. И я не знаю, что останется. Субин открыл рот, закрыл, потом всё же сделал шаг вперёд. Осторожно, как будто подходил к ране. — Я тоже этого боюсь, — сказал он совсем тихо. Ёнджун поднял на него взгляд. — Что? — Я тоже, — повторил Субин. Голос у него всё ещё дрожал, слова ломались, но теперь он не прятал их. — Думаешь, я не думаю об этом? Думаешь, мне легко представить, что однажды всё изменится и я не смогу вернуть тебя? Мне страшно так же. Может, по-другому, но так же. Он потянулся вперёд и взял Ёнджуна за руку. Пальцы у него были холодные. — Я хочу ребёнка не потому, что надо, и не потому, что им так спокойнее, — сказал он. — Я хочу его только если это будем мы. Только если это вырастет из того, что у нас уже есть. Не вместо этого, не на руинах этого. А потому что я не хочу терять то, что между нами. Я хочу, чтобы его стало больше. От этих слов Ёнджуну стало одновременно легче и больнее. — А если не получится? — спросил он, и это уже не было спором. Это было самое голое, что можно сказать. — Если мы не удержим? Если потеряемся? Субин сжал его руку сильнее. Глаза у него были красные и опухшие, лицо мокрое, дыхание всё ещё рваное. Но взгляд — впервые за весь день — совершенно прямой. — Тогда найдёмся, — сказал он. — Не быстро, может быть. Не красиво, но найдёмся. Мы будем разговаривать. Даже когда тяжело, особенно когда тяжело. Я не имею права снова оставить тебя одного в этом. Ни с ними, ни с ребёнком, ни со мной самим. Если я опять начну молчать — ты имеешь право меня остановить. Кричать, трясти, что угодно, но я тоже буду говорить. Я должен. Я буду. На слове «буду» голос у него снова сорвался. Ёнджун смотрел на него ещё секунду, а потом сам не понял, кто из них двинулся первым. Они столкнулись неловко, почти резко. Субин обнял его с такой силой, будто действительно боялся, что если отпустит сейчас, то что-то между ними треснет окончательно. Ёнджун вцепился в его спину, чувствуя под ладонями, как того всё ещё потряхивает. Субин плакал у него на плече тяжело, открыто, без остатка, и каждый сдавленный вдох отзывался у Ёнджуна внутри новой волной боли и любви — такой тесно сплетённой, что невозможно было отделить одно от другого. Он закрыл глаза. — Я так тебя люблю, что мне страшно, — сказал он в ткань его рубашки. Субин судорожно вдохнул. — Мне тоже, — выдохнул он. — Мне тоже страшно. Они стояли в прихожей, среди сброшенной обуви, мокрой куртки, пакета с остатками торта, который так и не убрали, и всё это было совсем не красиво, но именно поэтому было настоящим. Снаружи дождь окончательно стихал. Внутри впервые за весь день не становилось легче сразу, но становилось возможным дышать.