fuck it if I can't have him

Макс давно осознал, что обладает исключительным талантом. Его достижения, тихий шепот за спиной, всеобщее благоговение - всё это говорило само за себя. Так что, когда в свои семнадцать он получил место в Формуле-1, это не стало для него большим потрясением. Но что его действительно удивило, так это последовавшая за этим буря возмущений. Возле штаб-квартиры ФИА шли настоящие протесты: люди кричали и размахивали плакатами, требуя отложить дебют Макса. Они не хотели видеть на стартовой решетке юнца, который совсем недавно проявился как альфа. Критики также не стеснялись в выражениях, предупреждая об исходящей от него опасности. Его первобытная агрессивность, жестокость, которую, по их утверждениям, он принесет с собой, неукротимая природа альфы - всё это воспринималось как угроза. Макс был в бешенстве. В полнейшем бешенстве. Он так упорно трудился ради этого. Вся его жизнь была положена на алтарь королевских гонок, а теперь они ставили его под сомнение, оспаривали его право быть на стартовой решетке только из-за того, что он альфа? — Не позволяй этому сломить тебя. Пусть это станет топливом, чтобы стать еще лучше, — сказал ему отец. И вот Макс застрял в Формуле-2 на целый сезон. Это казалось каторгой, пустой тратой времени, но они пытались усмирить его, предоставляя как можно больше практических сессий в Формуле-1. Он также помогал с тестами, проводя бесчисленное множество часов за симулятором на базе команды. Формула-2 давалась Максу до смешного легко. Машина была дерьмом, но его природный талант компенсировал всё. Он выиграл чемпионат за четыре гоночных уик-энда до конца сезона. Но, несмотря на успех, разочарование так до конца и не прошло. Целый год был просран впустую. Но затем поступило предложение, и он понял, что, возможно, все его старания и страдания окупились. Изначально он подписал контракт с командой Рейсинг Буллз с обещанием места в Ред Булл на следующий год. Но его выступления на практиках, где он стабильно шел вровень с лучшими пилотами Формулы-1, привлекли внимание Скудерия Феррари. Неукротимой Скудерии Феррари. Максу даже не пришлось думать дважды. Решение было очевидным: Феррари - это предел мечтаний. — Это несправедливо, — возмущался юрист из Ред Булл, чей голос звенел от негодования. — Вы сначала подписали контракт с Рейсинг Буллз. Вы обязаны выполнить свои обязательства! На другом конце длинного стола переговоров сидел Макс со своей командой юристов, оставаясь совершенно равнодушным к тону представителя Ред Булл. — В контракте прямо указано, что мой клиент должен был выступать за вас в сезоне 2024 года. Чего, разумеется, не произошло, так что контракт фактически аннулирован, — произнес адвокат Макса, и голос его звучал холодно и сдержано. Его отец подался вперёд, и его резкий голос мгновенно привлек всеобщее внимание. — Вам следует быть благодарными за то, что мы не подаем встречный иск за невыполнение вашей части сделки и за то, что вы не предоставили моему сыну место. Лицо юриста Ред Булл окаменело, а его взгляд на мгновение метнулся к своей команде. Повисла минутная тишина, долгая, тяжелая пауза, во время которой атмосфера стала ледяной. Затем женщина из команды юристов Red Bull, бета, откашлялась. — Мистер Ферстаппен, вы прекрасно знаете, почему возникла эта ситуация. От нас ничего не зависело. У этой женщины определенно были стальные нервы — или яйца, Макс еще не определился, — особенно учитывая, что она перечила такому альфе, как его отец. Тот факт, что она пыталась бросить ему вызов, заставил Макса одновременно проникнуться к ней уважением и испугаться за нее. Однако его отец и бровью не повел. — Вам следовало бы приберечь свои аргументы для борьбы с ФИА, пытавшейся вышвырнуть моего сына. Ах да, подождите. Вы ведь вообще за него не боролись. Макс откинулся на спинку стула, совершенно не заинтересованный в этой дискуссии. Вся эта встреча казалась абсолютно бессмысленной. Он искренне не понимал, почему его заставляют на ней присутствовать. Юристы Ред Булл хватались за соломинку, у них откровенно заканчивались аргументы. Шли часы, и каждая минута была утомительнее предыдущей. Окончательный вывод был уже предопределен, и Макс это уже знал. Это собрание было пустой тратой его времени.

***

— Я в этом не уверен, — голос Шарля прорезал тишину офиса. Он не мог скрыть нервозных ноток в голосе, а его пальцы беспокойно барабанили по подлокотнику кресла. Фред тихо вздохнул, и на его лице промелькнуло раздражение. — Он очень талантлив. Но мне не нужно тебе об этом говорить, ты и сам это знаешь. Боишься небольшого вызова? Шарль закатил глаза, сходу распознав попытку Фреда поддеть его. Это была любимая игра руководителя команды — давить на него, чтобы вывести на эмоции. Но Шарль не собирался попадаться в эту ловушку. — Конечно, Фред. Новичок станет для меня вызовом, не так ли? Фред усмехнулся, и на его лице расплылась широкая улыбка. — Не недооценивай Макса Ферстаппена, Шарль. Малец чертовски хорош. Шарль был не из тех, кто кого-то недооценивает, и он прекрасно понимал, что младший Ферстаппен — это зверь совершенно иной породы. Молодой альфа наделал шуму с самого начала, практически обеспечив себе путёвку из Формулы-3 в Формулу-1 — шаг, немыслимый для большинства пилотов. Шарль знал, что необузданный талант Макса неоспорим, возможно, даже уникален в своем поколении. Он видел это, чувствовал и уважал. Но... Феррари. — Я его не недооцениваю, — медленно произнес Шарль, в его тоне прослеживалась нотка скептицизма. — Но он просто... он не очень подходит Феррари. Фред вскинул бровь. — И что же именно значит подходить Феррари? — Пилоты Феррари несут ответственность, которая выходит далеко за пределы болида. Речь идет о сохранении наследия, бренда. А Макс... он дерзкий, прямолинейный. Он слишком альфа. Шарль невольно сморщил нос, произнося слово альфа. Он совсем не был уверен, что Макс сможет стать тем, кто нужен Феррари. Фред снова улыбнулся, на этот раз с понимающим видом. — Что ж, возможно, нам пора немного сменить имидж. Я думаю, Макс станет отличным дополнением к команде. Шарль уставился на Фреда, наблюдая, как руководитель команды начал собирать свои вещи, ясно давая понять, что разговор окончен. — Посмотрим, — пробормотал он. Он не беспокоился.Леклер вообще никогда не беспокоился. Он точно знал, как повернуть ситуацию в свою пользу.

***

Завод Феррари в Маранелло уютно расположился среди пологих холмов Модены. Это было нечто большее, чем просто фабрика. Это был символ итальянского инженерного совершенства, священная земля с многолетней историей и культурой. Неподражаемый rosso corsa доминирует над всем окружением, от культового логотипа, гордо красующегося на въездных воротах, до ярко-красных зданий, выстроившихся вдоль комплекса. Казалось, всё это место дышало энергией собственного наследия. Макс бывал в Милтон-Кинсе, он даже посещал базу в Бракли, но ничего подобного не видел. Годами он не понимал той фанатичной преданности, которую люди питали к Феррари. Для него это была просто еще одна команда. Команда, овладевшая искусством создания быстрых машин, самых быстрых машин. И это было единственным, что имело значение. Феррари была для него лишь трамплином. Местом, где можно выигрывать чемпионаты, собирать титулы, а если их болиды когда-нибудь перестанут быть конкурентоспособными, он просто свалит. Но придерживаться этой идеологии стало труднее, когда он увидел, как Шарля боготворят прямо у входа на фабрику. Фанаты выстраивались в очереди, сбивая друг друга с ног, лишь бы мельком увидеть его, получить автограф или сделать фото. Они хвалили его, осыпали комплиментами, скандируя его имя так, словно молитву. Шарль Леклер. Золотой принц Феррари. Первый в истории омега, ставший чемпионом мира. Рожденный в Монако, воспитанный в Маранелло. Всего за шесть лет работы с Феррари он уже успел завоевать два чемпионства, одержать более тридцати побед и собрать целую гору рекордов, за которыми даже Максу будет трудно угнаться. Такое наследие ясно давало понять, за что тифози так его обожали. Макс видел монегаска много раз, хотя никогда особо им не интересовался. Но всё изменилось, когда он стал вторым пилотом Феррари. Шарль должен был стать его напарником по команде, так что Максу пришлось провести небольшое расследование. Возможно, это исследование переросло в одержимость. Потому что внезапно он поймал себя на том, что знает, какой вкус мороженого Шарль предпочитает больше всего — ванильный, что тот занимается альпинизмом во время зимних перерывов, выпускает собственную музыку и является, блядство, самым красивым человеком, которого он когда-либо видел. — Рад наконец-то познакомиться с тобой, Макс, — поприветствовал его Шарль мягким голосом и легкой улыбкой, обнажившей очаровательные ямочки на щеках. Максу захотелось уничтожить его. — Взаимно, — ответил он, заставляя свой голос звучать ровно, несмотря на внезапный жар, опаливший шею. То, как омега двигался, как подавал себя, обладало непринужденным магнетизмом — словно само солнце решило прогуляться в человеческом обличии. Макс ловил себя на том, что пялится на Шарля чуть дольше, чем следовало, когда тот был рядом. Альфа ненавидел себя за это. Он никак не мог сопоставить этого Шарля, который балансировал на грани флирта со всем, что движется, с тем свирепым гонщиком на трассе, славившимся своей скоростью на круге, агрессивными выпадами и умением прогибать правила ФИА под свои нужды. На трассе он был как хорошо отлаженный механизм. Сосредоточенным, безжалостным и почти неприкасаемым. Макс достаточно насмотрелся на него по телевизору, чтобы понимать: парень, который так легко и непринужденно улыбался в боксах, не имел ничего общего с тем человеком, который нырял в повороты, словно хищник, настигающий свою добычу. Совсем не по-омежьи.

***

Макс был альфой. До мозга костей. И ему это чертовски шло. Дело было не только в очевидных вещах, вроде того, как он держался с почти пугающей уверенностью. Дело было в мелочах, которые показывали, насколько естественно он завладевал вниманием, как заявлял о себе без малейших колебаний. А еще то, как он разговаривал со старшим руководством Феррари. С высокопоставленными лицами, за плечами которых были десятилетия опыта и длинный список заслуг. Макс не отступал и не шел на компромиссы. Он бросал им вызов, отвергал их предложения по настройке болида и ставил под сомнение их методы. Шарль ожидал увидеть совсем зеленого альфу, пытающегося совладать со своей новообретенной агрессивностью и с трудом привыкающего к грузу ответственности. Он представлял, что Макс будет мешкать, возможно, совершать ошибки в первые дни, немного сбитый с толку напряжённой атмосферой в Феррари и возложенными на него ожиданиями. Но Макс не соответствовал ни одному из ярлыков новичка, которые преждевременно навесил на него монегаск. Он был воплощением прямолинейной честности, порой доходящей до крайности, но при этом обладал чистым, необузданным талантом. Шарль был заинтригован.

***

Первый день тестов в Бахрейне прошел вполне ожидаемо. В этом году они построили гребаную ракету, и Шарль уже почти чувствовал на кончике языка сладкий вкус третьего титула. Так было до тех пор, пока Макс не взобрался на вершину таблицы результатов, опередив его время почти на три десятые. Вернувшись в боксы, Шарль решительным шагом направился к Брайану, своему гоночному инженеру. — На каких шинах он ехал? — спросил Леклер. Его голос звучал спокойно, но в нем таилась резкость. Брайан едва оторвал взгляд от своего планшета. — Кто? — Макс. — На хардах, — подтвердил он. — А топливная загрузка? — Такая же, как у тебя, — ответил Брайан, пожав плечами. — Я хочу попробовать ещё раз. Брайан поднял глаза от планшета, и уголки его губ поползли вниз в хмурой гримасе. — Шарль, в этом нет необходимости. У нас уже есть все нужные данные на сегодняшний день. Шарль лишь бросил на него острый взгляд, который, как прекрасно знал его инженер, означал, что он уже всё решил Это были всего лишь тесты, и лидерство в таблице результатов ничего не значило. Но под кожей скреблось какое-то неприятное чувство, твердившее ему, что он должен показать всем, кто здесь действующий чемпион. И он показал. Собрав все свои силы, Шарль выехал на еще один круг, атакуя жестче, выжимая из болида максимум. И когда он наконец вернулся на пит-лейн, он был самым быстрым из всех — на самой вершине. Там, где ему и место.

***

Макс был на седьмом небе от счастья. Новичок. Новичок, выигравший свою самую первую гонку в Формуле-1. Макс, блять, сделал это. Это была не просто победа. Это была история. Он не только стал самым молодым победителем в истории. Он сделал это в своей самой первой гонке. Леклер финишировал на втором месте. Шарль первым поздравил его, подъехав на своей машине к болиду Макса. Не раздумывая ни секунды, Шарль выскочил наружу и заключил альфу в легкие, почти непринужденные объятия, как будто он только что не перевернул весь мир Ферстаппена с ног на голову. — Это было безумие, Макс! Отличная работа, — щебетал Шарль с яркой улыбкой и сияющими глазами. Макс не мог отвести взгляд. Альфе казалось,что у него заканчивается кислород. В конце концов он вынырнул из этого оцепенения и побежал к своей команде у барьеров; его сердце все еще бешено колотилось от отголосков первой в жизни победы в королевских гонках. Механики окружили его, хлопая по спине и ликующе поздравляя. Вскоре его проводили к весам, а затем прямиком на послегоночные интервью. Небрежно попивая из бутылки с водой, он наблюдал за тем, как его напарник дает свое собственное интервью. — Шарль, прежде всего поздравляю со вторым местом. Но ты, должно быть, немного разочарован таким результатом после старта с поул-позиции. Поделись своими мыслями, — голос Дженсона Баттона доносился из импровизированной медиа-зоны. Шарль все еще улыбался, но теперь в его улыбке появились шипастая нотка. Очень тонкая. Почти незаметная. — Во-первых, хочу похвалить Макса, сегодня он пилотировал блестяще, и, конечно, я рад начать сезон с победного дубля Феррари. Что касается моей собственной гонки, ну, я никогда не бываю удовлетворен местом, если это не первое. Я лидировал большую часть заезда, но тот медленный пит-стоп действительно дорого мне обошелся. Зато, по крайней мере, госпожа Фортуна была благосклонна к Максу. Вот же мелкий говнюк. Кровь альфы вскипела, его хватка на бутылке стала жестче. Намекает, что Макс одержал победу только из-за того, что у Шарля был медленный пит-стоп, и ему просто, сука, повезло? Он мысленно усмехнулся. То, как Шарль это сказал — так тягуче и непринужденно, — заставило желудок Макса сжаться. Этот маленький укол, замаскированный под комплимент, был чем-то большим, чем просто брошенной вскользь фразой. Но больше никто, казалось, этого не заметил. Никто, кроме Макса. Как только с интервью было покончено, Ферстаппен направился прямиком к нему. — Значит, мне просто улыбнулась удача? — О чем ты, Макс? — Шарль повернулся к нему, и та же самая улыбка все еще не сходила с его лица. Макс преодолел оставшееся между ними расстояние. Он надвинулся на него, пока не оказался прямо в личном пространстве Шарля. — Моя сегодняшняя победа. Думаешь, это,просто ёбанное везение? От улыбки на милом личике Шарля не осталось и следа, его брови на секунду нахмурились, прежде чем легкая усмешка украсила его личико. — А разве нет? Как будто ты смог бы выиграть без этого. У Макса перехватило дыхание. Этот тон, эта мимика. Это было так чуждо. Альфа никогда не видел такого выражения на лице Шарля. Но не успело оно появиться, как тут же исчезло, и Шарль снова радостно защебетал: — Да ладно тебе! Нам нужно на церемонию награждения. Фальшивка. Омега был блядской фальшивкой, и, очевидно, только Макс мог это видеть.

***

Шарль волновался недолго, не то чтобы он вообще когда-либо признавался в том, что волнуется, но еще до того, как он успел всерьез обеспокоиться, порядок был восстановлен. Он с относительной легкостью урвал три следующие победы подряд, и эта череда триумфов вновь подтвердила его доминирование. Турнирная таблица быстро начала напоминать то, что было в прошлом сезоне — Шарль на самом верху, неприкасаемый и непобедимый. Макс теперь плелся позади, на четвертом месте. С одним сходом и двумя финишами вне подиума слава от его первой победы рассеялась довольно быстро. Шарль прожил достаточно, чтобы повидать всякого. Он знал, что такое эго альфы, и, что более важно, как его обуздать. Он бы не достиг своего положения, не научившись манипулировать людьми. В Формулу-1 его привели не только природный талант или удача. Он боролся из-за всех сил, чтобы занять своё место под солнцем. Вгрызался в любую возможность, которая выпадала на его долю, пока наконец не добился своего. Но как только он это сделал, правила игры изменились. Ему пустить вход всё свое обаяние. Он соблазнял, улыбался и флиртовал со спонсорами, всегда заставляя их чувствовать, что инвестиции в него — лучшее решение, которое они когда-либо принимали. А затем, когда поддержка была обеспечена, он должен был это доказать. Доказать, что он стоит каждого цента. Доказать, что он может победить кого угодно. Особенно альф на трассе. Шарль Леклер был чем-то большим, чем просто омегой. Он был чемпионом мира Формулы-1, обожаемым не только тифози, но и фанатами автоспорта по всему миру. Его имя было синонимом таланта, грации и скорости. Он создал свой имидж, построил свой бренд по грёбаным кусочкам. Едва проявившийся альфа не сможет это пошатнуть. Макс, возможно, и привлек его внимание, но угрозы не представлял. Совсем нет. Ферстаппен каким-то странным образом... вызывал у него симпатию. Что-то особенное было в его взлохмаченных русых волосах, вечной хмурости и этой резкости в словах. Вывести его из себя не составляло труда. Дерзость Макса была словно открытое приглашение поиграть с ним, залезть ему под кожу. Шарля это забавляло — то, как Макс ощетинивался от малейшей насмешки. — Почему я до сих пор езжу со старым днищем? Они были на базе, обсуждали и готовились к европейской части сезона. — Новый подпол гораздо менее предсказуем. Если ты не справляешься со старым, то с новым у тебя точно будут проблемы, Макс, — спокойно ответил Шарль. Так легко вывести из себя. Как отобрать конфетку у ребёнка. Стоило сделать одно замечание о его гоночном мастерстве — и малыш альфа выпускает когти и скалится. Прямо как сейчас. — Не смей, черт возьми, указывать мне, с чем я справлюсь, а с чем нет, — прорычал Макс, а его лицо залилось алым цветом из-за гнева . Шарль просто пожал плечами, ничуть не смутившись реакцией Ферстаппена. — Я лишь хотел как лучше, — сказал он невинным видом. Макс фыркнул, его щеки раскраснелись, а губы скривились в презрительной усмешке. Монегаску пришлось подавить смешок, чтобы не расхохотаться в голос. — Леклер, если ты сейчас же не завалишь ебало... Фред разрядил повисшее напряжение, резко хлопнув в ладоши. — Макс, Шарль прав. Но нам также нужно больше данных по старому подполу, на случай, если мы захотим использовать его позже в сезоне. Челюсти Макса сжались, зубы заскрежетали: он изо всех сил подавлял желание огрызнуться. Шарль практически видел, как он борется с собой, как напрягаются его плечи, выдавая внутреннюю борьбу, которую он ведет, чтобы не сорваться. Омега, конечно же, не смог удержаться. Он игриво подмигнул Максу.

***

— Это пиздец. Он невыносим, — пробормотал Макс, в отчаянии всплеснув руками. Его отец выглядел безучастным. Макс не мог его винить. После очередной слитой гонки его сезон выглядел просто ужасно. — Не принимай это на свой счет, Макс, — сказал отец спокойным, но твердым голосом. — Это гонки. Ты не можешь позволить омеге залезть тебе под кожу. Макс сжал кулаки. Ему хотелось возразить отцу, что Шарль — не просто омега. Остальные пилоты были соперниками, это да. Но Шарль — это нечто иное. С того самого момента, как Макс его увидел, он ощущал в нем что-то... другое. Чего-то такое, что Макс не мог толком объяснить, но постоянно ощущал. Шарль был слишком самоуверенным, слишком идеальным, и всегда с этой невыносимой улыбкой, которая так и кричала: «Я лучше тебя». Команда, критики, фанаты — да весь этот гребаный мир предпочитал Шарля. Но это было Монако. Ну конечно, а как же иначе. Максу четко дали понять,что это домашняя гонка Шарля, поэтому приоритет будет отдан ему, а на Гран-при Нидерландов Максу ответят любезностью на любезность. Максу было плевать на домашние гонки и на всю эту сентиментальную херню, которая им сопутствовала. Самый быстрый пилот всегда побеждает, без исключений. Но тут вмешался его отец. Тем самым грубым тоном, от которого вздрагивали даже самые опытные инженеры, он заявил: — Спа- такая же домашняя гонка для Макса, как и Зандворт. Там он тоже получит приоритет. И на этом все закончилось Макс не стал указывать отцу на то, что тот почти всю жизнь игнорировал присутствие матери в его жизни, но теперь ее общая с Максом национальность стала для него козырем в рукаве. Гнев закипал, и Макс не смог сдержаться. Как только они вышли из зала для совещаний, он взорвался и попытался высказать отцу всё в лицо. Но тот лишь отмахнулся от него; его голос был холодным и режущим, как всегда: — Думаешь, ты сможешь победить без помощи этого омеги? Я думал, ты уже усвоил свой урок. Младший Ферстаппен был подавлен. Этот сезон начался многообещающе, но с тех пор Макс терпел одни лишь неудачи. Проблема была не в машине. Шарль летел по трассе, выигрывая каждый уик-энд, или как минимум украшая собой подиум. Под пронзительным взглядом отца Макс закусил губу и отвернулся, слишком стыдясь смотреть ему в глаза Когда поступил командный приказ пропустить Шарля, Макс подчинился. Не потому, что хотел этого, а потому, что помнил этот тяжелый взгляд отца. Ему сказали, что у Шарля будет темп, чтобы побороться за победу. Но это, чертов Монако, здесь ни хрена невозможно обгонять. И что в итоге? Макс оказался на четвертом месте, в шаге от подиума, тогда как Шарль порадовал своих монегаских фанатов финишем в тройке лидеров. Этого не входило в сделку. Альфа должен был уступить позицию только в том случае, если бы у него были шансы на победу. Так что он имел полное право быть взбешенным. — Послушай, Макс, — заговорил отец, вырывая его из раздумий. — Как заставить омегу подчиниться? — спросил он. Макс нахмурился. Он знал, что у отца есть вполне конкретный ответ на этот вопрос, но не был уверен, какой именно. Не дождавшись ответа, отец закатил глаза. — Стать его альфой. Макс замер. В его голове раздался слабый гул. Он не был уверен, что расслышал правильно. Не обращая внимания на его молчание, отец продолжил. — Для тебя это не должно быть сложно. Затем лицо отца исказилось. Что-то уродливое и до боли знакомое завладело его чертами. — Я вижу, как ты на него смотришь. Это чертовски омерзительно. Макс оцепенел. — Я... я не... Отец усмехнулся. — Избавь меня от этого, Макс. Хоть раз в жизни будь полезен. Сделай его своей подстилкой, и тогда он больше не будет твоим конкурентом.

***

Это было неправильно. Макс был хорош в гонках. Ему просто нужно было сосредоточиться, прийти в себя, и всё наладится. Он снова станет непроходимым конкурентом. Ему не нужно было опускаться так низко и использовать грязные трюки, чтобы выигрывать гонки. Он был выше этого. Он постоянно напоминал себе, что дебютировал в Феррари не просто так. Самое желанное, самое заветное место во всем пелотоне. Он заслужил его своими умениями, и поэтому впервые в жизни ему захотелось пойти наперекор отцу. Но затем Шарль взял и проигнорировал командные приказы, вырвав у него победу на Гран-при Нидерландов. — Видишь? — Отец находился вместе с Максом в комнате для гонщиков, пока тот любовался своим трофеем за второе место, едва сдерживаясь, чтобы не швырнуть его в стену. — Этот ебаный омега обвел всех вокруг пальца, Макс. Макс тоже кипел от ярости, но все еще пытался быть голосом разума. — Фред сделает ему выговор. Отец рассмеялся. Громким, раскатистым, недоверчивым смехом. — Да насколько нам известно, Фред сам трахает этого омегу. Как, по-твоему, он получил свое место? Наверняка проложил себе путь наверх через постель. Тебе нужно действовать быстро, Макс. Я не для того тебя растил, чтобы какая-то шлюха вытирала об тебя ноги. Отец никогда не называл Шарля по имени. Это всегда был тот омега, этот омега. Макс не хотел играть грязно. Правда не хотел. Но если Шарлю это постоянно сходит с рук, если он продолжает насмехаться над правилами, тогда, возможно... возможно, Максу всё-таки придется сыграть в эту игру.

***

— Давай я тебя подниму. Шарль с подозрением повернул голову в сторону Макса. Они снимали очередное дурацкое пиар-видео с челленджем. На этот раз это было кулинарное состязание: все ингредиенты были спрятаны, и им нужно было их найти, а затем приготовить блюдо за отведенное время. Соль поставили на верхнюю полку. Омега тянулся изо всех сил, подпрыгивал и пытался дотянуться до нее. И ровно в тот момент, когда монегаск уже был готов сдаться и попросить стул, альфа подошел сзади и предложил поднять его? Шарль имел полное право на скептицизм. Прошлый гоночный уик-энд в Зандворте был отнюдь не безоблачным. Он вовсе не планировал нарушать командные приказы, просто так вышло. Большую часть гонки между ним и Максом был приличный отрыв, и когда поступил приказ сбавить темп, он так и сделал. Но тут буквально из ниоткуда появился Расселл. Если бы Шарль поменялся позициями, это поставило бы и Ферстаппена, и его самого под угрозу проигрыша Джорджу. Именно это он отчаянно пытался объяснить команде на послегоночном брифинге. И хотя все инженеры, персонал команды и даже Фред с ним согласились, Макс едва удосужился посмотреть ему в глаза. Он надеялся, что Макс поймет его точку зрения, как только адреналин отступит. Шарль, конечно, не ждал, что они подружатся, потому что они никогда не были близки, но это — это было совсем другое. Не успел Леклер даже согласиться, как альфа уже наклонился, подхватил его под задницу и легко поднял. Омега ахнул, сердце сделало кульбит — настолько неожиданно всё произошло. Его глаза расширились от удивления; он искал на лице Макса хоть какое-то объяснение, но там ничего не было. Какого черта это было? Ферстаппен даже не дрогнул,когда поднял Шарля, словно тот вообще ничего не весил. На уголках его губ играла легкая ухмылка — ни намёка на напряжения, ни единого кряхтения от усилий. Казалось, поднять Шарля для него было так же просто, как пакет с продуктами. — Возьми соль, Шарль. Омега двигался как в тумане: его тело среагировало на автопилоте, когда он потянулся за пачкой соли. Когда пришло время отпустить его, Макс сделал это очень медленно. Он осторожно опустил Шарля обратно на пол, всё это время скользя руками вверх по его спине и задержавшись на заднице чуть дольше необходимого. И это был лишь один из множества случаев, когда Макс начал вести себя слишком вольно и открыто в своих прикосновениях и словах. Комплименты в его адрес сыпались как из рога изобилия. — Отличная работа, Шарль! — когда он взял поул в Австрии. — Охренеть, Шарль! Это было невероятно, — когда этот поул превратился в победу. Было и много комплиментов, не связанных с гонками. — Тебе очень идет этот цвет, — отметил Макс, когда Шарль заявился в паддок в нежно-голубом свитере. — Ух ты, у тебя такие мягкие руки, — сказал он, схватив его за руку, чтобы привлечь внимание. — Твои глаза… — а вот эту фразу он так и не закончил. А еще были прикосновения... Боже. Казалось, Макс использовал любой, даже самый ничтожный повод, чтобы прикоснуться к нему. Никогда не переходя границ, но всегда с прозрачными намерениями. Рука, закинутая ему на плечо, когда они вместе изучали телеметрию под монотонное бубнёж инженеров о данных. Затем была Австрия. Тот момент на подиуме, когда обычно стоическая невозмутимость Макса дала небольшую трещину, и он позволил себе мимолетную улыбку. Когда Шарль стоял рядом с ним, еще не отдышавшийся после гонки, Макс положил руку ему на талию. Твердо, уверенно, и слегка сжал ее. А потом, совсем недавно — ужин с командой. Непринужденная, ни к чему не обязывающая встреча, где все хотели просто расслабиться. Они сидели рядом, и Макс слегка наклонился к нему, положив руку на бедро Шарля, пока расслабленно комментировал стратегию или какую-то другую бессмысленную тему. Шарль замер на долю секунды,ощутив жар ладони Макса на своей коже. Ферстаппен оставил руку на бедре омеги. Каждый раз, когда она убиралась, и Шарль мог наконец вздохнуть спокойно, ладонь возвращалась обратно, как только Макс освобождался. Каждый раз она поднималась всё выше и выше, пока он... не издал всхлип. Теперь Макс касался его пахучей железы, самой интимной, расположенной на внутренней стороне бедра. Подушечки его пальцев нежно ласкали кожу, и единственной преградой между ними оставались брюки. Еще чуть выше, и Ферстаппен коснулся бы его... Именно тогда Шарль перехватил его запястье и опустил руку Максу на колени. Он предпочел проигнорировать легкую ухмылку, которую заметил на лице альфы краем глаза. Это был Макс Ферстаппен. На семь лет младше него. Что, черт возьми, было не так с Шарлем?

***

Шарль оказался... легкой добычей. Пара удачно сказанных комплиментов, несколько прикосновений — и он уже таял. Поначалу Макс думал, что перегибает палку. Но затем заметил, что омега отвечает взаимностью. Поначалу едва заметно. Но тем не менее. Его глаза загорались каждый раз, когда Макс находил его для их привычных обсуждений гонки. Он даже начал льнуть к альфе, когда тот небрежно закидывал руку ему на плечо или талию. В тот день за ужином Макс реально ходил по краю. Но Шарль позволил его руке задержаться. Но что действительно его выдало, так это запах. Омега носил пластыри-блокаторы, как и все в паддоке, но бывали моменты, когда он только-только выходил из своей комнаты пилота, и Макс мог уловить его феромоны. В тот момент, когда их взгляды встречались, запах становился слаще. Чуть теплее, с примесью чего-то большего. Было и кое-что еще. Тот факт, что Ферстаппен наслаждался этим. Шарль был... очаровательным. Он уже признался себе, что Леклер, пожалуй, был самым красивым омегой из всех, кого он когда-либо видел. Его мягкие каштановые волосы, всегда так небрежно взлохмаченные. Его мерцающие зеленые глаза, вспыхивающие золотыми искорками при правильном освещении. Его розовые, пухлые губы, так и манящие их поцеловать. Прикусить. Ямочки на щеках, придающие его облику еще больше невинности. Но эта невинность была лишь маской, потому что Макс уже видел его настоящего. Шарль приковывал к себе внимание, куда бы ни пошел — своей красотой и своим талантом. Фанаты сбивали друг друга с ног, лишь бы мельком увидеть его. Критики не уставали его восхвалять. Феррари практически пресмыкалась перед ним, лишь бы исполнить любую его прихоть. Макс должен был бы возненавидеть этого надменного, капризного омегу. Того, кто точно знал, как использовать свое обаяние, чтобы заставлять всех плясать под свою дудку. Но альфа не мог его ненавидеть. Потому что Шарль был милым. Он останавливался, чтобы сфотографироваться с каждым фанатом, даже когда те становились слишком навязчивыми и бесцеремонными. Особенно он любил, когда за автографами подходили маленькие щенки, и обязательно находил время поболтать с ними, как бы сильно он ни опаздывал. Наблюдая за тем, как Шарль играет с малышами, Макс не мог не представлять, каким нежным и любящим тот был бы со своими собственными детьми. Из него вышла бы такая хорошая мамочка. Но ради сохранения собственного рассудка Макс не мог задерживаться на этой мысли слишком долго. И когда Ферстаппен перестал вести себя как капризная сучка и начал по-настоящему прислушиваться к Шарлю и его словам, он остался в полном восторге от его понимания гонок. То, что начиналось как фальшивые комплименты, постепенно становилось искренним, и Макс совершенно не понимал, что со всем этим делать. Он также не знал, что чувствовать, когда наконец начал выигрывать гонки и бороться с монегаском на равных.

***

— Блядский сукин сын. Он выдавил меня с трассы! — прокричал Макс, чье разочарование выкипело через край. Он швырнул бутылку с водой, и та отлетела в другой конец комнаты куда с большой силой, чем он планировал. Дверь за ним тихо щелкнула, и в комнату вошел Шарль. В его движениях читалось то самое знакомое спокойствие, словно он уже знал, что сейчас произойдет. Он даже не дрогнул от вспышки гнева нидерландца. — Макс... — начал Леклер. — И эти стюарды, — прорычал альфа, перебивая его. — Клянусь богом, они меня, блять, ненавидят. На прошлой неделе я получил двадцать секунд штрафа за то же самое, а на этой неделе это делает Норрис, и они ведут себя так, будто ничего не произошло. Они слепые, что ли? Шарль вздохнул, делая шаг ближе и примирительно выставляя руки вперед. — Макс, такие истерики ни к чему не приведут. Ты отыграешься на нем в самой гонке. Макс бросил на него мрачный взгляд, его грудь все еще тяжело вздымалась от гнева. Сейчас они были в Бельгии, в самом разгаре тройника. Обычно такие серии проходят в конце года, и в них часто решается судьба чемпионата. Его разочарование касалось не только гонки. Оно касалось вообще всего. Штрафов, постоянного давления, неумолимых ожиданий. Он был на взводе. Но между ним и монегаском всё стало... проще. Они втянулись в рутину: Макс изливал душу Шарлю, а Шарль его успокаивал. И дело было не только в том, что Леклер умел слушать — в самом его присутствии было нечто, усмирявшее демонов внутри Ферстаппена. Возможно, всё дело было в его успокаивающей ауре омеги, но это срабатывало безотказно. — Ну хватит дуться, — Шарль взъерошил волосы Макса, проявив ласковую мягкость. — Ты ведешь себя прямо как мой младший брат. Дуешься, когда всё идет не по-твоему. Он тихо рассмеялся. Макс замер. Эти слова окатили его словно ушатом ледяной воды, и его тело мгновенно напряглось. Не успел ни один из них проронить ни слова, как альфа перешел к действиям. Его руки метнулись вперед, хватая Шарля и впечатывая его спиной в прохладную бетонную стену. Леклер вздрогнул, с его губ сорвался тихий судорожный вдох, а руки инстинктивно вцепились в плечи Макса, чтобы удержать равновесие. Ферстаппен стоял в нескольких сантиметрах от Шарля. Сердце бешено колотилось в груди, адреналин бурлил в венах, а комната вдруг показалась слишком тесной. Он чувствовал дыхание омеги на своей коже, чувствовал жар его тела. На мгновение оба замерли. С такого расстояния Макс мог в полной мере вдохнуть его аромат. Пластыри-блокаторы едва скрывали пьянящую смесь ванили и абрикосов. Запах должен был показаться приторно-сладким, даже тошнотворным, но вместо этого он лишь притягивал еще сильнее. Делал Макса смелее, решительнее — словно подталкивая поддаться желанию, которое уже несколько месяцев тлело в глубине его сознания. Медленным, выверенным движением альфа опустил голову и мягко уткнулся носом в шею Шарля. Он почувствовал своими губами, как омега заледенел, как его дыхание едва заметно сбилось. Макс чувствовал, как собственное сердце грохочет в груди, но не отстранился. У него не было причин. Пока еще нет. Шарль тоже не оттолкнул его, лишь тихо и сбивчиво пробормотал: — Ч-что... Макс, что ты делаешь? Альфа набрался смелости, чтобы слегка прикусить чувствительную кожу — недостаточно сильно, чтобы оставить след, но с достаточным нажимом, чтобы Шарль еще долго ощущал фантомное прикосновение. И когда в ответ Леклер издал лишь тихий стон, Макс понял, что добился своего. — Ах... Он ухмыльнулся такой реакции и несколькими движениями языка успокоил легкое жжение. Затем альфа понизил голос и выдохнул эти слова прямо ему в шею: — Ты и для своего младшего брата так стонешь, Шарли?

***

Омега судорожно вдохнул. Прикосновение исчезло так же быстро, как и появилось. Макс отстранился и вышел из комнаты, оставив после себя лишь накаленный воздух и Леклера в отчаянных попытках понять, что, блять, только что произошло. Монегаск не был идиотом. Он понимал, что Макс, должно быть, считает его привлекательным. Как и почти все одинокие альфы. Независимо от возраста и пола, все они рано или поздно пытались добиться расположения Шарля. Его это не выбивало из колеи. Он прекрасно знал, что ему нравится. Судя по всему, ему нравился совсем молодой альфа, младше его собственного брата, который никогда не думал, прежде чем открыть рот, всегда искрил необузданным талантом и обладал под стать ему раздутым эго. Но в последнее время в Максе появилось кое-что еще. Ферстаппен вел себя как дракон, оберегающий свои сокровища, по отношению к нему. Он видел это по тому, как сужались его глаза, когда кто-то подходил слишком близко, по едва уловимому движению его тела, когда кто-то осмеливался заговорить с Леклером слишком фамильярно. Но он никогда не переходил черту. Он дразнился, был даже игривым, но никогда так, чтобы заставить Шарля чувствовать себя некомфортно. Это был идеальный баланс. Макс знал, когда нужно надавить, а когда - отступить. И как только Макс преодолел то, что омрачало ему первую половину сезона, он доказал, почему его считают вундеркиндом. Альфа всё еще не мог довести до идеала свои квалификации, ему всегда приходилось продираться сквозь весь пелотон, но когда ему это удавалось, всё менялось. Макс становился совершенно иным зверем. Настоящее веселье начиналось тогда, когда они шли колесо в колесо, и каждое движение, каждый обгон заставляли их выкладываться на полную. Шарль еще никогда не испытывал такого опьяняющего восторга от гонок с кем-либо. Они всегда давили друг на друга. Всегда были на пределе. В гонках с Максом был какой-то огонь, какая-то страсть, от которых каждая победа казалась ещё слаще. Но это также помогало легче переносить те немногие поражения, потому что в глубине души Шарль знал: он выложился на полную. Как и Макс. Эта сторона Макса начала ему нравиться. Но потом случилось вот это... Место, к которому прижимались губы Макса, всё еще покалывало. Он чувствовал, как по всему телу разливается приятное тепло. Шарль знал: если бы Макс продолжил и захотел зайти дальше, он бы ему позволил. И, возможно, это было не так уж и плохо.

***

Сильверстоун. Последняя гонка тройника, где всё должно было либо окончательно развалиться на части, либо встать на свои места. Шарль приехал на трассу в четверг без каких-либо проблем. Они с Максом даже снялись в нескольких пиар-видео, и теперь их подшучивания друг над другом звучали абсолютно естественно — разительный контраст с тем напряжением, что когда-то стояло между ними. Ферстаппен просто испытывал облегчение от того, что его выходка на прошлой неделе не вбила между ними клин. Он понимал, что, возможно, перешел черту. Но когда тебя называют младшим братиком в то время как ты регулярно видишь влажные сны о том, как трахаешь Шарля — с такой картиной Макс мириться не собирался. Он ожидал, что монегаск оттолкнет его, может, даже накричит, но вместо этого получил в ответ восхитительный стон, и это окончательно всё решило. Теперь речь шла не о том, чтобы поставить Шарля на место или подчинить его, как говорил отец. Нет. Альфа... он начинал хотеть быть рядом с ним. Он поймал себя на том, что жаждет каждого момента, проведенного с Леклером, каждого разговора, каждого смешка. Жаждет узнать его глубже. Шарль не был идеальным омегой. Когда они оставались вдвоем, он был неуклюжим, неаккуратно ел, а еще ныл и дулся, как ребенок, каждый раз, когда тренер заставлял его тренироваться. Но вместо того, чтобы раздражаться, Макс находил это... очаровательным. Каждый такой момент, каждая чертова мелочь заставляли Ферстаппена желать его ещё сильнее. Макс увяз гораздо глубже, чем когда-либо планировал, и понимал, что влип. Поэтому, когда наступила пятница, и нидерландцу сообщили, что Шарль плохо себя чувствует, в его животе мгновенно скрутился тугой узел тревоги. Он не ожидал, что это так сильно по нему ударит. Команда отказалась вдаваться в подробности. Хуже того, ему велели не искать встречи с омегой, на что он не ответил ни да, ни нет. Как только практики завершились, он не колебался ни секунды. Спустя пару мгновений он уже стоял у моторхоума Шарля, занеся руку над дверью в нерешительности — стучать или нет. Однако инстинкты взяли верх, когда он услышал изнутри тихий, почти неразличимый скулеж. Не раздумывая, Макс настойчиво постучал в дверь, будучи не в силах противиться непреодолимому желанию убедиться, что с Шарлем всё в порядке. Прошло несколько долгих, тревожных минут, прежде чем Шарль наконец открыл дверь, и когда он это сделал... Боже. Когда он это сделал, в Макса ударил самый восхитительный запах — такой всепоглощающий, что это подействовало на него как физический удар. Его сладость дурманила настолько, что Ферстаппен невольно отшатнулся, а дыхание перехватило в горле. Это был запах Шарля, но... что-то изменилось. Он стал сильнее. Насыщеннее. Альфа замер, не в силах отвести взгляд, в то время как всепоглощающая тяга этого аромата сводила его с ума. — Макс, что ты здесь делаешь? — спросил Шарль, прежде чем нервно оглядеться, словно их могли застукать за чем-то плохим. Это было бессмысленно: Леклер выглядел нормально, просто пах иначе. Он пах лучше, вкуснее. Так почему же он пропустил практики... Ох. — У тебя предтечка. Слова сорвались с губ прежде, чем Макс успел их остановить, и он не мог не наблюдать, как завороженный, за тем, как лицо Шарля мгновенно заливается мягким, красивым румянцем. — Да, — голос омеги был тихим, едва громче вздоха . Макс сглотнул; сердце бешено колотилось в груди, когда он задал следующий вопрос: — Ты... ты проводишь ее с кем-то? Глаза Шарля расширились от такого дерзкого, прямого вопроса. Его запах стал ещё сильнее. — Я... нет, — в конце концов пробормотал он. Блядство. Блять. Блять, блять. Это означало, что Шарль пропустит весь гоночный уик-энд. И хотя монегаск комфортно лидировал в личном зачете, пропущенный уик-энд — это всё равно пропущенная гонка. Возможно, Макс окончательно потерял рассудок, потому что следующие слова снова сорвались с языка до того, как он успел всё обдумать: — Я мог бы помочь. Шарль застыл. Лицо побледнело, глаза расширились, и Ферстаппен тут же попытался выкрутиться: — Я имею в виду... ты же знаешь, если альфа поможет, всё может пройти за одну ночь, — торопливо продолжил он, и слова полились ещё быстрее. — Ты всё равно успеешь на квалификацию и уж точно на гонку. Я не...

***

Шарль всегда был педантичен. Он рассчитывал свои течки с точностью до часа, никогда не позволяя им мешать гоночному уик-энду. За все шесть лет в Формуле-1 его тело всегда работало синхронизировано и предсказуемо. Поэтому, разумеется, у него не было никакого запасного плана на тот маловероятный случай, если течка начнется внезапно. Он почувствовал первые признаки еще в четверг вечером: жар, расползающийся под кожей и лишающий покоя. Поэтому он принял несколько подавителей, прекрасно понимая, что они вряд ли сильно помогут. Когда сегодня утром он проснулся с температурой, находясь в самой настоящей предтечке, осознание собственной ошибки обрушилось на него со всей силы. Он проебался. Оставалось около часа до того, как течка полностью поглотит его. И пока он хандрил в своем моторхоуме, горько сожалея о предстоящем пропущенном уик-энде, меньше всего он ожидал, что его младший напарник-альфа заявится к нему с предложением, от которого кровь стыла в жилах и одновременно вскипала. — Макс, — полушёпотом произнёс Шарль, наполовину не веря происходящему, пока Ферстаппен стоял там, а его слова повисли в воздухе, как искра, грозящая разжечь пожар. Может быть, если Леклер не придаст этому значения, то всё будет не так уж и важно. Он мог бы отнестись к этому исключительно профессионально. В конце концов, существовало множество сервисов, где можно было нанять партнеров для течки или гона по мере необходимости. Да, это была узаконенная проституция, но к ней не относились с осуждением, особенно в среде спортсменов. Феррари даже предлагала нанять кого-нибудь для него, пара механиков тоже с радостью вызывались добровольцами, но Шарлю всё это казалось неправильным. Но сейчас здесь был Макс, стоял прямо перед ним, сгорая от нетерпения — а Шарль был так близок к краю, его самоконтроль стремительно таял. Он был почти на грани отчаяния; лихорадочный жар давил на него, затуманивая мысли. — Шарль? Голос Макса прорвался сквозь пелену, внезапно зазвучав иначе. Уверенно. Неуклюжая неуверенность исчезла, сменившись властным альфой, который точно знал, чего хочет. От его спокойного напора у омеги по спине побежали мурашки. — Позволь мне помочь, — Макс не сводил с него пристального взгляда. — Мы больше никогда не заговорим об этом после сегодняшней ночи, если ты не захочешь. Дыхание Шарля сбилось; что-то зашевелилось глубоко внутри него — что-то одновременно манящее и пугающее. С каждой секундой его внутренний омега брал верх. Умоляя Леклера согласиться и хоть раз позволить альфе позаботиться о них.

***

В этом не было никаких сомнений. Макс был самым везучим гребаным альфой на всей этой чертовой планете. Кому еще выпало бы удовольствие лицезреть Шарля Леклера — самого красивого, талантливого и великолепного омегу — во всем его обнаженном великолепии, такого идеально податливого, издающего тихие, сладкие стоны из своих нежно-розовых губ от малейшего прикосновения? Судя по всему, Максу. Кожа Ферстаппена покалывала от возбуждения, когда он смотрел, как смазка Шарля стекает по его бедрам, а его запах заполняет комнату и оседает на кончике языке Макса. Он вообще не был уверен, что переживет эту ночь. — Давай, Макс, — тяжело дыша, произнес Шарль, извиваясь на кровати. — Пожалуйста... Без колебаний Макс подался вперед, схватил омегу за бедра и развел их, обнажая его киску во всем её великолепии. Блестящую от влаги, мокрую, розовую и такую восхитительную. Он подался ближе, жадно высунув язык, чтобы скользнуть по скользким складкам от дырочки Шарля до самого его набухшего клитора. Несдержанные звуки, срывающиеся с губ Леклера, лишь подстегивали его, и он поймал себя на том, что пожирает его киску так, словно голодал несколько лет. Влажные, чавкающие звуки, наполнявшие комнату, казались непристойными даже для его собственных ушей. Шарль впился пальцами в волосы Макса, используя хватку, чтобы прижать его лицо ниже, и одновременно с этим подаваясь бедрами вверх, чтобы направить альфу туда, куда ему было нужно. Макс на мгновение оторвался от его скользкой влажной киски, чтобы посмотреть на развратное выражение лица омеги. Его рот был приоткрыт, и из него вырывались грязные звуки. — Ты такой сладкий на вкус, детка, — прорычал Ферстаппен, чем снова погрузиться в него. Тело Шарля начало дрожать, пока нидерландец неустанно ласкал его языком.Альфа наслаждался резкими всхлипами и стонами, чередуя широкие вылизывания с покусываниями его чувствительного клитора. — О боже, Макс... не останавливайся, — громко простонал Шарль, чей акцент стал ещё заметнее в возбужденном состоянии. Его бедра дрожали по обе стороны от головы Ферстаппена, пока он бесстыдно терся о жаждущей рот альфы. Макс издал низкий горловой стон, от вибраций которого монегаск вскрикнул. Он чувствовал, насколько омега был близок, ощущал на языке увеличившееся количество смазки. Твердо решив подтолкнуть Шарля к оргазму, Макс скользнул двумя пальцами внутрь него, одновременно усердно посасывая его клитор. Спина Леклер выгнулась над кроватью, и он кончил с протяжным стоном; его внутренние стенки ритмично сжимались вокруг пальцев Макса. Альфа крепко держал его, слизывая хлынувший поток смазки, пока Шарль пережидал накатывающие волны удовольствия.

***

— Пожалуйста... — Шарль был полубессознательном состоянии после двух оргазмов,которые он испытал только от языка и пальцев Макса. Сам Ферстаппен всё еще был до боли твердым, но даже не замечал этого, слишком сосредоточившись на том, чтобы доставить Леклеру удовольствие. Доведя его до очередного оргазма, Макс снова навис над телом Шарля; его крупная фигура полностью накрыла собой миниатюрного омегу под ним. В отблесках заката монегаск выглядел сияющим. Его глаза затуманились, а на ресницах дрожали слезы. С довольной легкой улыбкой он медленно облизал губы и посмотрел на Макса. Не в силах сопротивляться, альфа наклонился и впился в губы Шарля страстным поцелуем. Только тогда он понял, что в своей спешке поскорее раздеть их обоих и затащить в постель, он даже не нашел времени, чтобы как следует поцеловать омегу. Тот факт, что он упустил этот момент, казался почти преступлением. Поцелуи превратились в безумие сплетенных языков и блуждающих рук: Макс жадно ловил каждый стон, что срывался с губ Шарля, ощупывая и сжимая каждый кусочек его тела. Вскоре омега снова начал извиваться, умоляя о большем. нидерландец осознал, что всё это время терся бедрами о Леклера, лишь тогда, когда угол изменился, и его член внезапно упёрся в натруженную дырочку Шарля. От этого ощущения они оба издали одинаковые стоны. Макс медленно направляет свой пульсирующий член в мокрую, раскрытую киску, наслаждаясь долгим, протяжным всхлипом, сорвавшимся с губ Шарля. Он начинает с медленных движений бедрами, позволяя омеге привыкнуть к вторжению, пока сам прокладывает влажную дорожку поцелуев вниз по его шее, находя особенно чувствительное местечко за ухом, чтобы посасывать и покусывать его. Шарль резко и судорожно выдыхает, когда кожа под губами Макса краснеет. Его метка, выжжена на коже Леклера, чтобы весь мир мог ее увидеть. — Макс, Макс, пожалуйста... ну же, — умоляет Шарль, и голос срывается на его имени. Ферстаппена не нужно просить дважды: он ускоряет темп и начинает вколачиваться в киску Шарля с дикой несдержанностью. Их тела сплетаются в прекрасном хаосе стонов и пота, потерянные в первобытной жажде разрядки. — Ах, да, прямо там! — вскрикнул Леклер от особенно глубокого толчка. — Нгхх... да, Макс! За два года с тех пор, как нидерландец проявился как альфа, он еще ни разу не испытывал такого накала страстей от секса с омегой в течке. Все первобытные инстинкты пробуждаются в нем, когда он видит Шарля под собой, полностью отдающегося каждому прикосновению Макса. Слепое доверие и нужда, исходящие от омеги, доводят Ферстаппена до исступления, его внутренний альфа с каждым толчком требует присвоить его себе. В этот момент Макс понимает, что ни один другой омега никогда не сравнится с Шарлем. Он был предназначен ему с самого начала, с их первой встречи, когда Макс не мог перестать думать об этом дурманящем омеге. И теперь, когда Леклер был прижат им к постели, нидерландец не может ни дышать, ни отвести от него взгляд. — Ты прекрасен, Шарль, — произнес он, подчеркивая каждое слово глубоким толчком. — Чёрт! Такой красивый, детка. Весь для меня, да? Ты мой. Макс не мог контролировать своего внутреннего альфу, рвущегося наружу. Глаза омеги закатываются от удовольствия, его стоны становятся громче и отчаяннее. — Твой, — задыхаясь, выдохнул он. Макс сбился с ритма, едва не рухнув на Шарля от этого короткого признания. Он знал, что это влияние течки заставляет Шарля говорить так, но ему было плевать. Его движения становятся неистовыми, наполненными новой силой; он вдалбливается в Шарля с такой интенсивностью, что кровать ходит ходуном. — Мой омега, — рычит он сквозь стиснутые зубы. Монегаск выругался, потянувшись рукой, чтобы притянуть Макса ближе, а затем прошептал прямо ему в губы: — Да, альфа, твой. — Блять! — прорычал Ферстаппен; оргазм обрушился на него, как приливная волна, а его узел начал набухать. Шарль последовал за ним: его киска брызнула смазкой, пульсируя и сжимаясь вокруг члена Макса, выдаивая из него всё до последней капли.

***

Когда их совместный оргазм пошел на спад, Макс осторожно опустился на Шарля, стараясь не раздавить его. Их тела всё еще были соединены разбухшим узлом альфы, связывающим их воедино. Омега издал довольный вздох, уткнувшись носом в шею Ферстаппена и глубоко вдыхая. Запах Макса вперемешку с потом и сексом окутывал его, заставляя Шарля чувствовать себя в безопасности и окруженным заботой. Нидерландец покрыл линию челюсти Леклера нежными поцелуями-бабочками. — Ты в порядке? — пробормотал он, осторожно отводя назад несколько прядей волос, прилипших к потному лбу омеги. — Ммм, более чем, — ответил Шарль, пока его пальцы лениво вычерчивали узоры на спине Макса. — Это было... невероятно. Монегаск не ожидал такой интенсивности. Он думал, что Ферстаппен будет неконтролируемым рядом с омегой в течке: завяжет узел, как только с них слетит одежда, и возьмет то, что хочет, без малейших колебаний. В конце концов, Макс был молод, ведом скорее инстинктами, чем разумом. О, как же сильно он ошибался. Макс был очень проницательным. Он ставил удовольствие Шарля выше собственного. Успокаивал его в своих объятиях, прежде чем снова вколачивать в матрас. Он снова и снова доводил его до феерического оргазма. Ему хотелось, чтобы этот бесконечный цикл, никогда бы не заканчивался. Шарль чувствовал себя в безопасности. Разгоряченным. Насытившимся. Обычно к концу течки он чувствовал себя лишенным энергии и истощенным, как физически, так и эмоционально. Но с Максом всё было иначе. Внимательность альфы позволила омеге почувствовать себя обновленным и счастливым. И когда последние волны течки утихли, Шарль обнаружил, что свернулся калачиком на груди Макса, а их руки и ноги переплелись. — Как ты себя чувствуешь? — мягко спросил Ферстаппен. Шарль приподнял голову и встретился взглядом с Максом; на его губах играла ленивая, расслабленная улыбка. — Ты постоянно об этом спрашиваешь, — легко поддразнил он с ноткой веселья в голосе. Макс тихо рассмеялся, наклонив голову, чтобы украсть ещё один поцелуй. И это тоже было в новинку. Вкус губ нидерландца — теплый, но до боли знакомый. Тот факт, что поцелуи с Максом совсем не казались чем-то новым. — Я спрашиваю, потому что мне не всё равно, Шарль, — легко признался он ровным голосом. Леклер почувствовал, как щеки обжигает легкий румянец. — Я чувствую себя великолепно, Макс, — ответил он, и его сердце забилось в непривычном ритме. — Это хорошо. — альфа улыбнулся, в его глазах вспыхнул озорной огонек.— Не хотелось бы, чтобы у тебя всё ныло перед квалификацией, — добавил он, и его ухмылка стала шире, когда он посмотрел на Шарля сверху вниз. — Макс! — монегаск хлопнул Ферстаппена ладонью по груди, воскликнув с притворным возмущением. Звук раскатистого смеха нидерландца наполнил комнату, и Шарль не смог удержаться, чтобы не поддразнить его в ответ. — Ты трахал меня не настолько хорошо, — дерзко добавил он. Когда смех Макса резко оборвался, омега не смог сдержать легкий смех. Но прежде чем он успел сказать что-то еще, тон альфы стал серьезным. — Это вызов, Леклер? — спросил он, приподняв бровь. В ответ Шарль лишь пожал плечами, продолжая хихикать над тем, как хмурый взгляд стёр недавнюю ухмылку Макса. Однако его смешки сменились судорожными вздохами шока, когда он почувствовал, как пальцы Макса скользнули вниз по его телу и резко проникли двумя пальцами прямо в его киску. — Надеюсь, ты готов ко второму раунду, — предупредил Макс, прежде чем накрыть его губы грубым, влажным поцелуем, в то время как его пальцы задали ритм.

***

— Блять, Макс! Прямо там! — вскрикнул Шарль, когда Ферстаппен попал в точку, от которой по спине побежал табун мурашек. Звук шлепков кожи о кожу эхом разносился по гостиничному номеру, пока омега стонал от удовольствия. Наступил летний перерыв, и Шарль понятия не имел, как он оказался на четвереньках на кровати в их общем номере в Санторини, пока Макс вдалбливался в него сзади. Альфа тяжело, с рыком стонал — жара нисколько не помогала той изнурительной активности, которой они решили заняться. Шарль крепче сжал простыни, его костяшки побелели от напряжения, а по телу волнами разливалось наслаждение. Воздух был густым от их возбуждения, пота и смешанными воедино запахами, а ритмичный скрип кровати смешивался с тяжелым дыханием и приглушенными стонами. Руки Макса крепко сжимали бедра омеги, оттягивая его назад навстречу каждому мощному толчку. Шарль надеялся, что позже обнаружит на своих бедрах следы от пальцев Ферстаппена. Сильверстоун завершился победой Макса и вторым местом Леклера. Он был горд и счастлив за нидерландца, даже если для него самого эта вторая позиция отдавала горечью. Впрочем, проигрыш Максу совершенно не казался таким болезненным, когда сразу после окончания гонки его хорошенько выебали прямо в комнате для пилотов. Альфа, все еще опьяненный своей победой, совершенно не сдерживался, и Шарль смаковал каждую секунду. Он списывал это на последствия течки, но когда во время летнего перерыва Макс позвал его на дружеский матч по паделу, который закончился тем, что Шарль стоял на коленях и отсасывал Ферстаппену в ванной, он перестал себя обманывать. Были ли они просто секс-партнерами или чем-то большим, омега признался самому себе: он хотел Макса. И Макс был рядом — именно там, где Шарль и хотел.

***

— Ты уверен, что совсем не возражаешь? — спросил его Леклер уже в десятый раз. Макс вздохнул, обвивая руками талию Шарля. Он притянул его ближе, прижимая их тела друг к другу. Альфа не мог представить, что когда-нибудь захочет быть вдали от монегаска. Каждая секунда, проведенная без него, казалась ему лишенной смысла. Он хотел быть с Шарлем, внутри Шарля каждое мгновение каждого дня. — Да. Я уверен, малыш. Не нужно меня спрашивать одиннадцатый раз. Макс оставил легкий поцелуй на кончике носа омеги — жест, который, как он знал, вызовет у того очаровательное, мелодичное хихиканье. И он не был разочарован. Быть с Шарлем вот так... это было всё. Лучшее, что когда-либо случалось с Максом. С ним всё так просто складывалось. Леклер был понимающим, невероятно красивым — всем тем, в чём альфа нуждался, даже не подозревая об этом. Макс никогда не хотел его отпускать. Что бы ни случилось, Шарль принадлежал ему. Если бы он попросил луну с неба, Макс бы перевернул землю и небеса, чтобы достать её. Так почему же Шарль так чертовски нервничал, прося Макса уступить свою машину для первой свободной практики ? Это не была обязательная сессия для новичков, но команда предложила это, и идея о том, чтобы братья Леклер разделили сессию, особенно здесь, в Монце, казалась символичной. В этом определённо был смысл. Но всё же, когда Шарль попросил об этом — с этими огромными оленьими глазами и нервно прикушенной губой, — Макс немедленно согласился, даже не задумываясь. Омега улыбнулся, широко и ослепляюще. Показались его ямочки, которые Макс тут же поцеловал. — Спасибо, chéri, — сладко произнес он. Нидерландец прижал его к себе чуть крепче, целуя в висок. Он не беспокоился о том, к чему приведут эти отношения. Он просто хотел остаться в этом моменте, наслаждаться тем, что они испытывали друг к другу, когда всё остальное словно исчезало. Впервые за долгое время Макс понял, что ему не нужно во всем разбираться. Некоторые вещи просто существовали. И Шарль — Шарль был именно тем, кто ему нужен.

***

— Ферстаппен, — резко прошипел монегаск. Его голос звучал едва громче шепота: он отчаянно пытался говорить тихо, чтобы остальные за столом ничего не заметили. Тот не ответил сразу, однако его рука теперь находилась в его брюках. Омега изо всех сил старался сохранять невозмутимый вид, но тело предавало его с каждым прикосновением. — Хм. В чем дело, Шарль? — громко спросил Макс. Пожалуй, даже слишком громко, привлекая всеобщее внимание. — Что-то беспокоит? Альфа прекрасно знал, что делает — дразнил и провоцировал Леклера на публике. Монегаск, в свою очередь, не мог прямо заявить, что его беспокоит тот факт, что руки Макса забрались к нему в брюки, лаская и играя со швами его трусиков, в то время как они находились на совещании с высокопоставленными руководителями команды Феррари. — Ты в порядке, Шарль? — подал голос кто-то из членов команды. — Я... — Он осекся, издав тихий вздох, когда палец скользнул под трусики и начал вычерчивать круги вокруг его клитора, прошивая тело искрами удовольствия и мешая сосредоточиться хоть на чем-то ещё. Он был лишь рад тому, что с тех пор, как они с Максом начали спать вместе, Шарль стал использовать двойную дозу пластырей-блокаторов. Иначе всепоглощающий аромат возбуждения был бы очевиден для всех присутствующих в комнате. — Я в порядке, — в конце концов выдавил он. — Пожалуйста, продолжайте. Он имел в виду, чтобы продолжалось совещание, но Макс воспринял это как приглашение удвоить усилия. Теперь его пальцы двигались увереннее, с нарастающим давлением растирая чувствительный бугорок Шарля. Омега до боли закусил губу, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. Руководитель Феррари монотонно бубнил о показателях и спонсорских контрактах, но Леклер не мог сосредоточиться ни на едином слове. Его разум был полностью поглощен той пыткой, которой Макс подвергал его под столом. Он вцепился в край стула, стараясь сидеть неподвижно. — Шарль, что ты думаешь о новом аэродинамическом обвесе? — спросил кто-то, вырывая его обратно в реальность. Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот самый момент Макс толкнул в него два пальца. Слова Леклера застряли в горле, сменившись сдавленным стоном, который он тут же попытался замаскировать под кашель. — Он... он хорош, да, — сумел ответить он, прекрасно понимая, насколько высоко и неестественно звучит его голос. Конференц-зал ожил: зазвучали разные голоса, но он также знал, что стоит повиснуть хоть секундной тишине, как все услышат хлюпающие звуки от того, как его ласкали, и поймут, насколько он безумно мокрый. О боже. Его трахали пальцами прямо на публике! Всё это время Макс сидел рядом с ним, собранный и невозмутимый, как будто не происходило ровным счетом ничего необычного. Ни один волосок не выбился из прически, выражение лица оставалось непреклонным. Когда совещание подходило к концу, а Шарль был уже на грани разрядки, Максу задали вопрос, и тот в своей обычной манере попытался вытащить руку, чтобы начать жестикулировать. Но омега крепко перехватил его запястье. Удерживая его пальцы глубоко внутри своей дырочки. Отказываясь отпускать. Макс резко повернулся к нему; его губы приоткрылись от удивления, прежде чем легкая, понимающая ухмылка тронула уголки его губ. Он не отстранился. Вместо этого он снова повернулся к остальным присутствующим в комнате и продолжил отвечать как ни в чем не бывало, теперь жестикулируя только одной рукой. Шарль кончил прямо так, в комнате, полной представителей Феррари, пока его киска бешено пульсировала вокруг пальцев альфы. Когда стимуляция стала невыносимой, он грубо оттолкнул руку Макса, наблюдая за происходящим в ужасе и восторге...

***

— Я, блять, не могу поверить в это дерьмо! Максу пришлось прикусить губу, чтобы сдержать улыбку, пока он наблюдал, как его омега срывается, выплескивая свое разочарование в редком и интенсивном порыве. Это было необычно: Шарль нечасто позволял эмоциям перекипать через край, но когда это случалось, всё всегда было очень серьезно. Так что, если бы он сейчас рассмеялся, если бы хоть немного показал, как его это забавляет, Шарль бы точно взбесился. И это было последним, чего хотел Макс. Сама мысль о том, что Леклер будет на него злиться, выбивала его из колеи сильнее, чем он готов был признать. — Шарль, детка, успокойся, — попытался он вразумить его. Омега резко обернулся; его лицо сморщилось в такой милой, очаровательной хмурой гримасе, что Максу захотелось нежно поцеловать его, а потом оттрахать до потери пульса. — Не говори мне успокоиться! — прошипел он. Ферстаппен поднял руки в примирительном жесте, показывая Шарлю, что он на его стороне. — Я лишь имел в виду, не позволяй этому сломить тебя, — объяснил он. Нидерландец понимал его разочарование. Кто, блять, вообще дает штраф за медленное вождение, когда они даже не на быстром круге? — Макс, тебя там не было, в комнате стюардов. Этот уебок. выдумывал всякую хуйню, говорил, что я сделал это специально, и просто продолжал давить, чтобы мне дали штраф! — продолжил Шарль, и его голос с каждым словом становился всё более напряженным, а пальцы в отчаянии вцепились в волосы. — И стюарды... — монегаск осекся, сжав челюсти, его голос дрогнул. —Они, блять... Они, блять, отобрали у меня мой поул. Его слова были пропитаны неверием и обидой. Теперь Макс видел это — то, как сильно это пожирало Шарля изнутри. Дело было не только в штрафе. Дело было в чудовищной несправедливости всего этого. Его гордость, его усилия — всё это было отнято из-за чужой лжи. — Эй. — альфа потянулся к нему, нежно беря лицо Леклера в свои ладони. — Ты уделаешь его. Обещаю тебе, ты обойдешь его в первом же повороте. Шарль судорожно вздохнул: гнев всё еще не отпускал его, но медленно начинал утихать. — Думаешь? — спросил монегаск, и его голос прозвучал тише обычного, так уязвимо. Слова были мягкими, неуверенными. Сердце Макса сжалось от этого звука. Уверенность его омеги, обычно такая непоколебимая, дала трещину. Что-то внутри Ферстаппена разбилось вдребезги при виде этого. Эта версия Шарля — маленькая и хрупкая. То, как он держался, как его плечи поникли чуть больше обычного, как глаза потеряли свой привычный блеск — всё это заставляло Макса чувствовать себя беспомощным. Улыбка Леклера, когда он получил трофей за поул-позицию, всё еще стояла у Макса перед глазами, но вот они здесь, пару часов спустя, когда от этой радости не осталось и следа. — Ты справишься, малыш, — ответил Ферстаппен, потому что знал: Шарль сможет. А если нет, то... — А если нет, то я сам с ним разберусь. Леклер моргнул, явно опешив. — Ч-что? — заикаясь, переспросил он; его зеленые глаза расширились от неверия. Макс не дрогнул. Не пошел на попятную. Его глаза уверенно смотрели в глаза Шарля. — Я снесу его с трассы, если понадобится. — Ты бы сделал это ради меня? — голос омеги слегка дрогнул; эмоции рвались наружу, а глаза опасно блестели. Боже. На данном этапе Шарлю впору было спрашивать, чего бы Макс не сделал ради него, и в этом списке было не так много пунктов. — Ну конечно, Шарли. — Большой палец нидерландца скользнул по мягкой коже его щеки, смахивая скатившуюся слезинку. — Ох, Макс. — Голос Шарля звучал едва громче шёпота, но его улыбка вернулась — первая за весь этот вечер, и одного этого было достаточно, чтобы сердце альфы защемило. Без предупреждения Леклер бросился в объятия нидерландца; его тело было теплым и хрупким — таким, каким может быть только омега, отчаянно нуждающийся в утешении. Макс инстинктивно обвил его руками, прижимая к себе. И если в хаосе первого поворота две машины в итоге столкнуться и сойдут с дистанции — что ж, гоночные инциденты случаются сплошь и рядом. Главное, что Шарли победил.

***

Шарль, черт возьми, сделал это! Он трехкратный чемпион этого грёбаного мира. Макс не мог сдержать широкую улыбку, наблюдая за тем, как монегаск празднует; его сердце разрывалось от гордости. Этого следовало ожидать, не так ли? На самом деле, это было лишь делом времени. Весь сезон его омега доминировал — круг за кругом, гонка за гонкой. Никто, абсолютно никто не мог с ним сравниться. Ферстаппену было глубоко поебать, что он не на первом месте. Он был просто счастлив финишировать третьим и разделить этот подиум с Шарлем. Ему было плевать, что в личном зачете он опустился на пятое место. Только не сейчас. Не тогда, когда он мог смотреть на своего омегу — блестящего от пота, сияющего, высоко поднявшего кубок — и чувствовать, как грудь распирает от гордости. Это была не только победа Шарля. Это была их победа. — Ты сделал это, — прошептал Макс себе под нос; слова сорвались с его губ почти непроизвольно. Шарль поймал его взгляд на другом конце подиума, и та же самая улыбка расплылась по его лицу; в его глазах появился тот знакомый огонек, от которого сердце альфы всегда начинало биться быстрее. В тот момент, когда их взгляды встретились, всё остальное перестало существовать. Ликование, вспышки камер, кричащая от радости толпа — всё это утонуло под тяжестью этого взгляда. Он не мог унять дрожь в руках от жгучей потребности прикоснуться к Шарлю, сжать его в объятиях, поздравить и покрыть его прекрасное лицо миллионами поцелуев. Как только церемония награждения завершилась, он тут же схватил Леклера за талию, увлекая его в тихий угол. Шарль удивленно рассмеялся, но прежде чем он успел спросить, что происходит, Макс сократил расстояние между ними и поцеловал его — жестко, требовательно, проглатывая его изумленные смешки. Руки Шарля легли на грудь Макса, сминая ткань гоночного комбинезона, когда нидерландец прикусил его губы, прося разрешения, чтобы наконец-то вновь испробовать их на вкус. Омега с готовностью подчинился: теперь поцелуи были для них так же естественны, как дыхание. Макс не стал терять времени и жадно скользнул языком в его рот, пробуя на вкус шампанское и что-то еще, что неоспоримо было Леклером. — Поздравляю, Шарль, — произнес он, слегка отстранившись, прежде чем нырнуть за еще одним поцелуем. — Блять, я так горжусь тобой, детка. И ещё один поцелуй. На этот раз отстранился омега, беря лицо альфы в ладони и касаясь его носа своим. — Спасибо, Макс. Правда. Ферстаппен почувствовал, как замирает сердце. Макс был влюблен. Не было другого способа описать ту бурю эмоций, что поднималась внутри него. Это должна была быть любовь. И он хотел сказать об этом Леклеру, хотел, чтобы Шарль стал его парой. Чтобы носил его метку. Чтобы все видели, кому он принадлежит. Но он подождет. Он подождет, потому что сейчас было время монегаска праздновать победу, а у Макса ещё уйма времени, чтобы задать этот вопрос. У них впереди вся жизнь. — Зайдешь ко мне в комнату позже? — робко спросил Шарль, глядя на Ферстаппена из-под ресниц. Боже! Он был идеальным. Его омега был чертовым совершенством. — Конечно, малыш. Он смотрел, как Шарль уходит — легкой походкой, с прямой спиной, излучая ауру чемпиона, слегка покачивая бедрами; и сердце Макса сжимается от любви и гордости. От мысли о том, что ждет его впереди, учащается пульс.

***

Макс вернулся в свою комнату пилота, чтобы быстро принять душ и переодеться, но, открыв дверь, он увидел... — Пап? Его отец стоял посреди комнаты, и Максу даже не нужно было видеть выражение его лица, чтобы понять, что отец зол. Очень зол. Его скисшим запахом провоняло всё чертово пространство. — Макс, — поздоровался отец грубоватым, отрывистым голосом. Лицо оставалось непроницаемым, как всегда, но за этими суровыми глазами назревала буря. Младший Ферстаппен немного стушевался. Йос всё еще имел на него огромное влияние. — Я... я не знал, что ты приедешь. Он наблюдал, как лицо отца исказилось в злобном оскале, а глаза сверкнули гневом. — Что ты, чёрт возьми, творишь? — Его голос был низким, гортанным. На этот раз Макс был в растерянности. Ему казалось, что он не делает что-то не так? Его смятение, должно быть, слишком явно отразилось на лице, потому что отец покраснел еще сильнее, а на его лбу вздулась вена. — Я сказал тебе сделать этого омегу своей подстилкой. А не становиться его подстилкой! — выплюнул он. Макс отшатнулся, по его телу пробежала дрожь потрясения. Громкость и интенсивность голоса отца обрушились на него, словно пощёчина. Тон старшего альфы, который незамедлительно требовал подчинения. — Я не... Кулак Йоса с грохотом опустился на стоящий рядом стол, заставив стаканы и оборудование на нем зазвенеть, а младшего Ферстаппена невольно вздрогнуть. Он никогда раньше не видел отца таким разъяренным. — Блять, Макс! Ты что, вообще ни хрена не видишь? — прорычал отец, и его слова были полны яда и неверия. — Он использует тебя. Эта ебаная шлюха играет с тобой, а ты даже не понимаешь. Кулаки младшего альфы сжались по бокам, челюсти сомкнулись. Теперь он чувствовал, как закипает его собственный гнев. Никто, никто не посмеет так отзываться о его омеге. — Его зовут Шарль. Обращайся к нему по имени! — прорычал он. Низкий звук вырвался откуда-то из глубины его груди. Макс увидел, как гнев отца слегка дрогнул — старший Ферстаппен был застигнут врасплох тем, что его отпрыск осмелился ему перечить. Повисла долгая тишина, нарушаемая лишь звуком тяжелого дыхания Макса: он изо всех сил пытался сдержать свой гнев, прежде чем... прежде чем броситься на отца с кулаками. Отец медленно, размеренно вдохнул, а затем... затем нидерландец увидел, как лицо отца изменилось. Что-то незнакомое. Его черты болезненно исказились, словно ему было... грустно? — Макс. Сын мой, — начал он. Нарочито медленно, нейтральным голосом. — Он использует тебя. Это слишком очевидно. Он использует тебя, чтобы выигрывать гонки, чтобы добиваться своего. Ты должен это понимать. Макс почувствовал, как сердце бешено заколотилось в груди, а по коже пробежал холодный пот. — Ты ничего не знаешь о наших отношениях, пап. Он меня не использует. Мы... — Он чуть было не сказал, что они влюблены друг в друга. Но это было неправдой: Макс то определенно любил Шарля, но он не был уверен, чувствует ли монегаск то же самое. Впрочем, он был уверен, что однажды Шарль ответит ему взаимностью. — Он мой омега, — решил сказать он в итоге. Потому что, кем бы ни считал его Леклер, внутренний альфа Ферстаппена уже всё решил. Йос нахмурился. — Нет, нет, нет, Макс. — Он покачал головой. — Ты не можешь. Пожалуйста. Его отец... умолял? Макс не был уверен в том, что чувствует. Отец должен радоваться, что такой красивый и талантливый омега будет принадлежать его сыну. — Макс, ты выбивал других гонщиков с трассы из-за него. Ты дарил ему победы. Ты буквально подарил сессию свободных заездов его брату. Не говоря уже о том, сколько раз ты давал ему слипстрим, — отца понесло; слова вылетали из него с неконтролируемой скоростью. — Ты всегда вызываешься первым тестировать обновления на своём болиде. То количество раз, когда ты пропускал его вперед... Открой свои чертовы глаза, сынок, он лжец, он эгоист и он использует тебя! Теперь и Макс качал головой, ненавидя себя даже за то мгновение, в которое отцу удалось посеять зерно сомнения в его разуме. Шарль ни о чем таком не просил. Альфа сам хотел это делать, потому что так поступают напарники по команде, и... и потому что он любил Леклера. И если отец этого не понимает, то Макс ему объяснит. Он заставит его понять. — Так поступают товарищи по команде, пап! — возразил младший Ферстаппен. — Шарль никогда ни о чем таком не просил, я хотел сделать это для него. — Нет, Макс. Тебе нужно порвать с ним, — произнес отец с такой безапелляционностью в голосе, что кожа нидерландца покрылась мурашками от страха. — Уходи из этой команды, Макс. Оставь его.

***

Максу потребовалось некоторое время, чтобы взять свой запах под контроль после той стычки с отцом. Он уже давно перестал носить пластыри-блокаторы, когда они оставались вдвоем, ведь Шарль постоянно твердил, что хочет чувствовать его естественный аромат. Так что, если бы альфа вдруг надел их сегодня, Леклер сразу бы понял, что что-то не так. Он остановился прямо перед дверью своей комнаты, чтобы успокоиться, и дважды постучал, прежде чем войти. — Эй, детка, надеюсь, я не заставил тебя ждать... — Макс осекся, почувствовав резкий, подавляющий запах жженой ванили, и заметив маленький комочек, свернувшийся в импровизированном гнезде на диване. Шарль. С омегой что-то было не так. Его внутренний альфа немедленно взвыл, начал царапаться и рваться наружу. Требуя немедленно всё исправить. — Шарль! — голос Макса дрогнул, когда он в два огромных шага пересек комнату. — Эй, эй, посмотри на меня. Он опустился на колени перед монегаском, мягко положив руки на плечи своего омеги, пытаясь выманить его из того хрупкого кокона, который он соорудил вокруг себя. Леклер поначалу вздрогнул, но расслабился от его прикосновения, медленно выглядывая из-под одеял, в которые зарылся. Сердце Макса сжалось от боли, когда он увидел, что глаза Шарля покраснели и опухли от... — Шарли! Ты плакал? Это было неправильно. Совершенно неправильно! Монегаск только что завоевал чемпионство! Своё третье чемпионство! Он должен быть самым счастливым человеком на свете, а не плакать в одиночестве в своей комнате пилота. В ответ омега лишь тихо заскулил и шмыгнул носом, по его щеке скатилась новая слеза. — Ох, малыш, — проворковал Макс; его сердце разрывалось от вида такого уязвимого и крошечного Шарля. Он потянулся, чтобы нежно обхватить его щеку. — Пожалуйста, скажи мне, что случилось. Леклер ещё раз шмыгнул носом, прежде чем заговорить едва слышным голосом: — Пожалуйста, просто обними меня. Макс тут же забрался к нему в гнездо, сгреб Шарля в охапку и крепко прижал к себе. Он позволил своему запаху окутать омегу, пытаясь успокоить то, что его тревожило. Они просидели так в обнимку несколько минут, прежде чем Шарль наконец снова подал голос. Это было то, чего Ферстаппен даже в самых смелых фантазиях не ожидал услышать из уст монегаска. По крайней мере, не сейчас. Не сегодня. — Я беременен, Макс. Три коротких слова. Всего трех слов оказалось достаточно, чтобы перевернуть с ног на голову всё, что альфа когда-либо знал. — Я... я только что сделал тест. И он твой. С того для, я ни с кем больше не спал, — объяснял Шарль, но в ушах Макса уже нарастал слабый звон, из-за которого слова звучали приглушенно и отдаленно. Его охватила вполне оправданная паника. Запах вышел из-под контроля, вспыхнув чем-то таким, от чего монегаск мгновенно напрягся в его руках; с губ омеги сорвался тихий скулеж, и он инстинктивно чуть-чуть отстранился. — Макс? — сломлено прошептал он. Альфа замер: голос его омеги разрезал панику, словно нож. Он пугал его. — Прости, детка, — прошептал Макс хриплым голосом. — Мне так жаль. Я не должен был... Он замолчал, прижавшись губами ко лбу Шарля, чтобы успокоить его. Он позволил мягкой коже под своими губами привести его в чувство, чтобы он снова мог говорить. — Скажи мне, чего хочешь ты, Шарли. — Потому что это сейчас важнее всего. Конечно, он хотел собственных щенков, и увидеть Шарля с округлившимся животиком, носящим ребенка Макса, такого мягкого и нежного — это была бы его мечта, ставшая явью. Но всё это не имело значения. Значение имело лишь мнение самого омеги. Шарль должен был сделать первый шаг, а Макс последует за ним. Всегда. Леклер поднял на него глаза. Его лицо всё еще оставалось уязвимым, словно одно неверное слово могло столкнуть его в пропасть. — Я... ты... ты такой юный, Макс, — начал он дрожащим, сорванным голосом. — Я не хочу привязывать тебя к себе... альфа тут же мотал головой. Никакой ловушки не было. Ферстаппен и так уже был полностью предан Шарлю. — Кроме того, я... я на пике своей карьеры. Я хочу забрать ещё больше чемпионских титулов, — продолжил Леклер. — Я хочу гоняться с тобой еще, — добавил он, как последнюю мольбу. Максу не пришлось думать дважды. — Тогда мы избавимся от него. Шарль ахнул. Что-то дикое промелькнуло на его лице, когда он попятился назад. — Но... Макс? Альфа снова сгреб его в объятия. — Тшш, Шарль. Как ты и сказал, сейчас не тот момент. У нас будет полно времени в будущем. Я никуда не уйду. Повисло недолгое молчание, прежде чем он услышал тихий вопрос омеги: — Обещаешь? Макс ответил без колебаний. — Обещаю, Шарли, — сказал он. — Всё, что захочешь. Ради тебя — что угодно. Я люблю тебя. Шарль просто обнял его ещё крепче.

***

— Уходи из этой команды, Макс. Оставь его. Это был голос Йоса. Безошибочно узнаваемый в своей безапелляционности. Как будто он выносил Максу, его Максу, окончательный приговор. Шарль кипел от ярости. Он крепко сжал кулаки, изо всех сил стараясь не ворваться туда и не вырвать Йосу Ферстаппену кадык. Изначально он пошел искать Макса, потому что тот слишком долго не возвращался, но представьте себе удивление Шарля, когда, подойдя, он услышал, как Йос поливает его дерьмом перед его альфой. Шарль и так знал, что младший поначалу сблизился, преследуя корыстные цели, поэтому, услышав, как Йос говорит сыну что-то о том, чтобы сделать Леклера своей сучкой, он не придал этому значения. Ему было плевать. Тем более что было так легко заставить Макса плясать под свою дудку. Конечно, он не планировал влюбляться в альфу. Но влюбился. Потому что Макс был... Макс был славным. В своей защитной манере зеленого альфы Макс был по-настоящему милым. Нидерландец всегда лез вон из кожи ради него. А ещё у него был отличный большой и толстый член, и он прекрасно его трахал. Но главной причиной, по которой Шарль влюбился в него, было не это. Младший просто интуитивно всё понимал, и Шарлю нравилось, что ему даже не нужно было просить. Половина того, что Макс сделал в этом году, чтобы помочь Шарлю в гонках, даже не требовала просьб — Ферстаппен просто знал. Им было так хорошо вместе. Он только что выиграл свой третий титул. Он был на седьмом небе от счастья. Он просто хотел заняться праздничным сексом со своим альфой, когда этот гребаный Йос — Йос, из всех людей на свете! — раскусил Шарля. Но Йос Ферстаппен ошибался. Он чертовски ошибался. Шарль не был шлюхой. Он не использовал свое тело, чтобы получать желаемое. Ему это никогда не требовалось. Одна лишь мысль о возможности переспать с ним заставляла многих альф подчиняться его приказам. Может, он и использовал Макса пару раз, но его альфа всегда был только рад быть использованным. Йос также ошибался насчет его эгоизма. Просто сейчас всё было именно так. У Шарля был срок годности в этом спорте. Он был омегой. Он уже продержался дольше, чем любой другой гонщик-омега, когда-либо выступавший в Формуле-1. Каждый чемпионат ощущался как битва. Будь дело только в его таланте, он бы выигрывал и так, без необходимости использовать свою команду и напарников. Но Шарль всё еще оставался омегой в автоспорте. Стюарды выписывали ему более суровые штрафы, гонщики относились к нему с пренебрежением, а команде было алмазно поебать на его слова, когда он говорил, что этим трактором невозможно управлять. Феррари взяли его только для того, чтобы улучшить свой имидж инклюзивной команды. Они бы выбросили его за борт при первой же возможности. Он всё это видел и пережил, прежде чем понял, что одного таланта недостаточно. Он был в отчаянии, ему нужно было быстро проявить себя. Ему пришлось манипулировать. Всё началось с Себа. Милый альфа, но уже окольцованный, так что Шарль не мог его соблазнить — он не был охотником за чужими мужьями. Но Себ видел в нем юного, потерянного, невинного омегу. И Шарль сыграл на этих чувствах, продолжая исполнять эту роль, чтобы Феттель помогал ему. Именно так он получил свой первый чемпионский титул. Затем появился Карлос. Карлоса оказалось сложнее раскусить, потому что он был бетой. Бесполезным бетой. По крайней мере, именно так общество видело бет. Шарль не думал, что это имело влияние на Карлоса, но видимо независимо от вторичного пола, у всех пилотов Формулы-1 было огромное эго. А потом Леклер заметил трещины в его броне и надавил на каждую крупинку неуверенности Сайнса, заставив того делать всё, что скажет Шарль. Затем появился Макс. Отношения с ним, возможно, сложились не так, как ожидал Шарль, но он был вовсе не против, что нашел в лице Ферстаппена спутника жизни Но сейчас всё еще было его время выигрывать титулы, чтобы вписать свое имя в историю. Время Макса придет. Шарль в этом уверен, нет, он сам об этом позаботится. Потому что монегаск не был эгоистом. Он отплатит младшему Ферстаппену в десятикратном размере. Но только не сейчас. Потому что сейчас было его время. Поэтому, когда Йос продолжал извергать яд о том, что Шарль его использует, о том, что Макс должен уйти из команды, бросить его, омега запаниковал. Он знал, что младший влюблен в него, но было ли этого достаточно, чтобы разорвать тот короткий поводок, на котором отец держал его всю жизнь? Он не мог рисковать. Он не мог потерять Макса. Не сейчас, когда они только начали. Поэтому, в крайней попытке навсегда связать их судьбы, Шарль сделал то, чем не слишком гордился, но счёл это абсолютно необходимым. Он сказал Максу, что беременен. Потому что Макс был слаб. Альфа был слаб перед ним, и он был слаб перед щенками. Это заставит Макса остаться с ним. Он знал, что Ферстаппен предложит избавиться от щенка, ведь он всё еще был его альфой и знал Шарля лучше всех. Но Макс также будет слишком эмоционально привязан, чтобы оставить омегу одного проходить через всё это. Йос, возможно, был прав в том, что он лжец. Но Шарлю нравилось думать, что он лишь временно искажает правду. Потому что он подарит своему альфе щенка. На самом деле, много щенков. Он уже представлял себе идеальную семью с Максом. Трое щенков — одна девочка и два мальчика, — рожденных с гоночными генами, чьими родителями будут два чемпиона мира. Шарль знал, что Макс хочет того же самого. Они будут счастливы вместе.