Граница безразличия

— Поцелуй меня. Именно с этими словами и без каких-либо пояснений Вокс вваливается в холл отеля незадолго до рассвета. Судя по его взъерошенному виду и сказанной вслух глупости, электрическая вспышка, из которой он появился, знатно поджарила ему мозги. Хаск, лениво заполняющий заявку на продукты и расходники для бара, изумлённо присвистывает. Чарли с любопытством выглядывает из-за спинки дивана, но, к счастью, молчит. Аластор чувствует, как три пары глаз прожигают его кожу прямо сквозь одежду. Вокс порой ведёт себя как капризный ребёнок, жаждущий внимания, но никогда не позволяет себе ничего подобного при посторонних. И взгляд у него умоляющий, до смешного жалкий, а ярким голубым градиентом посреди экрана можно с лёгкостью выжечь сетчатку. Аластор не гадает, что случилось и всё ли в порядке, а ещё никак не оправдывается, утаскивая Вокса тенями вслед за собой. Хаск не спросит, а принцесса как-нибудь обойдётся без подробностей. Аластор сбрасывает Вокса на кровать – тот жалобно скулит, совсем не себя непохожий, и от этого беспокойство разгорается только сильнее. — Объяснись, — требует Аластор, скрещивая руки на груди. — Плохой, ужасный, просто хуёвый день, — тараторит Вокс, закрывая глаза ладонями. — И я почему-то был уверен, что ты один в такую рань. Прости. Прости. Я просто… не знаю. Ал, поцелуй меня. Куда угодно, как угодно, просто… Он не притворяется. Слишком взволнованный, одетый явно наспех, дрожащий и почти готовый разреветься. Аластор душит отраву для разума – мерзенькую, гаденькую мысль, что Вокс слишком беспечен, слишком доверчив по отношению к нему. Это правильно. Так и должно быть. Аластор садится на край кровати, протягивает руку, чтобы коснуться Вокса. Короткий электростатический разряд ощущается, но не взъерошивает ни волосы, ни шерсть. Аластор мягко, стараясь не давить, гладит плечо Вокса – и тот без раздумий льнёт к его ладони, схватив её руками и прижавшись экраном, вынуждая оставлять едва заметные отпечатки пальцев на гладком начищенном стекле. Вокс поворачивается, подползает ближе, прижимается верхней пластиковой панелью к бедру Аластора и съёживается в комочек. Приходится неестественно изогнуться, чтобы наклониться к нему на достаточное для прикосновения губами расстояние – и Аластор неуверенно целует верхний правый угол его экрана. Ничего. Просто стекло, прохладное и ничем не примечательное. Это всё упрощает. — Я просто задремал на пару минут… — голос Вокса дрожит, и Аластор всерьёз задумывается, что понятия не имеет, что ему делать, если Вокс и впрямь начнёт плакать. — И мне приснилось, что ты ушёл. Снова. Аластор замирает. Он догадывался, что Вокс нормально не пережил ни его унизительный отказ, ни ту хитрость со сделкой. Он знал, что рано или поздно последствия дадут о себе знать, и с этим что-то придётся делать, но надеялся, что это произойдёт позже, когда у него будет достаточно возможностей справиться с этим. А лучше вообще никогда. Он понятия не имеет, чем помочь, и что сказать (желательно честное и не ужасное), чтобы Вокс отпустил это. Аластор замирает, раздумывая. Вокс боится, что он уйдёт. А он уходить не собирается, не в ближайшее время точно. Должно произойти что-то катастрофическое, что-то вселенского масштаба, чтобы он захотел уйти. Но как это донести?.. Он не может, не имеет права обещать, что они вместе навсегда – это будет просто нечестно, а Воксу эта нечестность уже поперёк горла. Но что он может – так это сделать то, о чём Вокс попросил. …или даже немного больше. Аластору почти не приходится прилагать усилия: в последнее время Вокс в его руках – податливая глина. Капризный материал, легко деформирующийся до неузнаваемости, но при должном старании сохраняющий форму. Аластор слегка давит на его плечо – и Вокс без какого-либо сопротивления откидывается назад. Он раскидывает руки и ноги в стороны, почти тянется к Аластору, но останавливается. И говорит тихо и слегка боязливо: — Ал, ты… твои рога… Аластор моргает. Что-то дикое и по-неправильному радостное просыпается в нём всякий раз, когда Вокс от его прикосновений так млеет, что превращается в безвольную куклу. И это чувство действует на Аластора тем же способом, что и искреннее желание убивать. Медленно переводит тело в демоническую форму. А он даже не заметил. Приходится глубоко вдохнуть и посчитать до пяти, чтобы вернуться к спокойствию. Аластор с удовольствием увеличился бы в размерах, заняв всю комнату, и прижал бы Вокса к постели, чтобы у того не осталось ни единого сомнения в том, что он не один. К сожалению, у демонической формы есть существенный недостаток – постепенно ухудшающийся контроль. Каждое движение приходится тщательно рассчитывать, чтобы не приложить слишком много сил; каждое действие приходится хорошо обдумывать, чтобы не скатиться до закопанного поглубже желания растерзать всех вокруг. И чем дольше, тем сложнее контроль даётся. Это требует перерывов, даже небольших, чтобы привести мысли в порядок, а затем снова вернуться к нарастающей кровожадности. Это требует слишком много думать. А Аластору в какой-то мере хотелось бы вообще не думать о том, что он собрался делать. Мысль целовать Вокса, пусть даже в нейтральное по ощущениям стекло экрана, вызывает у него какое-то иррациональное отторжение. Не отвращение. Не неприязнь. Не ужас. Просто отторжение – как будто одинаковые полюса двух магнитов упорно отталкивают друг друга. Аластор от этого сравнения лишь раздражается. Безусловно, для него это непривычно, странно и непонятно. Ново. Но он не хочет отталкивать Вокса только потому, что не уверен, как эта новизна скажется на нём самом. Вокс, несомненно, примет отказ. Поймёт. Только это поселит в нём ещё больше неуверенности, а это то, что не нужно никому из них. — Всё в порядке, — говорит Аластор. Он не утруждает себя оправданиями или объяснениями. Если Вокс спросит, он расскажет позже; если нет – ничего страшного, так будет даже лучше. Сейчас в любом случае дело только в Воксе, распластавшемся на постели Аластора, отчаянно жаждущем чего-то большего, чем целомудренный поцелуй в лоб, но не решающемся попросить ещё раз. Аластору очень пригодилась бы подсказка. Любая близость всегда была деликатной темой, которую он предпочитал избегать всеми силами; он делал упор на свою воспитанную и приличную натуру, когда дело понемногу начинало клониться к интиму, превращал собственное нежелание близости в фарс и отваживал самых наглых всеми способами, которые у него имелись. Убийствами в том числе, если кому-то приходило в голову, что его можно не считать за человека и согласием даже ради приличия не интересоваться. И как-то так вышло, что он оказался в ситуации, когда чужое интимное желание не вызывает отвращения, а собственный разум ничуть не возражает против проверки своих же границ. Вот только и подсказок никаких не даёт – неоткуда им взяться, никакого толкового опыта, кроме невинных объятий и однократного недобровольного наблюдения за чужой страстью. Аластор понятия не имеет, с чего начать, поэтому начинает с одежды. Он убирает монокль в карман и снимает пальто, не используя магию, и тут же осознаёт, что сделал абсолютно правильный выбор. Взгляд у Вокса неверящий, глаза весь экран занимают, следят за каждым действием, мечутся из стороны в сторону. Аластор экспериментально выгибается, напрягая мышцы, чтобы подразнить очертаниями тела под одеждой, а затем нависает сверху. Он упирается ладонями в подушку, едва касаясь головы Вокса запястьями, и замечает, что тот ожидаемо смотрит совершенно не в глаза. Его экран голубеет снова, становится ярче – едва ли он понимает, что вообще происходит, но ему нравится вид. Аластору непонятно, что такого интересного и волнительного в его вполне одетой грудной клетке, но ни для кого уже не секрет, что Вокс отчего-то считает его привлекательным. И сейчас грех этим не воспользоваться. Когда Вокс тянет руки, обнимая за шею, Аластор охотно наклоняется; Вокс любит быть точкой опоры, любит направлять и вести, даже если он совсем не главный. Это глупо, наивно, немного нелепо, но так очаровательно. — Вот уж не ждал от тебя жалости, — говорит Вокс, вздохнув, и Аластор с трудом подавляет желание укусить его побольнее. Это не… И какого чёрта он расстроен этим и считает это жалостью?! Аластор сдерживает эту мысль в себе. Вместо слов прижимается губами к прохладному стеклу. — Не знаю, почему тебя так удивляет, что я могу тебя пожалеть, — говорит он, перемещаясь чуть ниже, оставляя ещё один лёгкий поцелуй. — Может быть, я просто хочу, чтобы ты стал ещё более жалким. Руки Вокса напрягаются, и Аластор чувствует на своей шее бока его сжавшихся кулаков. — Может быть, твой жалкий вид пробуждает во мне чувства, о которых ты тайно мечтаешь наедине с собой? Кончики когтей задевают кожу. Аластор чувствует едва сдерживаемую дрожь Вокса, но не останавливается. Целует в бок экрана, туда, где у обычного человека была бы щека. Он не должен винить Вокса за то, что тот всегда первым делом подозревает худшее. Он, вообще-то, сам его сейчас подначивает. Он сам такой же. Но как же это бесит. — Или, может быть, я ничего особенного от этих бессмысленных прикосновений не чувствую, но знаю, что ты чувствуешь, и хочу, чтобы… — Аластор запинается, и это выбивает из него весь воздух, — чтобы ты думал не о том, что я могу уйти, а о том, что я здесь? Аластор в основном гордится своим голосом и чудесным винтажным фильтром, возвращающим этот голос в двадцатые. Но, как только дело касается Вокса, всё, что Аластор в себе любит и уважает, резко превращается в злополучную тыкву из сказки. Вокс молчит, не шевелится, не моргает и даже не мерцает светом экрана. Аластору почти страшно узнавать, что он скажет – Вокс ведь тоже гордый, тоже не хочет выглядеть и ощущать себя уязвимым, и конечно, всё, что сказал Аластор сейчас, могло сделать только хуже. Но взаимные оскорбления и активное давление на все болезненные точки – их родной язык, всегда им был. К счастью, Вокс моргает. Его руки сначала расслабляются, а затем снова напрягаются. Аластор ощущает, как когти царапают шею и затылок, путаются в волосах, а ладонь скользит вниз, замирая чуть выше поясницы. — …поцелуй меня, — шепчет Вокс. Аластор понятия не имеет, откуда у него вдруг взялось столько энтузиазма, но с радостью исполняет это желание. Ощущения от стекла там, где должны быть его губы, странное. Это не похоже ни на один знакомый Аластору материал, и совершенно не ощущается как стекло. Нет, что-то мягкое, почти упругое. Похоже на настоящие губы, наверное, хотя и выглядит странно – то ли голограмма, то ли призрачная плоть, с первого взгляда и не разобрать. Вокс издаёт странный звук. Что-то вроде полузадушенного высокочастотного писка пополам со стоном – словно не определился, как на это реагировать. Аластор не осуждает, вместо этого осторожно исследуя место, где эти странные губы превращаются в стекло. Это… не неприятно. Просто никак. Ничего особенного, ни хорошего, ни плохого, и Аластора это немного воодушевляет. Он ещё при жизни думал, что едва ли сможет полностью перебороть отвращение, и в Аду эта мысль только закрепилась. Но Вокс не весь из плоти и крови – у него металлические когти, синтетическая кожа пополам с обычной, стекло да пластик. Большую часть его тела Аластор мог бы спокойно потрогать руками и не испытать никаких негативных эмоций. А вот губы – свои и чужие… это намного сложнее. Аластор сам свои стандарты находит забавными: его никак не волнует то, что он порой съедает кого-то целиком. Он пробовал подпорченную ангельскую кровь и не нашёл это хоть сколько-то мерзким. Но чужие слюни или ещё что похуже? Фу. И прямо сейчас для Аластора огромное облегчение – узнать, что поцелуй в губы ничуть не тревожит те части разума, которые обычно гонят его прочь от всего ненавистного. Это хорошо. Даже если это не нравится ему самому. Даже если это вообще никак его не волнует. Это всего лишь значит, что это можно контролировать. Это значит, что Вокса можно дразнить – так, чтобы ему при этом понравилось. И это значит, что придётся что-то делать с тем, что этот неугомонный мужчина будет приставать к нему чаще, ещё и с поцелуями. …какая ужасная, но совершенно не отвратительная мысль. — Я думал, тебе это не нравится, — бормочет Вокс, когда Аластор слегка отстраняется – так, чтобы не прикасаться к экрану, но недостаточно далеко, чтобы расстояние между ними перестало быть тотальным взаимным вторжением в личное пространство. — Не нравится, — подтверждает Аластор весело. Он чувствует себя слишком комфортно в этой ситуации, и это непривычно. — Но и не не нравится, если ты в состоянии понять, что я имею в виду. — Просто… безразлично? — Вокс ловит мысль чуть быстрее, чем ожидалось, и Аластор расплывается в улыбке. — Именно, — говорит он, покивав для важности и пощекотав экран кончиками волос, отчего тот лишь начинает светиться ярче. — Безразлично для меня, но нравится тебе. Не вижу никаких сложностей дать тебе желаемое. — Для эгоиста вроде тебя довольно странно делать что-то настолько… альтруистичное, — Вокс нервно хмыкает. Аластор не обижается на замечание об эгоизме – это так. И даже сейчас его маленькая шалость не была проявлением исключительно нежных чувств. — Ну, дорогой мой, я исхожу из самых эгоистичных побуждений, — посмеивается он. — Не хочу видеть твои страдания, знаешь ли. Вокс закатывает глаза. — Только и всего? — Нет, — Аластор сдаётся без боя. — Хотя прямо сейчас – да. Хочу, чтобы из твоей головы ушла эта мысль и ты не строил все свои желания и ожидания на том, что я могу уйти. Если для этого тебе нужно, чтобы я тебя поцеловал… как видишь, это осуществимо. Аластор совершенно не удивляется тому, что сразу после этих слов Вокс притягивает его ближе; у них обоих есть эта нелепая склонность действовать импульсивно в мелочах, когда они слишком перегружены эмоциями. Аластор всего лишь контролирует её намного лучше. Он не ложится на Вокса – не время и не место для долгих монотонных нежностей, которым они предавались в последнее время, – но и не отстраняется. — Можно я сделаю глупость? — шепчет Вокс. — Оставлю след. Здесь. Он скользит ладонью от затылка до шеи и прижимает кончик когтя к воротнику рубашки где-то под галстуком-бабочкой. Это… дико. Неправильно. Что-то почти собственническое, демонстративное, показывающее другим, что Аластор кому-то принадлежит. Вот только место такое… Аластор едва ли когда-то обнажит его прилюдно. Он и Воксу-то не особенно много себя показывает, хотя ему точно следовало бы видеть немного больше. Это всегда было вопросом комфорта и доверия, которых Аластор обычно не испытывал в достаточном количестве ни к кому. Кроме, вероятно, одного человека, прямо сейчас замершего в ожидании ответа. Аластор молча распускает узел галстука. — Это «да»? — неверяще произносит Вокс, опуская руку. Пальцы Аластора механически вынимают пуговицы из петель. Одну – ничего. Две – странно. Три – безумие. Вокс пялится изумлённо и недоверчиво, и Аластор его не винит. Они были знакомы так давно, что спустя столько лет перестали знать друг друга. И если основы их странных отношений они обсудили настолько подробно, насколько это было необходимо, то мелочи… мелочи всё ещё загоняют их в тупик. Они постоянно спотыкаются о привычки и предпочтения друг друга, потому что многое понимали неверно изначально, а многое успело измениться. Если бы кто-то сказал Аластору, что однажды он будет целовать мужчину, а потом раздеваться, чтобы позволить оставить на себе вульгарный след, он искренне рассмеялся бы над этой несуразной шуткой. И вот, где он сейчас. — Укусишь? — спрашивает Аластор задумчиво. У Вокса острые зубы, с него сталось бы укусить и использовать это в качестве оправдания для того, чтобы зализать рану. Но он качает головой: — Нет… поцелую, — отвечает он медленно. — Если ты правда согласен. Аластор едва не отрывает четвертую пуговицу, пытаясь её расстегнуть. Но Вокс накрывает его пальцы своей ладонью, поглаживает костяшки, переплетает их пальцы вместе и аккуратно вынимает пуговицу из прорези сам. Вопреки ожиданиям, это не раздражает ещё сильнее, а немного успокаивает. Аластор прикрывает глаза, никак не препятствуя действиям Вокса, когда тот осторожно прикасается пальцами к коже. Короткая жестковатая шерсть, так и не отросшая нормально после ранения, должна колоть ему пальцы, но, похоже, Воксу плевать. — Я думал об этом какое-то время, — признаётся Аластор. Его голос на мгновение прерывается, когда Вокс прижимает всю ладонь к его груди; она ощущается небольшой прохладой и более явным нарушением личных границ. Он не возражает: с Воксом вполне безопасно и даже в каком-то смысле приятно пробовать что-то новое и интимное: он следит за реакцией на свои действия, возможно, даже более тщательно, чем сам Аластор. К сожалению, у этого есть и обратная сторона, потому что для Аластора не составляет никакого труда догадаться, чем именно такая бдительность вызвана. И, пусть совсем немного, но ему совестно. Он никогда не заботился о чужих чувствах – кроме, вероятно, чувств Рози. И та забота всегда подпитывалась нежеланием расстроить отношения, будучи в подчинении, а не желанием искренне ей угодить. Но после эпического провала Вокса всё довольно сильно изменилось. Аластор знает, что Рози нашла эту ситуацию забавной и не слишком злится, но он всё равно продолжает исподтишка заглаживать вину: её любимые цветы, угощения, мелкие особенные сувениры да разговоры по душам, а не о душах. И с Воксом… Аластор больше не собирается отрицать очевидное: с Воксом теперь тоже всё совершенно иначе. Ему не хочется причинять боль – ну, или, может быть, только ту, которая ему нравится. Его не хочется всерьёз распекать за глупости и ошибки. Его хочется подбодрить, выслушать и отвлечь от работы, чтобы он не забыл пообедать. Аластор знает, что, скорее всего, напрасно так сильно осторожничает и беспокоится о нём, но не может отделаться от нелепого сравнения с закалённым стеклом: оно прочное, но один хороший удар в слабое место разбивает его на мелкие осколки. К сожалению, из всех, кто смог подобраться к Воксу так близко, Аластор – не только не самый осторожный человек, но и слишком хорошо знает, куда бить. Эта мысль сводит его с ума. — И? — Вокс ощутимо надавливает пальцами, напоминая о себе. — И это странно, — Аластор коротко пожимает плечами, бездумно впиваясь когтями в подушку. — Этот след даже не будет выполнять свою цель. О нём будешь знать только ты. Он редко настолько несдержан, чтобы сначала сказать, а затем обдумать и получить для себя ответ, но… рядом Вокс. Это всё его влияние. И именно по его жадному взгляду Аластор осознаёт, в чём был неправ. — О, — он резко выдыхает. Обычно Вокс любит хвастаться. Даже сейчас, после всех этих дурацких событий. И эта мысль затмила голову Аластору настолько, что он даже не подумал о другом варианте. — Тебе и нужно, чтобы знал только ты, — говорит он удивлённо, и Вокс коротко кивает. Аластору остаётся только беспомощно наклониться, почти наваливаясь грудью на его ладонь. От этого осознания только страннее. Логически всё, конечно, сходится: Воксу нужно хоть какое-то, пусть даже очень зыбкое подтверждение, что это серьёзно. Что это происходит. Что это не сон, который выдумывает его подсознание. Но он, с его-то склонностью к демонстрации трофеев, хочет оставить это только между ними двумя? Немыслимо. Но отзывается у Аластора какой-то лёгкой нежностью и уважением. — Ты покраснел, — Вокс тихо смеётся. Он медленно, но довольно уверенно скользит ладонью обратно – вверх, от ключицы до шеи, а затем снова к затылку, и Аластор с трудом сдерживает дрожь, вынужденно напрягаясь всем телом. Это очень странное прикосновение. От него не противно и не приятно, но безумно волнительно. Он чувствует себя ребёнком, которого застали за какой-то очень весёлой шалостью: смущённо, радостно, виновато. Смутно знакомое, странное, неправильное чувство зачем-то охватывает его целиком. Оно пропадает в тот же момент, когда Вокс приподнимается и целует. Он выбирает не совсем то место, которое показывал, чуть выше, но Аластору без разницы. Он с опасением ждёт от своего разума подлости, ощущая, как губы Вокса втягивают кожу в рот, а острые зубы царапают её. Но… ничего. Он почти надеялся, что ему не понравится и он захочет оттолкнуть Вокса. Ему было бы намного легче смириться с тем, что у них просто противоположные предпочтения во многих видах близости, и выбрать не отталкивать Вокса. Но совсем ничего? Это даже обидно. О том, что такое отношение – это ещё это куда большее извращение, чем все сексуальные желания Вокса вместе взятые, Аластор старается слишком много не думать. Он знает, что его способ мышления всегда можно было охарактеризовать как ненормальный. С ебанцой, сказал бы Хаск. Вокс прикладывает разное количество силы к каждому новому поцелую. Где-то он аккуратно обхватывает кожу губами, нежно посасывая – и это слегка мокро и потому мерзковато; где-то, широко открыв рот, скользит зубами, чтобы прикусить кожу, и от этого у Аластора вся шерсть и волосы встают дыбом. Ему от самого себя даже смешно: нежность вызывает отвращение, а болезненные покусывания – приятное волнение. Ещё Вокс ничуть не стесняется держать его за подбородок, не давая опустить голову. Аластор косится вниз, глядя на то, как яркий голубой свет экрана высвечивает тонкие редкие волоски. Ему и так никогда не нравилась эта часть его внешности, а теперь на груди у него не привычная мягкая шерсть, а эта ужасная щетина. Только это ощущается не так плохо, как раньше. Он просто смирился или это из-за Вокса? Почему-то это уже не имеет значения. Он позволяет терзать себя столько, сколько потребуется, даже не пытаясь считать количество поцелуев и следов, которые оставляет на нём Вокс. Чуть позже, в отражении его же экрана они переливаются разными оттенками красного и бордового почти на всей шее Аластора, и он находит их вполне… уместными. На них не слишком хочется смотреть – они выглядят почти как раны, но от них не хочется немедленно избавиться. — Прости, я… кажется, я немного увлёкся, — Вокс тяжело дышит, и его экран всё ещё слепит ярким светом. Аластор, коротко взглянув на часы (до начала рабочего дня меньше часа), заваливается рядом, положив голову на его руку, повернувшись лицом к голубому свету. — Я бы сильно удивился, если бы ты смог не увлечься, — отвечает он на удивление спокойно. Вокс не выглядит таким взвинченным, каким был, когда пришёл. Он просто всё ещё перевозбуждён – не в сексуальном смысле… или, может быть, это Аластор предпочитает так думать; ни подтверждать, ни развеивать свои сомнения он не хочет, поэтому слишком далеко вниз не смотрит. Ему просто нравится видеть Вокса не в жутком стрессе. — Ты не жалеешь? — интересуется Вокс осторожно, и Аластор ловит его на том, что он отводит взгляд. Глупый какой. — Нет, разумеется, — Аластор качает головой, елозя по бицепсу Вокса щекой. — Просто ты выглядишь очень недовольным. — Это не связано с тобой, — задумчиво отвечает Аластор, ловя его взгляд. Уголки губ невольно приподнимаются в слабой улыбке. — Наверное, я всё же хотел почувствовать хоть что-то от прикосновения к тебе. Не физически. Рационально мне нравится то, что это – «ничего», это делает наши взаимодействия намного проще для меня. Но какая-то часть меня сошла с ума и недовольна тем, что я не могу этим… наслаждаться. И это мне не нравится. Вокс дослушивает его, не отведя взгляда и не моргнув. — Аластор. Полное имя, сказанное им, звучит совершенно не так, как привычное «Ал». Интимнее и нежнее одновременно. И как у него это только получается? — М? — Я хотел бы, чтобы ты чувствовал то же, что и я, — говорит Вокс тихо. — Сладкое предвкушение от взгляда на меня, отчаянное желание прижаться ко мне, поцеловать, потрогать, этот восторг от прикосновений ко мне, даже если это просто такая мелочь, как, блядь… я не знаю… держать мою руку. Конечно, я бы хотел, чтобы тебя это радовало так же, как и меня. Но это не так. Бывает. Не сложилось. Бывает. И я люблю тебя таким. От его слов не больно, но немного тоскливо. — Помнится, сеанс утешения нужен был не мне, — замечает Аластор. — А ты дослушай, — Вокс закатывает глаза. — Я люблю тебя таким, и если твоё отсутствие чувств делает тебе плохо, то, ну… не делай ничего из этого. Я был готов к тому, что твоя тактильность очень избирательна. Я на это согласился. Мне нравится, что я чувствую, когда ты пробуешь новое. Но! Если ценой этого нового будет твоё состояние, то не надо. Просто не надо. Аластор вздыхает, прижимаясь ближе. Вокс осторожничает с ним не меньше – и это даже слегка иронично. — Ещё раз, мой дорогой, — говорит он устало. — Мне не нужен сеанс утешения. Я в порядке. А эта ситуация… ты немного преувеличиваешь. У меня были ожидания, которые не сбылись, и это всего лишь незначительная мелочь, о которой я забуду уже к вечеру. Вокс молчит, и Аластор продолжает: — Не принимай это на свой счёт. Я просто слишком отвлёкся на себя. — Мне иногда кажется, что ты себя принуждаешь, — ворчит Вокс. Аластор едва не вскакивает с кровати. Даже слышать подобное как-то нелепо, а Вокс об этом говорит – да так, словно ерунда какая-то, что-то в порядке вещей! У них слишком разные взгляды друг на друга, вот уж точно. — Я? — изумлённо уточняет Аластор. — Ни. За. Что. За всё своё существование я достаточно делал то, чего не хотел, и больше не собираюсь! — То есть, всё нормально? — Абсолютно! — И ты реагируешь так странно только потому, что это просто… бля, ну, типа, странно? — Ты весьма догадлив, Вокс. — Да пиздец как. Ты отказался от поцелуев, а сегодня передумал – и как, по-твоему, я должен был понять, что всё нормально? Аластор тяжело вздыхает. Он не хочет ничего признавать и не хочет ничего отрицать. Но было бы совсем глупо отказываться от своих слов и несправедливо дразнить Вокса за это небольшое замешательство. — Я сказал это под огромным впечатлением от одного довольно неприятного зрелища, — теперь очередь Аластора ворчать. Наблюдать за чужим сексом не было травмирующе, но также не было в списке его желаний; слюнявые лобызания отложились в памяти как нечто, что он не хотел бы испытывать сам. — И только сегодня обнаружил, что… пожалуй, был слишком категоричен. Пока Вокс ошалело собирает информацию в одну связную мысль, Аластор слегка подаётся вперёд, чтобы чмокнуть его в угол экрана. — С кем, блядь, я связался, — вздыхает Вокс, сгибая руку, приобнимая его за плечо. — В самом деле, — поддакивает Аластор. Он не сопротивляется, охотно устраиваясь у Вокса на груди; ему нравится быстрый стук его сердца – такой приятный звук, разгоняющий кровь буквально и фигурально. — Ты невыносим. — Согласен, мой дорогой. — Но я тебя люблю, — Вокс фыркает. — И это самое ужасное решение в твоей жизни, — Аластор довольно скалится и ойкает, когда когти Вокса ощутимо давят на предплечье. — Хорошо, хорошо, не самое ужасное, были решения хуже. — О, да иди ты нахуй, — стонет Вокс почти разочарованно. — И не мечтай! — отзывается Аластор весело. Вокс делает вид, что пытается увернуться от нескольких лёгких поцелуев, но на деле только подставляет под них экран. Аластор позабавленно думает, что начищать это стекло придётся заново: после всей этой неловкой возни на нём слишком много следов, местами очень даже отчётливых, и вряд ли Вокс выйдет в люди в таком виде. Взгляд снова падает на часы, и Аластор неожиданно чувствует лёгкое разочарование. О, как он хотел бы остановить время ещё ненадолго. Как хотел бы превратить Вокса в ноющее и задыхающееся желе, чтобы ещё раз увидеть эту смесь стыда и счастья, вызванную его же реакцией на действия Аластора. Но, если он задержится или не приведёт себя в порядок, у принцессы появится ещё больше вопросов – и весь день, а то и дольше, он будет вынужден пытаться игнорировать её любопытство. Это слишком, слишком утомительно. — К сожалению, утро уже почти настало, — говорит он недовольно, поднимаясь с постели, и протягивает Воксу руку. Тот встаёт следом и тут же прижимается, обнимая. — Вокс. — Чуть-чуть, — просит он, и Аластор с лёгкостью сдаётся. Иногда с Воксом проще не спорить – особенно когда он ведёт себя так мягко и прилипчиво. Когда гладит спину ладонями, не цепляясь когтями за ткань, когда тянется поближе. Тогда он отпустит сам – неохотно, смиренно и довольно быстро. — Кофе? — интересуется Аластор, приобнимая в ответ. — Или предпочтёшь начать утро с алкоголя? — Я уже начал своё утро с тебя, — Вокс смеётся, потирается о щёку экраном словно кот, выпрашивающий лакомство. — Отличный завтрак, кстати. — Ты так сильно впечатлился моими вкусами, что захотел склониться к каннибализму? — спрашивает Аластор заинтересованно. Вокс мотает головой и слегка отстраняется. Он осторожно поглаживает пальцами засосы на шее Аластора; нежное, ласковое прикосновение – вопреки всем своим ожиданиям, Аластор находит это приятным. Рука Вокса с явным усилием отрывается от кожи, чтобы не скользнуть ниже, и он прищуривается, начиная застёгивать пуговицы. Конечно, Аластор мог бы одеться сам за считанные секунды, но ему понравилось дразнить Вокса раздеванием – и нравится позволять ему прикасаться в таком не интимном, бытовом смысле. Вокс помогает надеть протянутое тенью пальто и завязывает галстук-бабочку – может, не так, как сделал бы сам Аластор, но, говоря откровенно, вряд ли кто-то заметит разницу. И даже если найдётся кто-то глазастый, это будет только его проблема. — Жена-домохозяйка провожает мужа на работу, — говорит Аластор, осклабившись, и Вокс закатывает глаза, усердно вытирая экран платком. Аластор гонит подальше мысль о том, чтобы помочь в ответ, и останавливает свою же дёрнувшуюся руку. Идея прикосновения к экрану Вокса сегодня резко перестала быть исключительно нейтральной, и он планирует разобраться с ней позже. — На вопрос ты так и не ответил, — замечает он. — Ни на один из них. — Нет для кофе, нет для алкоголя и нет для каннибализма, — Вокс смеётся немного нервно. — Но я могу составить тебе компанию и рассказать какие-нибудь новости. — О, это отличная идея. Аластор критически оглядывает Вокса – тот излишне помятым не выглядит – и приглашает выйти и спуститься на кухню. Вокс колеблется едва ли пару секунд, прежде чем согласиться. — В общем, Вал заказал огромный аквариум, — говорит он бодро, когда они спускаются по лестнице – и несколько грешников провожают их изумлёнными взглядами. — Он сначала хотел использовать аквариум Шоквейва, но я запретил. Что бы он там ни собирался снимать, делать это в чьём-то доме – просто возмутительно. — Связано ли это как-то с тем, что он дал объявление о поиске грешников с рыбьими телами? — задумчиво произносит Аластор. — И связано ли это с близким знакомством Ниффти и Бакстера… — Я не хочу об этом думать, — хмурится Вокс. — И откуда ты знаешь об этом объявлении? Аластор расплывается в зловещей улыбке. — Дорогой мой, в этом отеле живёт Энджел Даст, — говорит он, начиная загибать пальцы. — Порой я становлюсь невольным свидетелем странных рассказов Ниффти, и я искренне благодарен ей за использование весьма неочевидных метафор, половина из которых мне непонятна. А ещё, если ты вдруг не в курсе, отель полон грешников, для которых порнография – это инструмент расслабления, — раздражённо продолжает он, открывая дверь в закуток для персонала. — К сожалению, Чарли не считает просмотр этой мерзости фактором разложения личности, поэтому она здесь не запрещена полностью. — Ты вообще ешь грешников, и я тебе ни слова об этом не говорю, — фыркает Чарли, агрессивно откусывая кусок от пышной булки. — Зато ты говоришь об этом своей девушке, а она совершенно не стесняется высказывать мне ваше общее недовольство, — отвечает Аластор резко. — Здрасьте, — неловко машет рукой Вокс. Аластор едва подавляет смех, разглядывая мгновенно замолкшую принцессу. Она точно не ожидала, что Вокс всё ещё здесь. И уж тем более не ожидала, что он будет здесь, что сядет напротив, уперевшись локтями в столешницу так спокойно, словно ему тут самое место. Впрочем, она часто пытается искать выгоду даже в неожиданностях, и сейчас себе тоже не изменяет: — Вокс, вот скажи мне, — говорит Чарли важно, сдержанно жестикулируя. — Каннибализм – это плохо? Аластор, поставив турку на плиту, с интересом косится на них. Для него всегда было очевидно, что большинство людей даже в Аду осуждают поедание себе подобных; это даже как-то странно – убийства и изнасилования часто воспринимаются как что-то более нормальное, хотя оставляют после себя сломанных людей или их разлагающиеся останки, которые мало кому интересны. И в то же время утилизация трупа, которая никому не вредит, а кое-кому ещё и полезна, даже у довольно жестоких личностей отчего-то вызывает отвращение. Аластор считает это лицемерием и несусветной глупостью. Поэтому, когда Вокс на осторожное предложение позавтракать вместе (пусть и не одним и тем же блюдом) не моргнул и глазом, это было просто чудесно. Он не принимал это полностью, чтобы разделить лакомство, но понимал достаточно, чтобы не ворчать на содержимое чужой тарелки. — Это дело вкуса, — коротко отвечает Вокс, и Аластор смеётся. Это лучший ответ, который он мог услышать. Чарли осознаёт, что союзника из Вокса не вышло, бросает гневные взгляды на них обоих и впивается в булку так, словно та ужасно оскорбила её отца. Пока варится кофе, Вокс пересказывает последние сплетни об отеле (ничего особенного) и между делом радостно упоминает, что хоть какое-то из его телешоу имеет крайне высокие рейтинги среди изысканных жительниц Города Каннибалов. Он, очевидно, нагло льстит, говоря об изысканности, поскольку Аластор прекрасно знает, что охочие до ангельской крови и грешных кусочков плоти дамы вызывают у Вокса исключительно ужас. Но сама новость любопытная: он был у Рози совсем недавно, и она тоже что-то подобное упоминала. — Хотелось бы подробностей, — говорит Аластор задумчиво. Вокс подвисает на полминуты, подключившись к своим серверам и ища упомянутое. Аластор хмыкает себе под нос, понимая, что тот ни малейшего понятия не имеет, чем там вообще занимаются его сотрудники. У самого Аластора есть довольно простая догадка о том, что могло найти отклик у чудесных леди со склонностью к жесточайшим убийствам и каннибализму, но он временно придерживает её. Не хватало ещё такой славный сюрприз испортить. Вокс пододвигает свой стул ближе к Чарли, располагает на столе голографический экран и выкидывает на него видео – один из выпусков. Аластор оставляет тень следить за кофе и поворачивается, с любопытством разглядывая происходящее. Ему хватает полминуты и вида разделанного бедра грешника-быка на экране, чтобы подтвердить догадку. Шеф в видео использует максимально нейтральную терминологию, не упоминая тип мяса напрямую, предлагая использовать различные варианты и просто учитывать разницу во времени приготовления. На лицах Чарли и Вокса выражение сложное: они явно подозревают, что с этим кулинарным шоу что-то не так, но пока не понимают, что именно, даже несмотря на вполне очевидные признаки. Конечно, они ведь готовят примерно никогда, им неведома внешняя разница между адской сельскохозяйственной живностью и плотью грешников, шеф выглядит вполне прилично, а программа никак не ссылается на грешников. Аластор не альтруист и не особенно заботливый. Но он чувствует какую-то раздражающую ответственность – это ведь именно он хотел подробностей! Поэтому он отворачивается к тени, которая протягивает ему кружку, и произносит настолько безучастно, насколько может: — Рекомендую не продолжать просмотр. Вокс реагирует сразу, поставив видео на паузу, и на его лице расцветает понимание, которому он явно не слишком рад. — Это не говядина, да? — говорит Чарли медленно. — Боже. Фу. Я не буду об этом думать. Аластор опирается поясницей на край тумбы и беззаботно сюрпает кофе. — Если захочешь хорошую обратную связь от Города Каннибалов – дай знать, я спрошу Рози, — говорит он, довольно разглядывая их вмиг помрачневшие лица. — Она хотела бы создать для своих подопечных немного больше развлекательных программ. — Не осуждаю эту тему, знаешь, — отвечает Вокс устало. — Но не думаю, что то, что интересно каннибалам, взлетит у остальных. Надо хорошо обдумать, что можно такого снять, чтобы оно не пошло на дно. — Ты вообще в курсе, что даже эту передачу не смотрят, а слушают? — Аластор фыркает. — В Городе Каннибалов мало у кого есть телевизор. — Э-э… Радио? Но мы уже лет десять как полностью отказались от аналогового вещания, — Вокс округляет глаза. — Там что, модернизированные радиоприёмники? — Ты сегодня догадливее обычного, — Аластор усмехается, и Вокс яростно показывает ему аж два средних пальца. — Не хочу прерывать вашу милую беседу, — подаёт голос Чарли, — но вам знаком термин ASMR? Мне кажется, это хорошо подойдёт всем, если выбрать какую-то… общую тематику. — Отличная идея, принцесса, — Вокс буквально вспыхивает энтузиазмом. Чарли отшатывается назад от неожиданности. Вокс заваливает её вопросами, и Аластор ловит себя на том, что любуется. Этот счастливый увлечённый вид – это то, что Аластору понравилось ещё в Винсенте. Даже если тогда он бесконечно рассказывал об акулах и подводном мире, а сейчас обсуждает какие-то психологические штучки – Аластору нравится. Он готов слушать, даже если будет понимать через слово, лишь бы Вокс светился от счастья так, как сейчас. На часах без пяти шесть, и Аластор лениво отмывает кружку. Его ждёт день, полный наивной чуши и странных взглядов отовсюду. Он с удовольствием вместо этого провалялся бы весь день в постели с Воксом. Не суждено. И ладно – ровно в шесть вечера рабочий день заканчивается, и после этого он не собирается находиться здесь ни секундой дольше. — Чарли, время, — напоминает он, убрав кружку на сушилку, и принцесса уносится переодеваться, хлопнув дверью. — Вокс, ты свободен вечером? — Ага, — отвечает он, быстро проверив расписание. — Есть планы? — Ужин? — Аластор пожимает плечами. — И, может, продолжить начатое. Что думаешь? Экран Вокса ожидаемо заливает помещение ярким голубым светом. — А ты хочешь продолжить? — спрашивает он медленно. — В смысле, ты хочешь продолжить? Аластор кивает и на мгновение думает, что зря. Выражение лица на экране Вокса становится странно внимательным, он не может определиться, удивиться ему или засомневаться. Но уже через несколько секунд он берёт себя в руки и практически одним рывком поднимается и подходит к Аластору; обнимает его за талию одной рукой – осторожно, не прикладывая никакой силы, чтобы не помять одежду. Это… неправильно. Неуместно. Неприлично. Не по-взрослому. Это не то, что Аластор когда-либо представлял себе как заманчивую перспективу. Но едва ли он собирается жаловаться на то, что Вокс всем телом прижимает его к тумбе и с жадностью расцеловывает, поглаживая оставленные им же следы, давя на них, напоминая, что они всё ещё здесь. Дверь открывается, и Вокс тут же исчезает в слепящей вспышке. Аластор находится в миллиметре от жестокого убийства того, кто их потревожил, но, к его несчастью, это оказывается всего лишь Ниффти. Она забирается на его плечо по протянутой руке и торопливо рассказывает об огромных крысах и особенно вредной плесени в подвале. Выходя из комнаты для персонала, Аластор коротко оглядывается назад, выключая свет, и раздражённо дёргает ушами, когда в голову начинают лезть ненужные мысли. Всё, что он сейчас должен сделать – это натянуть улыбку пошире, отправить самого способного миньона ловить крыс и зарыться в бумажки. Это должно помочь ненадолго забыть о следах губ Вокса, назойливо жгущих лицо и шею. Но день всё равно обещает быть чудовищно долгим.