Граница безразличия

Чудовищно долгим день оказывается, похоже, не только для Аластора: Вокс объявляется на пороге за двадцать минут до окончания рабочего дня и невозмутимо усаживается на диван в зоне для гостей отеля. По всем правилам его следовало бы оттуда выгнать, но Аластор не делает этого сам и запрещает остальным. Его фаворитизм не остаётся незамеченным. Праздно шатающийся по отелю Люцифер бросает ехидные взгляды то на него, то на Вокса, играет бровями и показывает двусмысленные жесты, но благоразумно молчит. Чувствует, что затевать прямую ссору под конец смены – идея из категории убийственных. Для отеля, разумеется. Увы, но рядом есть ещё один падший ангел, и у неё рот закрытым отчего-то не держится: — Вокс напрягает постояльцев, — ворчит Вэгги, сортируя внушительную стопку тестовых анкет, заполненных сегодня в рамках очередного упражнения. — И напоминает мужа, приехавшего за женой, чтобы забрать её с работы, и в ожидании терроризирующего кактус в фойе. Аластор щёлкает челюстью, едва не прикусив язык. У него есть вполне достойный ответ на эту чушь, но сообщать кому попало о том, что что жена в их отношениях скорее Вокс, он не собирается. Даже если Вэгги поделится этим только с Чарли, поблизости есть другие чрезмерно любопытные уши. — У нас нет кактуса, дорогая моя, — отвечает Аластор, на всякий случай убедившись, что это и правда так – растений сюда завезли немало. — Если хочешь, чтобы он ушёл, убеди Чарли отпустить меня пораньше. Мы исчезнем сразу же. — Сам убеждай. Это ты тут свои же правила нарушаешь. — Какие? Мы это уже обсуждали, ему разрешено здесь находиться в моём присутствии. — Сопровождении, — с нажимом поправляет Вэгги. — Ты его не сопровождаешь, если уж на то пошло. Аластор подавляет мелочное желание раскидать все её анкеты. Слишком по-детски. — Давай признаем, что единственные, кого Вокс напрягает, это мы с тобой, — предлагает он, нумеруя очередное досье постояльца. — Тебя – потому что ты его недолюбливаешь. И меня – потому что я смотрю на него и не могу дождаться шести, чтобы убраться отсюда. Они с Вэгги убивают друг друга взглядом секунд десять, пока она наконец не сдаётся. Выиграть у Аластора в гляделки может разве что Люцифер – и лишь по той причине, что он обычно отступает сам, не желая проверять, надолго ли хватит терпения. — Ладно, — вздыхает Вэгги, отворачиваясь. — Ты какой-то… очень воодушевлённый сегодня. — О, ещё бы! Меня ждёт сочный стейк и чудесная компания, — Аластор отмахивается. Он мог бы испытать раздражение от того, что всем почему-то не безразлично его настроение – в конце концов, с того знаменательного вечера он почти не позволяет эмоциям влиять на его действия. Ну, разве что положительным – их стало больше, они непривычные, местами непонятные, но весьма желанные, и Аластор идёт у них на поводу намного легче, чем когда-либо. Со стороны выглядит так, что отношения с Воксом, о которых в Аду уже давно если не знает, то подозревает каждая собака, идут ему на пользу как минимум с точки зрения работы: он стал спокойнее, выполняет большинство своих обязанностей заметно прилежнее и старается решать проблемы наименее насильственными путями. Это накладывает заметный отпечаток и на взаимоотношения с другими: подозрительная лояльность по отношению к принцессе и почти бережное отношение к работе вызывает у людей диссонанс. Аластор ясно осознаёт это. Но больше всего его в этих изменениях забавляет и приводит в недоумение то, что почти все вокруг заделались детективами (с интеллектом уровня тех, которые пытались раскрыть преступления Винсента, иначе не назвать) и пытаются найти хоть какой-то подвох. Никто в самом деле не думает, что всё может быть намного проще? Что его хорошее настроение может быть связано не только с кровавой расправой над грешниками, но и с предвкушением хорошего вечера с приятным собеседником? Что он не избегает обязанностей не потому, что строит очередной коварный план, а потому, что взрослому человеку полагается быть ответственным? Откровенно говоря, Аластору в основном плевать, кто там что думает. Но эти гении мысли раз за разом пытаются выведать, как у него с личной жизнью «на самом деле» – и если большую часть времени он отшучивается, едко комментируя чужую личную жизнь в ответ (и некоторые – да хоть тот же Люцифер! – затыкаются), то сегодня у него просто недостаточно терпения. Он не выплёскивает накопившееся раздражение на Вэгги только по той причине, что у него есть дело поважнее: сверлить взглядом спину Вокса, с которым пытается флиртовать одна из постоялиц. Тот недоумённо шевелит антеннами и растерянно теребит горловину водолазки. Потом, видимо, смысл её приставаний доходит – и он изумлённо интересуется, в курсе ли девушка, что подбивает к нему клинья буквально на глазах у его мужчины. Ей, похоже, это мало о чём говорит, поэтому от дальнейших поползновений он отваживает её довольно грубо, и Аластор находит себя наслаждающимся: то, как Вокс назвал его, и его слова о том, что ему не нужен кто-то ещё, ощутимо дёргают за какие-то ниточки. Обычно Аластору не нравится зависеть от чужого отношения к себе: это как будто перечёркивает всю независимость, которой он так долго добивался. Но именно эти слова и именно сейчас его странным образом успокаивают. Глупо как-то, но даже не непривычно: из-за Вокса очень многое, что Аластор считал однозначным и понятным, очень быстро стало двусмысленным и странным. Всю последнюю минуту он гипнотизирует огромные часы в холле. И в ту же секунду, когда две стрелки из трёх замирают сверху в полностью вертикальном положении, Аластор растворяется в тени под регистрационной стойкой, чтобы через мгновение оказаться перед Воксом и протянуть ему руку. Где-то на периферии Люцифер обиженно возвращается к любованию утками. — Меня пугает твоя пунктуальность, — Вокс поднимается и смеётся, когда Аластор молча хватает его под локоть. — Нас довезут до башни, а оттуда можем пройтись. — Чудесно, — Аластор расплывается в улыбке. Он не особенно любит автомобили. Вождение ему не далось во многих смыслах, а в Аду появился более удобный способ перемещения. Но чёрт знает сколько времени плестись до точки назначения через весь город? Нет. Он пока ещё в своём уме. И дело даже не в том, что рядом будет Вокс – тоже нет, это больше не в списке вещей, которых следует избегать ради сохранения репутации. Там и сохранять, в общем-то, уже нечего: всё извращено, передёрнуто, недопонято и додумано – самый настоящий глухой телефон в масштабах кусочка Ада. Но дело в другом: Аластор весь день на ногах и, какой бы нечеловеческой ни была его выносливость, он чувствует себя слишком уставшим, – от работы, от тупых людей вокруг, от собственного ожидания, в конце концов! – и ему не хочется идти куда-то слишком долго. Он с удовольствием обошёл бы Пентаграмму по всем её линиям в любой другой день, но сегодня у него нет никакого желания тратить время и силы. Поэтому вариант с поездкой его полностью устраивает, даже несмотря на то, что целую каплю своей безопасности придётся доверить едва знакомому грешнику. Эта мысль слегка напрягает, но Аластор отпускает её: этому грешнику свою безопасность доверяет Вокс – а он после эпического провала заделался параноиком похлеще самого Аластора. Ещё мелькает гаденькая мысль, что Вокс весьма безрассудно доверяет ему всю свою жизнь, но Аластор с удовольствием давит эту букашку. Это нормально и, даже если он отказывается признавать вслух, полностью взаимно. Вокс доверяет ему настолько, что позволяет влиять на своё самочувствие и не мешает медленно корректировать взаимоотношения и исправлять последствия вынужденных неправильных решений из прошлого. Аластор ценит это – и в ответ доверяет, осторожно делится личным, позволяет будить самые неожиданные реакции и изучать его. Это какой-то неправильный симбиоз, но Аластор не хочет его менять. Поездка длится недолго: водитель у Вокса профессионал, знает Пентаграмму как свои четыре пальца, огромный затор объезжает самыми неожиданными дворами, на пассажиров внимания не обращает совершенно никакого и скрывается на парковке сразу же, как только высаживает их. Вокс рассказывает про небольшой утренний переполох – после того, как он внезапно пропал на полтора часа, никого не поставив в известность хотя бы коротким сообщением, даже Ви забеспокоились. И после возвращения завалили его вопросами. — И что они теперь знают? — интересуется Аластор, задумчиво поправляя галстук. Для него совсем не тайна, что Вокс делится некоторыми мелкими подробностями своей личной жизни: ему он часто рассказывает про Ви, им, очевидно, говорит про него. Аластор не особенно об этом беспокоится – в отличие от всяких извращенцев в интернете, которым хочется покопаться в чужом белье (порой в буквальном смысле), Ви стали довольно строго разграничивать отношения: Вельвет в целом не интересуется, что у Вокса происходит за закрытыми дверями, если нет необходимости морально привести его в порядок, а Валентино с важным видом строит абсурдные предположения, но у Аластора больше ничего напрямую не спрашивает. Им потребовалось некоторое время, чтобы наладить контакт именно таким образом, но это стоило того. К сожалению, сегодня, как и во многие другие дни, Вокс с самого утра не в порядке – в самом плохом смысле. Даже сейчас он… немного не в себе, но это хотя бы не связано с его страхами. Он просто слишком активный и слишком предвкушающий. — Ничего особенного. Я просто сказал, что ты проявил изобретательность, — Вокс нервно смеётся, пожав плечами. — Некоторым вещам стоит оставаться там, где они произошли. Аластор неожиданно ощущает тепло в груди. Он высоко ценит приватность – и, хотя он никогда не озвучивал требование не распространяться об их встречах за закрытой дверью, Вокс, оказывается, принимает эту его часть без каких-либо возражений и споров. Это… трогательно, пожалуй. Вокс снова хватается за руку даже без предложения – и Аластор охотно притягивает его поближе. Ему нравится эта сдержанная смелость, с которой Вокс проверяет, что ещё ему позволено, и ещё больше нравится его довольный вид. Они обсуждают день – монотонно-ленивый у Вокса, ни минуты покоя у Аластора; эту смелую девушку, которая, по мнению Вокса, даже не поняла, какого врага чуть не нажила одной попыткой знакомства; спугивают пару грешников, попытавшихся их сфотографировать, и ещё одного, неосторожно включившего режим видеосъёмки. Аластор лишь на мгновение задумывается, не стоило ли этого безмозглого идиота сожрать. Хотя бы ради устрашения. Всё же периодические посты Вокса в духе «кто собирается нас фоткать – не забудьте предварительно заказать новый смартфон, как раз вышла новая модель!» в личном блоге работают недостаточно эффективно, чтобы отвадить людей от этой мерзкой привычки снимать всех подряд без их согласия. Но он не хочет перебивать аппетит, предвкушая более качественную еду, а ещё мысль о том грешнике ускользает сразу же, как только Аластор цепляется взглядом за вывеску «Стрелы Амура». Он замедляет шаг, чтобы изучить график работы, привлекает внимание Вокса и спрашивает: — Не хочешь заглянуть после ужина? Выражение лица у Вокса становится нечитаемым – он перебирает с десяток радикально непохожих эмоций подряд и качает головой: — Нет, и ты тоже не захочешь, — а ещё почему-то давится смехом. — Это свадебный салон, Ал. Шмотки, декорации, дизайн церемонии и всё такое. Аластор отводит взгляд от здания резче, чем собирался. До смешного неуместное название наконец обрело смысл. Только кому-то поражённому стрелами вымышленного ангелочка захотелось бы устраивать свадьбу в Аду. …он ни одной и вспомнить-то не может, хотя за столько лет уж наверняка проводились бы. Вокс шутит, что, даже если бы им захотелось устроить свадьбу, они могли бы обратиться к Вельвет. Дескать, и стильно, и ровно под их вкусы, и вообще – ей только дай волю. Аластор молчит, лишь изредка скалясь. Он задумывался о женитьбе только в юности, когда пожелание матери найти женщину, с которой он будет чувствовать себя счастливым, было ещё живо в его памяти. Он тогда не успел погрязнуть в убийствах и поиске связи с потусторонним миром. Потом такая неинтересная банальность перестала вписываться в его жизнь окончательно – и он совсем перестал о ней думать. И вот. Свадебный салон, пропади он пропадом, да шутки Вокса. — Не пойми меня неправильно, — медленно говорит Аластор уже в кафе, когда они занимают столик и ожидают свой заказ. — Я не планировал… предлагать что-то подобное. — Да не парься, — Вокс смеётся, приглушив звук, чтобы не мешать другим посетителям. — Я знаю, просто хотел посмотреть на твою реакцию. У тебя забавное лицо, когда соображалка отказывает. Аластор бросает на него угрожающий взгляд, но расслабляется. Взгляды на жизнь и отношения у Вокса довольно простые и порой даже традиционные. А ещё он немного собственник, любит хвастаться, имеет склонность к демонстрации трофеев и привычку официально подтверждать всё подряд. И, хотя Вокс уважает желание не давать их отношениям никакой социальной конкретики, а к браку дело точно не идёт, Аластор всё равно слегка опасается, что однажды Воксу взбредёт в голову какая-нибудь ерунда. Он знает, что его опасения не совсем беспочвенны, но откровенно глупы, а вероятность того, что они сбудутся – минимальная. Но ему всё ещё нелегко привыкнуть к тому, что теперь Вокс безнаказанно его дразнит. — Ты иногда такой ребёнок, — Аластор вздыхает и самым некультурным образом ставит локти на стол, чтобы положить голову на ладони и неотрывно смотреть на Вокса. — Но спасибо, что всегда находишь способы сделать мою жизнь менее однообразной. — Всё для тебя, — беззаботно напевает Вокс. За едой они начинают спорить – тихо, лениво и совершенно несерьёзно. Аластор закатывает глаза, но подтверждает, что это свидание. Как и несколько посещений этого места ранее. Он мог бы не спорить, это вполне вписывается в понятие романтического ужина: полупустое помещение, восхитительная еда, вино, слегка приглушённый верхний свет и, ну, Вокс. Но доводить его до использования откровенно нелепых аргументов слишком весело. Вокс после подтверждения расплывается в счастливой улыбке. Аластору слегка неловко: его одновременно и бесит эта проклятая коробка вместо головы, и несказанно радует. Пиксельные рожицы, которые активно демонстрирует Вокс, намного понятнее, чем обычные лица. И, боже, какой же он красивый, когда доволен. Аластор не делит других по красоте – и, хотя за свою жизнь он встречал много симпатичных людей, он никогда не заострял внимание на этом. Сделать женщине комплимент по поводу отличного наряда? Это он мог. Похвалить за красивое лицо или фигуру – может, и было такое, но он чаще предпочитал не опускаться до вульгарных оценок тела. А уж оценивать внешность мужчины? Только если этот мужчина был кандидатом на скорое отпевание. Всерьёз Аластор рассматривал только то, как люди обращались с ним: это всегда говорило о них больше, чем ухоженные лица и дорогие тряпки на теле. И люди, приятные характером, всегда были приятны ему и внешне, сколько бы изъянов ни находили в них другие. Мимзи всегда была ярким примером этого отношения. Она получала много комплиментов, граничащих с оскорблениями, но относилась к нему с огромной нежностью, и Аластору было вообще плевать, что там у неё с пышностью форм, которые не давали покоя другим. По меньшей мере, так было, когда они были живы – как и сказал Вокс, смерть делает плохих людей ещё хуже, и в Аду амбиции Мимзи, к сожалению, сильно подпортили её характер. К Воксу – или, скорее, к Винсенту – он всегда относился похожим образом. Тот не ставил под сомнение его авторитет и силу, и Аластор просто не обращал внимания на его странную голову. В дальнейшем, какими бы ни были их отношения на протяжении этих лет, Вокс почти никогда не нравился ему внешне – хотя Аластор точно знал, что по этой тревожной коробке с проводами открыто сохла добрая половина Пентаграммы. Он как-то даже застал репетицию серенады, в которой воспевался «восхитительный квадрат»; Вокс, наверное, был в восторге. Но если бы кто-то спросил Аластора – это просто был… не его типаж. То есть, чей вообще это типаж – телевизор вместо головы, синяя кожа и в основном скверный характер? Но сейчас Вокс светится изнутри – не в буквальном смысле – и выглядит счастливым. Достаточно ли этого, чтобы Аластор не мог не считать его красивым? Более чем. Считает ли? Не всегда, потому что большую часть времени не думает об этом, но прямо сейчас – да. Его мужчина самый красивый в мире. И эта мысль ничуть не смущает: только иногда и только в своей голове Аластор позволяет себе побыть собственником и выражаться такими словами, какие не стал бы произносить вслух. И, наверное, он слишком довольно выглядит, потому что Вокс буквально на глазах тает, смягчаясь ещё больше. Будь его воля, он прямо здесь начал бы во весь голос молоть влюблённую чепуху. И так уже язык развязался: то что-нибудь двусмысленное ляпнет, то милым назовёт. — Всё хорошо, джентльмены? — хозяйка прерывает их разговор, но Аластор ничуть не сердится. — Еда восхитительна, как и всегда, — он улыбается фирменной улыбкой, и хозяйка копирует его оскал, слегка поклонившись. — Пожалуй, я ваш фанат, — Вокс довольно крутит в пальцах бокал. — Как и я – большая поклонница вашей кулинарной передачи, — хозяйка снова кланяется, и Аластор подавляет смешок: у Вокса снова мелькает это чудесное сконфуженное выражение лица. — Приятного вечера и приходите ещё, господа, вам здесь всегда рады. Аластору нравится эта невозмутимая вежливость. Здесь тихо, уютно и никому нет дела ни до него, ни до его предпочтений, ни до чего-либо ещё. Посетители порой бросают любопытные взгляды, но так редко и так не назойливо, что он давно не обращает внимания. Редкое заведение в Аду может похвастаться таким спокойным отношением к гостям любого уровня богатства и власти. Он отходит ненадолго, чтобы оплатить счёт и вежливо покивать всем знакомым и незнакомым лицам среди персонала. Подозрительно, конечно, что такое место – и здесь, на территории Вокса. Аластор думает, что это не совпадение, но не собирается спрашивать. Независимо от того, случайность это или намеренное сохранение места, вызывающего ностальгию, это приятно. У них хотя бы есть тихий уголок, в котором все взгляды не будут прикованы к ним. Почти как раньше. — Соскучился? — хмыкает Аластор, возвращаясь за стол. — Скучал каждую секунду, — отзывается Вокс мягко. Аластор слегка теряется. Ему нравится дразнить Вокса, даром, что он часто сам себе что-то надумывает и точно так же сам о собственные мысли дразнится. Но в последнее время он даёт отпор – нежный и слащавый. Аластор находит это в основном довольно неловким, но отчасти очаровательным. Из-за этого серьёзные разговоры иногда перерастают в обмен странными комплиментами, но, похоже, это устраивает их обоих. — Ты будешь допивать? — Вокс указывает на бокал с остатками вина, и, дождавшись отрицательного ответа, спрашивает: — Можно? — Ты хочешь напиться? — Аластор смотрит с подозрением, но всё же кивает. Ему нет разницы, куда в итоге денется это вино, а всерьёз им напиться – та ещё задача. — Нет, просто немно-ожечко расслабиться, — Вокс демонстративно прижимается губами именно к тому краю, с которого пил Аластор. Поганец. Это должно вызвать у Аластора лёгкое ощущение брезгливости, но в очередной раз вместо этого он ощущает только озадачивающую пустоту. Видимо, он слишком много времени проводит с Воксом – углы понемногу сглаживаются, и Аластор менее остро реагирует на всякие сомнительные вещи. Он не должен этому радоваться. Это размывает все границы, которые они очертили, и создаёт слишком много возможностей ненароком причинить друг другу боль. Аластор замирает, разглядывая Вокса. Он только что собирался отвесить какое-нибудь колкое замечание по поводу пьяного флирта, но, к счастью, не успел. Даже если не учитывать это утро, Вокс достаточно чувствителен к тому, как Аластор реагирует на его ухаживания и аккуратные приставания – и было бы просто ужасно обидеть его сейчас, когда он и без того нервничает, всеми силами пытаясь это скрыть. Аластор останавливает себя и от ехидства, и от успокаивающих слов – Вокс, вероятно, будет чувствовать себя лучше, если будет думать, что его не раскусили в ту же секунду, как он попытался казаться непробиваемым и уверенным. Наверное, это нечестно. Но им движут лишь благие намерения, которые, как Аластор надеется, не смогут завести его в какой-то другой Ад. — Зря, — бросает он легкомысленно после долгой паузы. — Всё равно потом напрягаться. Вокс удивлённо округляет глаза, но Аластор только посмеивается, никак не комментируя сказанное. По пути к башне Ви они изображают из себя самых порядочных людей. Но в спальне Вокса и после щелчка замка от этой порядочности мало что остаётся. — Держи язык при себе, — предупреждает Аластор насмешливо, когда его прижимают к стене. Вокс слушается. Целует аккуратно, явно сдерживая себя, и без спросу тянется к пуговицам пальто – Аластор не комментирует и не мешает. Это слегка смущает своей непривычностью, но ощущается логично: утром Вокс помогал ему одеваться, вечером – помогает раздеваться; шутка про семейную жизнь так и просится, но Аластор не озвучивает её – не время и не место. Вокс расстёгивает лишь верхние две пуговицы и на этом останавливается, сильнее обычного залившись голубым румянцем. Глупый, глупый Вокс. Аластор мог бы избавиться от ненужных частей одежды сразу. Но на лице Вокса такое очаровательное выражение… ему должно понравиться сделать это самому. Поэтому Аластор прислоняется спиной к стене и кладёт пальцы Вокса на третью пуговицу, сосредоточенно их разглядывая. Совладать со своими когтями бывает сложно, с чужими – ещё сложнее, но у него получается; он расстёгивает эту и ещё одну пуговицу, терпеливо управляя пальцами Вокса, вынуждая его неотрывно смотреть. — Ал?.. — неуверенно бормочет он, когда Аластор опускает его руку ещё ниже и отпускает, позволяя решать самому. Ну, он сам виноват в том, что Вокс настолько не уверен в одобряемости своих действий. Правда, в отличие от поцелуев, с которыми было совсем непонятно, раздевание вызывает у Аластора отчётливый дискомфорт ещё на моменте обдумывания. Вокс едва ли воспринимает его тело исключительно с анатомическим интересом – для него это просто что-то запретное, вроде пресловутого яблока, и он относится к исследованию друг друга скорее со страстью, чем с обычным любопытством. Но Аластор отгоняет эти мысли только потому, что Вокс, будучи переполненным эмоциями, не стыдится своих реакций, даже если они слишком откровенные. Даже если они полностью о сексе. Это не то, чего он хочет – он так сказал. И до сих пор так и было. И, вероятно, есть. — Хочу, чтобы ты кое-что увидел, — говорит Аластор медленно. — И думаю, ты тоже захочешь это увидеть. Возможность трогать он на всякий случай не озвучивает – руки у Вокса шаловливые, пальцы проворные, а разгон от серьёзных до непристойных мыслей – секунд пять максимум. — И для этого нужно расстегнуть твою рубашку? — Нет, для этого её нужно снять, — поправляет Аластор со смешком. — Помнится, ты был в этом весьма заинтересован. Вокс медленно, словно сомневаясь, вынимает мелкие пуговицы рубашки из прорезей. Аластор кивает, ощущая, как по коже ползут мурашки – от температуры в комнате, от слегка прохладных пальцев, от сомнений в правильности этого решения. Но он не останавливает руки Вокса ни на нижней пуговице, ни на вытягивании заправленных в брюки краёв рубашки, ни на осторожном прикосновении к верхней части живота. Осознание через три, два… — Ты пушистый, — замечает Вокс радостно. Он вмиг веселеет, воодушевлённо запускает пальцы в мягкую шерсть и взъерошивает её, скользя ладонью наверх. — Охуеть, ты очень пушистый, и такой мягкий, и… Аластор смеётся. Он ждал этой реакции. Именно этой. Неподдельная радость, почти детская – и это счастье в каждом звуке его голоса может посоревноваться в сладости с райскими сахарными леденцами. У леденцов нет шансов. — …и ты сказал «снять», — говорит Вокс с сомнением после долгой паузы. — И не отказываюсь от своих слов. Аластор охотно подаётся вперёд, когда Вокс стягивает с него пальто, и краем глаза следит за тем, как тень забирает его и бережно вешает на предложенные парой кабелей плечики. Их силы, не лишённые до конца собственной воли, всегда соревновались в бою, но весьма быстро примирились и начали учитывать хозяев друг друга в быту. Комичное зрелище. Но Аластора беспокоит лёгкость, с которой они снова оказались связаны вместе, и почему-то волнует неторопливость Вокса, жадно разглядывающего открывшийся вид. Что там у него в голове? Или вся кровь хлынула вниз, или буйство фантазии мешает действовать – Аластор может только догадываться. Вокс сдвигает его рубашку, обнажая ещё больше тела, с любопытством разглядывает неровный темнеющий градиент на шерсти, разглаживает её, приминая пальцами, и осторожно прикасается к косому шраму на груди. — Он не болит, можешь не осторожничать, — говорит Аластор. На самом деле зудит иногда, жжётся, назойливо напоминает о катастрофической самонадеянности. Ничего серьёзного. Вокс вместо ответа наклоняется и прижимается к груди экраном. Он не целует и уж тем более не облизывает шрам, но это прикосновение отзывается щемящей нежностью – и от неё становится больно. Но это цена откровенности, которую Аластор готов заплатить. Он неторопливо стягивает рубашку с плеч. Вокс сразу же поднимает голову и останавливает его: — Ты… точно, на все сто процентов уверен? — Дают – бери, — Аластор фыркает, слегка раздражённый мнительностью Вокса, но всё же смягчается. — Да, я уверен. Мне нравится, как восхищённо ты на меня пялишься. Вокс отстраняется, и Аластор заводит руки за спину, по привычке выпрямляясь. Он почти чувствует то, с какой болезненной остротой в его грудь впивается жадный взгляд – бог знает, почему Воксу так нравится эта часть его тела, но Аластор не собирается ничего с этим делать. В конце концов, Вокс проявляет чудеса сдержанности и даже знает что-то о согласии – и этого достаточно, чтобы раздеваться перед ним было чуть менее некомфортно. Аластор скрещивает руки за спиной и подцепляет рукава когтями, аккуратно стягивая ткань вниз. Он не удивляется, когда провода подхватывают одежду и утаскивают её на вешалку – Вокс знает о его любви к порядку и сам вещи предпочитает держать на положенных им местах. Аластор чувствует, как уши невольно жмутся к голове. О, как он их ненавидит в такие моменты – потому что Вокс за ними следит, потому что из-за них он может читать его как открытую книгу. Не дожидаясь никакого комментария или ещё одного уточнения о том, уверен ли он, Аластор поворачивается к Воксу спиной. И реакция не заставляет себя ждать: — О-оу… — тянет он восхищённо. — Ты… ты чудесное лесное создание! О, Аластор знает. Это его личная маленькая тема для большого раздражения. Его перепутали с оленем – и в Аду он получил облик, максимально об этом напоминающий. Рога, уши, копыта, хвост и мишень на лбу – мелочи, просто самые заметные. Но сильнее всего его раздражает собственное тело. Впервые оглядев себя всего в зеркале, он не смог произнести ничего приличного, с языка срывались только грязные ругательства. Почти вся его кожа была покрыта шерстью непонятного серо-коричневого цвета; внутренняя часть бёдер и ягодицы – светлые, чётко выделенные; на руках от локтей и ногах от колен шерсть плавно темнела, превращаясь в глубокий чёрный цвет, издевательски контрастируя с алыми когтями и копытами. Длина и густота тоже были неравномерными: на спине и бёдрах плотная, короткая, жестковатая шерсть – и на том спасибо, хотя бы мыть несложно; от ключиц до крестца – самая густая, пористая, воздушная, одно сплошное страдание, которое Аластор безжалостно остригал даже чаще, чем убивал людей. И, конечно, хвост – короткий, пушистый, раздражающий и реагирующий на каждую эмоцию, – неуместно яркое пятно, не серый, не белый, а в тон амарантовым волосам. На плечах, лопатках и пояснице кто-то рассыпал мелкие круглые и вытянутые светлые пятна. Конечно, Аластор знал, что такое олений окрас. Конечно, он взбесился и попытался его уничтожить. Но не помогли ни когти, ни самые ядрёные растворители, ни огонь, ни срезание шерсти вместе с верхним слоем кожи. Всякий раз, когда его тело регенерировало, всё возвращалось к первоначальному виду. Прошло столько лет – и он уже давно смирился. Из всех новых атрибутов внешности его полностью устроили только копыта: они были очень непривычными, но удобными. Аластор даже без тени иронии сделал заказ на соответствующие отпечатки на обуви. Но хвост надо было прятать, чтобы не выдавал его в самые неподходящие моменты, уши – контролировать, даже если выходило плохо, рогами – ненавязчиво угрожать, а тело – просто никому не показывать. Он хорошо с этим справлялся до недавнего времени. — О? Я почему-то думал, что это кожа, — бормочет Вокс. Он ведёт ладонью по спине – медленно, ощупывая пальцами каждый шрам под гладкой шерстью, очерчивая каждый позвонок. И это не вызывает ничего, кроме лёгкого трепета и ощущения угрозы, которые Аластор раздражённо запихивает подальше. Ему чужды искренняя нежность и ласка, он понятия не имеет, что с ними делать – и сейчас всё его самообладание держится только на том, что Вокс благоразумно не комментирует его состояние и держит руки подальше от поясницы и основания хвоста. Аластор мог бы возмутиться, что Вокс даже не спрашивает разрешения, но возмущаться редкими приятными моментами он считает неразумным. — В Аду какие-то проблемы с симметрией, — хмыкает Аластор как ни в чём не бывало. — Так что шерсть такая длинная только спереди. И, если её сбрить, она потом долго растет уродливыми клочьями. Руки Вокса скользят по бокам, где короткая шерсть медленно переходит в мягкий пушок, чтобы на груди превратиться в неровную не отросшую щетину; пальцы ощупывают область вокруг шрама, и Аластор тяжело вздыхает. Он прекрасно знал, что Воксу будет любопытно, что он не постесняется уточнить все детали, которые ему интересны, и что это обязательно будет сопровождаться его ладонями по всему телу. — То есть, тут тоже должна быть такая же мягкая копна, — одна рука опускается ниже, к животу, — как и здесь? — Да. — Круто, — выдыхает Вокс. — Знаешь, я подозревал, что у тебя могут быть эти оленьи пятнышки, потому что у тебя на костяшках пальцев такие, красные. Аластор поднимает руку и задумчиво разглядывает пальцы. И правда – красные пятна. У него много выбивающихся из обычной человеческой внешности элементов на теле, но он никогда не задумывался, что это тоже что-то оленье. И его забавляет тот факт, что частично оправдавшиеся подозрения Вокса были построены на детали, которую сам Аластор упустил. Он вздрагивает, когда Вокс прижимается сзади и, вытянув шею, целует в щёку. Аластор накрывает его руки своими – он не собирается останавливать эти бережные прикосновения, только слегка контролировать. И, может быть, направлять. — Можно задать очень нескромный вопрос? — интересуется Вокс. — Попробуй. — Насколько… кхм. Насколько низко заканчивается вот эта пушистость? Вопрос и правда нескромный, если знать на него правдивый ответ – и Вокс явно о чём-то догадывается. Но Аластор пожимает плечами: — Ниже, чем я позволю тебе трогать. Никакой конкретики, только масло в огонь бурной фантазии. Вокс шумно выдыхает – и это только звук, никакого физического выдоха Аластор не ощущает. Вокс с этими прикосновениями и словами балансирует на грани интимности и пошлости – и у него отлично получается. Аластор ловит себя на том, что его хвост, прижатый брюками к телу, нетерпеливо бьёт из стороны в сторону. Учитывая, как Вокс близко, он тоже должен это чувствовать. И, конечно, чувствует, потому что прижимается чуть ближе – Аластор не хочет думать, чем именно – и шепчет: — Приятно знать, что это тебе тоже… небезразлично. — Иди нахуй, — бессильно рычит Аластор. Ругательство вырывается раньше, чем он успевает его обдумать и осознать. — Даже не думай ответить что-то про мой. — М-м, — Вокс смеётся. — А я бы с удовольствием. Аластор не уточняет, что именно «с удовольствием» сделал бы Вокс, и заворачивает их обоих в тень, чтобы бесцеремонно уронить на кровать. Вот только или он сам что-то путает с положением при приземлении, или тень так невовремя подшучивает, но Аластор обнаруживает себя сидящим на коленях у Вокса. Тот лишь удивлённо хлопает глазами. Это… близко. Вульгарно. Аластору не нравится так сидеть – неудобно даже анатомически, ещё и не по себе от соприкосновения тел в тех местах, которые он предпочёл бы держать друг от друга подальше. От выражения лица Вокса, в котором смешались удивление и похоть, немного тревожно. А от его рук, обхвативших талию, щекотно и почему-то комфортно. Словно так и должно быть. — Этого я тоже не планировал, — говорит Аластор осторожно. Вместо того, чтобы толкнуть Вокса на подушки, он лишь кладёт ладони на его плечи и поглаживает шею, чтобы занять руки. — Ну, будем считать, что планам свойственно меняться. — Ты хотя бы догадываешься, насколько это… — Вокс долго мнётся, подбирая слово. — Возбуждающе. Да. Так. — Могу только предполагать, — Аластор пожимает плечами, оттягивая горловину водолазки Вокса вниз и ощупывая пальцами место, где шея резко переходит в основание экрана. Странное соседство кожи и пластика. — Но, боюсь, через некоторое время я это почувствую. — Хм. Думал, ты не станешь об этом говорить, — бормочет Вокс, поднимая голову, давая больше пространства для прикосновений. — Я так и не понял, как ты к этому вообще относишься. Помимо «неинтересно». — К чему именно? — весело интересуется Аластор, осторожно царапнув место соединения двух материалов. Гладкое, оно не поддаётся, словно крепко спаяно. — К тому, что у тебя случаются определённые физиологические реакции? К тому, что ты испытываешь ко мне сексуальное влечение? — Ну, с первым вроде разобрались, так что второе пока самое непонятное, — Вокс смущённо смеётся. — Я этого не понимаю, — Аластор вздыхает и наклоняет его экран к себе, чтобы посмотреть прямо в глаза. Вокс ожидаемо смущается ещё сильнее. — Факт, что у тебя есть какие-то непристойные желания, связанные со мной, всегда заводит меня в тупик, с какой бы стороны я его ни рассматривал. — О, так ты об этом думаешь, — голос Вокса звучит радостно и обвиняюще одновременно. — Что ж, надеюсь, тебе хотя бы весело дразнить меня. — Да, — Аластор сжимает пальцы на уголках пластиковой рамки экрана, и Вокс изображает карикатурную надувшуюся моську. — Но хочу заметить, что часто мне даже делать ничего не нужно, чтобы ты завёлся. Знаешь, кто ты? — М-м. Извращенец? — Вокс подаётся вперёд. И если до этого казалось, что сильнее вторгнуться в личное пространство уже невозможно, он каким-то образом это делает. — Не смей говорить это так довольно, это был не комплимент, — Аластор угрожающе скалится, но всё же не выдерживает и смеётся. — Мне плевать, я считаю это поводом для гордости, — сообщает Вокс со смешком и добавляет слегка серьёзнее: — Я хочу тебя зацеловать. Аластор прикрывает глаза. — Мне лечь? — спрашивает он. — Или тебе и так будет удобно? — Так неудобно будет тебе, — отвечает Вокс. — И, ну, твои… кхе. Твои «страхи» точно сбудутся. Аластор щурится, когда Вокс убирает руки с его талии, и лениво разваливается на подушке под его внимательным взглядом. Вокс недолго оглядывает его всего почти бездумно, не задерживаясь ни на каких конкретных частях тела, а потом фокусирует взгляд на ногах. Аластор разводит пальцы в стороны из желания подразнить, но тут же задумывается о том, стоило ли. Потому что глаза Вокса распахиваются, занимая почти весь экран, и вместо того, чтобы нависнуть над Аластором, он пересаживается к его ногам и кладёт их к себе на колени. — Да ты, должно быть, издеваешься, — ворчит Аластор. — Давно хотел их потрогать, — бормочет Вокс, обхватив копыта ладонями и поглаживая большими пальцами. Аластор замолкает. У него нет ничего, что можно было бы противопоставить этой обескураживающей честности и явному интересу. И не хочется: Вокс любит отдавать делу всего себя – и сейчас занимается именно этим. Аластор может только гадать, сколько усилий он прилагает, чтобы не наделать глупостей: по взгляду и мутному румянцу понятно, что никаких умных мыслей внутри этой коробочки прямо сейчас нет. Если ему позволить, он не только ощупает каждый миллиметр копыт, но и без раздумий сунет их в рот. Он в целом любить тащить в рот… всякое. Когда Вокс лезет пальцами под штанину, Аластор игнорирует желание как следует лягнуть его. Он не делает ничего плохого или неприятного. Скорее наоборот: его пальцы очень аккуратно обхватывают ногу, гладят её, и это почему-то ощущается до ужаса комфортно. — Тебя возбуждают копыта, — произносит Аластор медленно и ровно. — Ты ещё больше извращенец, чем я думал. Вокс смеётся, обхватывает большим и указательным пальцем тонкую лодыжку – и между ними остаётся почти достаточно пространства, чтобы просунуть туда и вторую ногу. Аластор спотыкается на этой мысли. Есть что-то странно манящее в такой разнице телосложений. — И горжусь этим, ты уже забыл? — Вокс улыбается. — Но дело не в них. Точнее, в них, но не в них самих. — Сам понимаешь, что несёшь? — Аластор приподнимает бровь. — Это твои копыта, — Вокс проводит пальцами по ноге вверх, насколько позволяет ткань брюк, и Аластор глубоко вдыхает, когда по коже бегут мурашки. — Мне нравишься ты. Будь у тебя обычные человеческие ноги, они бы мне тоже нравились. Копыта… просто добавляют немного странности. Но это хорошая, приятная странность. Звучит всё ещё как полная чушь, но Аластор не продолжает бессмысленный допрос. Ему в целом безразлично, что и как будет делать Вокс, пока это в рамках уже известного и дозволенного – или хотя бы не вызывает никаких совсем уж неуместных ощущений у кого-либо из них. Он убирает руки под голову, чтобы было удобнее наблюдать, и просто не мешает прикасаться. Вокс трогает рудиментарные пальцы, ощупывает твёрдую поверхность основных пальцев, бормочет что-то про мягкие лапки – хотя шерсть между пальцами жестковатая. У него явно успели сложиться какие-то свои ожидания относительно тела Аластора – он выглядит так, словно сравнивает и решает, что ему нравится больше. Судя по восторженным вздохам и активным изучающим прикосновениям, реальность побеждает. К моменту, когда Вокс наконец отпускает его ноги, Аластор ощущает только желание сладко зевнуть и развалиться на его груди. Он и не догадывался, что в мире есть что-то, что способно его так разнежить, и уж тем более не знал, что это – ласковые прикосновения к довольно нечувствительной части тела. — Удовлетворил любопытство? — интересуется Аластор, разглядывая потянувшиеся к Воксу провода. Ему даже любопытно, как он, с его-то огромным монитором вместо головы ухитрился надеть такую обтягивающую водолазку? К сожалению, Вокс снимает только бомбер, и вопрос остаётся без ответа. Но Аластор находит это неожиданно приятным. Не столько потому, что благодаря этому непосредственно кожей они будут соприкасаться не так много, сколько потому, что… Воксу просто-напросто идёт облегающая одежда. Под ней видны смутно различимые очертания его мускулатуры, на груди угадываются прямоугольники сосков, а по бокам заметны линии жабр. Аластор считает почти любые отличия от стандартной человеческой анатомии любопытными, этот вид даёт волю его фантазии – и он ловит себя на том, что не может выбросить из головы желание бесцеремонно сунуть руки под ткань, огладить мышцы живота и впиться пальцами в жабры. Они влажные и скользкие изнутри? Чувствительные? Нежная ли плоть? Насколько глубоко можно просунуть пальцы? Вокс сможет дышать в таких условиях? Ему будет больно? Приятно? Никак? Очевидно, он слишком засматривается и беспечно погружается в эти мысли, потому что Вокс наклоняется и приподнимает край водолазки. Аластор знает, что его дразнят, что он не должен на это вестись так легко, что он должен немедленно отвернуться, но его взгляд поднимается вместе с тканью. Когда Вокс оттягивает кожу пальцами, приоткрывая жаберные щели, Аластор с усилием моргает и наконец переводит взгляд на его лицо. — Ты выглядишь так, словно готов сожрать меня, — Вокс смеётся, ничуть не взволнованный этим фактом. — Хочешь укусить? Аластор мотает головой. Вокс то ли ужаснейший мазохист, то ли не в ладах с головой, то ли активность в штанах мешает ему включить мозг. И лучше бы последнее. — До этого момента я не задумывался, что ты можешь всерьёз сказать подобное, — Аластор вздыхает и осторожно накрывает ладонью кожу Вокса – прямо под жабрами, не касаясь их, чтобы не провоцировать самого себя. — Не предлагай мне кусать тебя. Никогда. Я не хочу переводить тебя из статуса партнёра в статус еды. — Партнёра? — Вокс сияет, и Аластор ощущает, как его накрывает мощная волна раздражения, которая вместо того, чтобы с грохотом на него обрушиться, медленно начинает отступать после следующих слов: — Ладно, понял, из нас двоих кусаюсь только я. Тогда… хочешь поцеловать? Потрогать? Он собрался кусаться? Хорошо. Вокс ищет его внимания любыми, даже разрушительными путями, но хотя бы немного обдумывает его слова. Это уже неплохо. А ещё потрогать звучит не ужасно. И поцеловать тоже. — Когда-нибудь, — бормочет Аластор, убрав руку, и дёргает край водолазки вниз. — Ты легко отвлекаешься. — А тебе так не терпится перейти к самому интересному? — Вокс наклоняется ближе, и шерсть слегка топорщится, тянется к его экрану. — Не вини меня в том, что я хочу как следует насладиться. — Я виню тебя исключительно в том, что ты говоришь одно, а делаешь другое. — Учусь у лучших! Вокс ехидничает, но наконец-то переходит к делу: проводит губами по оставленным утром следам; они, успевшие налиться кровью ещё сильнее, от этого прикосновения отзываются слабой болью, и Аластор довольно урчит. Ему не нравится боль, но нравится то, как колени Вокса упираются в кровать, едва касаясь бёдер; как его руки бесцельно сжимают покрывало в каких-то сантиметрах от плеч Аластора. Мерный гул вентиляторов становится громче, яркость экрана меняется неровными мерцающими скачками. Вокс в своей жалкой одержимости падает так низко, что ниже уже некуда, и Аластор невольно протягивает руки к нему. Глупый, немного наглый, отчаянно жаждущий, со всеми этими ужасными желаниями, которые никогда не сбудутся, это его Вокс, и Аластор не собирается дать ему разбиться об это дно. Он не возражает, когда Вокс снова запускает пальцы в шерсть – в этот раз не с осторожным интересом, а с отчаянной потребностью прикоснуться, надавить на рёбра ладонью. Он не возражает, когда Вокс целует чуть ниже линии челюсти и медленно, точно отмеряя силу, прикусывает кадык. Он не возражает, когда Вокс обхватывает его талию одной рукой и прижимает к себе самым вульгарным образом. В отличие от Вокса, Аластор мыслит полностью здраво – его не захлёстывают эмоции и не переполняют чувства. За исключением самих прикосновений, это не так уж ново: он всё это уже испытывал – давно, долго, на протяжении последних семи десятков лет. Вокс бросался на него в бою с той же страстью и самоотдачей, и Аластор позволял себе наслаждаться этим. Их влечение всегда было разным в своей сути, но всегда было одинаково сильным и взаимным. Вокс и впрямь исполняет обещание: расцеловывает везде, докуда дотягивается, оставляет краснеющие вмятины от зубов на плечах и груди, бесстыже взлохмачивает шерсть и бесконечно трогает. Аластору местами хочется возмутиться – некоторые прикосновения откровенно грубые, несдержанные, но он без зазрения совести затыкает этот рациональный кусок разума. Слишком редко он ощущает себя полностью довольным, почти блаженным – и сейчас он в каком-то невероятном восторге от такого Вокса. Его хочется подначивать, дразнить, доводить до ещё большего безумия, чтобы его сдержанность лопнула как переполненный воздушный шарик. Аластор обхватывает его шею руками. Он чувствует, как рога тяжелеют и ветвятся, а всё тело окутывает восхитительное ощущение – предвкушение чего-то значимого, чего-то важного. Он немного ненавидит Вокса за то, что из-за него так легко теряет самообладание – и обожает за то же самое. — Почему твои рога снова становятся орудием убийства, — бормочет Вокс, даже не пытаясь изобразить вопросительную интонацию. — Эмоциональное внутреннее противоречие, — хрипло отвечает Аластор. — Весь мой опыт кричит, что тебя надо немедленно оттолкнуть, а я говорю ему идти к чёрту, потому что меня ещё никогда не трогали настолько жадно и ласково одновременно. — Тебя вообще когда-то трогали? — Вокс фыркает. Аластор снова щурится. Он знает, что создаёт впечатление недотроги, а шутка про откушенный по локоть палец несколько раз происходила с ним вполне буквально. К сожалению, этот образ стал нормально держаться только в Аду. К счастью, всех назойливых и безмозглых ухажёров Аластор давно убил. — Было такое, — отвечает он задумчиво. — Последствия были летальными, если хочешь знать. — Звучит как славная смерть, — мрачно смеётся Вокс, приподнявшись и погладив основание рогов. — Кажется, я понял твои слова про напряжение. Скоро вернусь, ладно? — Иди, — отвечает Аластор, расслабляя руки. Вокс выскальзывает из его объятий, и короткий взгляд подтверждает самую очевидную причину этого резкого желания отлучиться. Всё это время Вокс весьма старательно держал нижнюю часть тела на некотором отдалении, и Аластор даже не обратил внимания на его эрекцию. Он провожает Вокса взглядом и, когда дверь ванной закрывается с негромким щелчком, косится в сторону огромного зеркала возле шкафа. Тень услужливо предлагает обувь, но Аластор отмахивается, довольно слушая, как его копыта цокают по твёрдому покрытию пола. Ему определённо стоит чаще ходить босиком. Отражение в зеркале немного пугает. Аластор редко получает травмы, ещё реже – какие-то серьёзные или обширные, но из-за увлёкшегося Вокса он выглядит так, словно сцепился с агрессивной псиной и позорно проиграл. Помятый, лохматый, искусанный, весь в круглых красных отпечатках, он выглядит как яркая демонстрация слова «уязвимость». И всё это – добровольно. Охотно. Аластор щурится и щёлкает пальцами, перебирая одежду. Он останавливается на пижамных штанах – они свободнее и удобнее любимых классических брюк, – и заодно узнаёт, что ни одна из его рубашек не скрывает засос и след укуса под челюстью. Они самые неприметные из всех имеющихся, но на слишком открытом месте. Неудачный поворот головы – и лишние вопросы и много-много любопытных взглядов ему обеспечены. Но он почему-то не злится. У него перед глазами мутный взгляд Вокса и его яркий голубой румянец. И ощущение ладони, давящей на левую сторону груди. Руки Вокса были везде, но чаще всего именно там. Он то и дело замирал, прислушиваясь к ощущению сердцебиения. Аластор косится на дверь ванной. Он давно не отрицает, что у него есть к Воксу чувства, которым он тактично не даёт никакого названия. Он не отрицает, что любит его – пусть и не в стандартном романтическом смысле. Он не отрицает даже какое-то смутное физическое влечение, из-за которого его тянет прикасаться и позволять делать это Воксу. Точно так же Вокс не отрицает свои чувства, пылко признаётся в любви, к идее близости относится с огромным воодушевлением, а скрыть слишком откровенные реакции даже не пытается. Это настолько искренне, что Аластору даже любопытно, насколько эта реакция сильная сегодня. …он об этом пожалеет. Совершенно точно, неотвратимо и горько пожалеет. Но это будет потом. Аластор подходит к двери, намеренно шумя копытами и на всякий случай потрескивая помехами, чтобы Вокс точно его услышал. Он прислоняется к стене боком и стучит по двери костяшками пальцев. Из-за неё слышится смешок и приглушённый голос: — Ты ужасно нетерпеливый сегодня, Ал. Дай мне ещё немного времени. — Я могу это сделать, — соглашается Аластор задумчиво. — Только если ты… откажешься от уникального предложения, мой дорогой? Он не знает, почему, но эта фраза начисто отключает базовую логику и мышление даже у весьма рассудительных людей. Вокс к таким точно не относится, так что Аластора ничуть не удивляет, что уже через несколько секунд дверь открывается, и Вокс выглядывает, прикрываясь полотенцем. — Какого? — спрашивает он с подозрением. Аластор открывает рот, чтобы ответить, и резко осознаёт, что слова подобрать не успел. У него на уме только вульгарное «ну, я» да опошленная шутка про руку помощи. Так что вместо связного ответа он прижимается к Воксу – обхватывает руками шею, прислоняется грудью и коротко целует в губы лишь для того, чтобы неуверенно замереть. Откровенно говоря, он понятия не имеет, нужен ли вообще Воксу свидетель в столь личном занятии. Может, это совсем лишнее. Но Воксу, похоже, совсем нет дела до таких неожиданностей, потому что он даже вопросов не задаёт – вместо этого целует тоже, но агрессивно, неосторожно, задевая губы зубами. Аластор напрягается, ощутив железистый привкус, но быстро успокаивается – это его собственная кровь, ничего страшного. Вокс обнимает его и тащит за собой в ванную – и, хотя Аластор успевает пригнуться, он всё же ударяется рогом о дверной косяк. Небольшая заминка сбивает Вокса с толку, дальше пары шагов они не уходят – и Вокс с силой прижимает его к еле тёплой стене, заботливо подложив под затылок ладонь. — Ты сегодня очень странный, — вздыхает он, слегка растрёпывая волосы Аластора. — Хотеть, чтобы ты чувствовал себя хорошо, и делать для этого всё возможное – это странно? Видит бог, Аластор не собирался ворчать. Он не хочет обвинять Вокса в том, что тот не понимает его поведение – он не до конца понимает себя сам. Но это вырывается само собой. — Нет, но ты выбираешь очень неожиданные способы, — Вокс поднимает взгляд – непонятное месиво картинок, которое Аластор едва ли способен разобрать. — И знаешь, прерывать кого-то вот так – довольно, как ты любишь выражаться, невежливо. — Ну, в этом и смысл – я не собирался тебя прерывать, — Аластор мрачно скалится. До Вокса доходит медленно, но всё же доходит. Коротко и глухо шуршит ткань – полотенце падает на пол, и Аластор улыбается ещё шире. Горячая плоть задевает его живот, оставляя на коже и шерсти мокрые скользкие следы. Мерзковато, но Аластор не двигается с места. Он научился мирить отвращение с болезненным интересом и находить в их неравном сочетании какое-то извращённое удовольствие. Поэтому он сосредотачивается на Воксе – на его изумлённом лице, когда он наконец осознаёт полученное одобрение; на ощущении тяжести от его тела, когда он бессознательно льнёт ближе; на том, как его костяшки пальцев взлохмачивает шерсть на животе, когда ладонь ритмично двигается; на его губах, когда он снова осыпает поцелуями шею. Чужая мастурбация сама по себе мало задевает его чувства: Аластору всё ещё неинтересен процесс и результат, ему почти безразлично, что Вокс нахально трётся об его живот, пачкая шерсть предэякулятом, и он совершенно точно не хочет никакой взаимности в этой сфере. Но Аластору нравится слушать. Загнанное дыхание Вокса, невнятные ласковые слова, обрывки бессвязных сексуальных фантазий и редкие стоны – эта пикантная, в меру острая смесь ему по вкусу. Аластор обхватывает его плечо одной рукой, крепко сжимая пальцы, почти впиваясь когтями в кожу; второй ладонью скользит по шее снизу вверх, не останавливаясь на пластиковой рамке экрана. Вокс, может, частично и искусственный, но все части его тела хоть что-то, хоть странно, хоть совершенно неправильно, но чувствуют. Аластор с интересом царапает когтями разъёмы для кабелей на задней части его головы и давится воздухом, когда Вокс всхлипывает и прижимается экраном к груди. — Ты везде такой чувствительный? — бормочет Аластор озадаченно. — Это даже смешно. — Всё из-за тебя, — шепчет Вокс, и его пальцы сдавливают волосы на затылке, оттягивая их вниз – могло бы быть болезненно, но Аластор реагирует: выгибается, наклоняя голову назад, подставляя горло. — М-м, виноват. Он знает, что Воксу нравится этот вид. В прошлый раз он использовал это ради отвлечения внимания и увеличения своих шансов на удачную сделку. Сейчас – чистая демонстрация: пусть смотрит, если нравится, никаких подводных камней, никаких острых рифов. Только россыпь следов губ и зубов на коже, им же и оставленная. Почти искусство. Вокс явно доволен: заводится сильнее в мгновение ока, оставляет ещё несколько следов поверх уже имеющихся, рукой двигает так яростно, что Аластор задумчиво морщится: оторвать пытается, что ли? Когда Вокс заглушает себя и прижимается ближе, Аластор замирает. Слегка дёрганые, хаотичные движения Вокса и растекающееся по коже живота тепло вполне однозначно дают понять, что процесс подошёл к логичному завершению. Аластор не смотрит вниз. Он не хочет видеть ничего из того, что может увидеть, и не хочет думать о своей слипающейся шерсти. Из всего, что между ними происходило в последнее время, это самый неприятный момент – и он вызывает только привычную спокойную брезгливость. Аластор даже не слишком возмущается тем, что его так испачкали – какой смысл, если сам позволил? – и вместо этого обеими руками обвивает шею Вокса, прижимает его ближе к себе. Везде, где их тела соприкасаются, ощущается слабое напряжение – Вокс невольно заряжает всё, чего касается. — Я сплю, — бормочет он жалобно. — Не может всё быть так… так. Ты бы никогда… всего этого не позволил. — Тебе снится что-то настолько не извращённое? — Аластору приходится подумать, чтобы подобрать наиболее подходящее слово. — Хм. Ты не настолько испорчен, как я думал. Вокс не отвечает и не двигается. Аластор вздыхает, недолго возится с магией, чтобы избавиться от лишних биологических следов на теле – хотя потом всё равно придётся промыть шерсть как следует, всякая дрянь в неё въедается намертво – и осторожно выскальзывает из объятий Вокса, чуть придержав его. — Ты не спишь, — говорит он тихо, стараясь не дать лёгкому раздражению проскользнуть в его голос. — Приведи себя в порядок и возвращайся. Аластор убеждается, что Вокс не рухнет на пол от отсутствия опоры и выскальзывает из ванной. Он ещё раз придирчиво оглядывает себя в зеркале и разглаживает когтями шерсть, чтобы ничего не напоминало об этом маленьком помешательстве. Он не собирается отрицать произошедшее: в конце концов, это опосредованное участие в чужом самоудовлетворении принесло ему минимум неприятных физических ощущений, но весьма много положительных эмоций. Вокс так легко отдался во власть примитивной потребности, при этом сохранив достаточно рассудка, чтобы не нарушать их прямые договорённости. И, к его огромной радости, это было быстро – короткая длительность полового акта в обществе по какой-то причине является поводом для унижения, и это одно из тех мнений, которые Аластор категорически не разделяет. Тот единственный раз, когда он был вынужден наблюдать за довольно продолжительными утехами, его утомил. Эти несколько минут – приятно взбодрили. В них сконцентрировалась вся страсть, всё желание, все чувства Вокса к нему – от самых нежных до самых отвратительных. Он любит смаковать хорошие моменты как изысканную еду, но едва ли может назвать кошмарно затянутые примитивные взаимодействия тел чем-то хорошим. А вот это… это было в каком-то смысле роскошно. Аластор бросает попытки пригладить шерсть – ничерта не получается – и разваливается на постели, уткнувшись лицом в подушку. Он чувствует себя вымотанным, выжатым, обессиленным – возможно, слишком много ярких эмоций для одного дня, чрезмерно много для последнего часа. Жалеет ли он? Сложно сказать, но скорее нет. Может быть, всё дело в том, как Вокс приласкал его до этого, ненавязчиво заставил ослабить бдительность. Может быть, в том, что Аластор просто не нашёл в этом очень интимном взаимодействии ничего, что могло бы доставить серьёзные неудобства. Может быть, всё намного проще, и он даже при таких сомнительных обстоятельствах просто хотел быть… рядом с любимым мужчиной? Глупости какие. — Ал? Голос Вокса доносится как будто бы издалека, но матрас проседает под тяжестью совсем рядом, а на спину ложится когтистая рука. Аластор поднимает голову; Вокс сидит рядом, уже переодетый в домашнее, собранный и бодрый. — М. — Всё в порядке? — Нет, — Аластор вяло пожимает плечами. — Но и не должно быть. Я обычно не присутствую при чьей-то мастурбации полуголым, знаешь ли. — Только голым? — Вокс хмыкает и тут же ойкает, потому что тень по указу хозяина молниеносно тыкает его пальцем в центр экрана. — Рот с мылом ты помыть забыл, я так вижу, — мрачно отвечает Аластор, но тут же сменяет гнев на милость: — Иди ко мне. Воксу такие предложения дважды повторять не нужно. Он ложится рядом, подхватывает его за плечи и подтягивает ближе, затаскивая на себя. Аластор не сопротивляется, охотно ложась поудобнее: Вокс не пуховая перина и не ортопедический матрас, конечно, но на нём приятно и уже привычно лежать. Сейчас, вот так, без части одежды – немного странно, но у Аластора нет желания это обдумывать, он хочет просто нежиться в чужих руках. Потому что Вокс привычно запускает пальцы в волосы, массирует голову и почёсывает уши, и только этого достаточно, чтобы Аластор довольно заурчал. Но вместе с этим Вокс оглаживает его спину – медленно, вдумчиво, словно пытается отпечатать ощущения на кончиках пальцев. — И что ты об этом думаешь? — спрашивает Вокс через некоторое время. — Тебе, похоже, не понравилось. Аластор задумывается, что у кого-то из них точно есть сложности с интерпретацией не только своих, но и чужих чувств. Наверное, у обоих. — Хм? В восторге ли я от соприкосновения с твоими гениталиями и от… твоих телесных жидкостей на себе? Нет, это мерзко, — он зевает, громко клацнув зубами. — Но я ценю твою внимательность по отношению ко мне, мне льстит твоё обожание и нравится видеть и слышать твои эмоции. Поэтому я бы не сказал, что мне не понравилось. Даже наоборот. В любой другой раз Вокса от этих слов знатно закоротило бы. Но, как и Аластор, он явно понемногу принимает реальность: они вместе, по-настоящему, без шуток и подлых планов. И потому реагирует спокойно: — Ты… сделал бы это ещё раз? Аластор внутренне содрогается от одной только мысли, но не отвечает категорическим отказом мгновенно. В теории это может быть полностью приятным процессом для них обоих – всего-то нужно избежать соприкосновения тел в неположенных местах и попадания на себя чужого семени и не превращать это в рутину. Звучит… осуществимо. — Да, — отвечает Аластор, подумав. — Но не думаю, что делать это регулярным занятием – хорошая идея. Вокс притихает и, когда Аластор поднимает голову, чтобы проверить, почему он вдруг притих, весьма озадаченно моргает. — Что? Нам понравились разные составляющие одного и того же процесса. — Ла-адно, но это всё равно неожиданно, — Вокс отводит взгляд, и его глаза мерцают на экране. — Тогда… э-э, можно я в следующий раз сам с тебя всё отмою? Аластор смеётся. — Ты ищешь повод раздеть меня полностью, не так ли? — Может быть! — Я подумаю. Аластор лениво бодает его ладонь, напрашиваясь на продолжение ласки, и Вокс смещает пальцы на макушку, почёсывая кожу возле рогов; он неплохо знает его предпочтения, чувствительные места как минимум на голове, а с сегодняшнего дня и на теле тоже. Аластор прикрывает глаза и расслабляется. Раньше он сомневался, смогут ли они в самом деле ужиться друг с другом, если он будет тактично игнорировать определённую часть взаимодействий. Но всё в порядке. Их прикосновения друг к другу разные по сути и намерению, но взаимно приятные и желанные. Он привыкает к Воксу – быстро, на удивление легко и совершенно бесповоротно. Привыкает к его лицу, к его словам, к его рукам, к его телу – и Вокс так же легко привыкает к нему. Аластор не сдерживает разочарованное блеяние, когда Вокс убирает руку с головы. Невольный звук, один из немногих, которые Аластор предпочитает никому не демонстрировать; Вокс не смеётся над этим – умиляется, может, пялится снова восхищённо, придумывает себе какую-нибудь несуразицу, но молчит. Недолго. — Оленёнок, — говорит он мягко, хотя в голосе всё равно проблескивают смешки. — Умолкни, — вздыхает Аластор и довольно улыбается, когда Вокс кладёт сверху мягкое тонкое покрывало. — М-м. Задабриваешь. Мило, но я всё равно запомнил, что ты обзываешься. — Ты такой вредный потому, что смущён, или потому, что устал? — спрашивает Вокс осторожно. Аластор устраивается поудобнее: прячет лицо в изгиб плеча, чудом не ударившись рогами о пластик; раскидывает ноги в стороны и кладёт ладони под верхние углы экрана Вокса. Он мог бы лежать как лежал, но ему жизненно необходимо хоть чем-то мотивировать долгое обдумывание ответа – даже если Вокс и без этого будет терпеливо ждать. — И то, и другое? — нехотя отвечает Аластор, когда молчать становится совсем уж грубо. — У меня сегодня… очень странный день. — Ну, ты сам его таким сделал, если честно, — Вокс хмыкает. — Но спасибо. Мне это было нужно. — Всё для тебя. Когда пальцы Вокса смыкаются в замок на талии Аластора, он задумывается, что возвращать ему эти слова, возможно, было не лучшей идеей. Вокс с некоторых пор всё делит надвое, поэтому буквально не воспримет, но Аластору не по себе от того, как легко с его языка стало срываться подобное – нежное, любящее, почти не преувеличенное. Он слишком устал. Или в самом деле влюбился. И Аластор сонно думает, что его устроит любое из двух.