Солнечный удар

Индржих смотрит в кружку с пивом, поднимает глаза на сидящих напротив Птачеков и мучительно размышляет: в какой момент он рехнулся? Когда начал видеть то, чего нет? Сгорела ли вообще Скалица? Тереза существовала? А половцы, страшные наёмники Сигизмунда, — реальные или мираж? Может, вся жизнь его — только мимолётное видение, сон улитки, ползущей по склону? Если они спят вообще. — Снятся ли улиткам пьяные оруженосцы? — бормочет он невнятно, покачивая головой. — Бред какой-то. Яны напротив морщатся синхронно и вздыхают вразнобой. Левый, более яркий, золотисто-красный, тянется к руке, судорожно сжимающей кружку, словно желая коснуться, но правый, выглядящий бледнее и при этом чётче, шлёпает свою копию по ладони и шипит злобно про приличия и разум. Индржих икает и падает лицом в стол. Над ним хлопочут, тащат куда-то, ругаясь на два голоса, потом бросают на кровать и продолжают спорить, стоя прямо у изголовья. Он лежит, не вслушиваясь в суть разговора, и думает, что с Птачеками всё пошло не так с первой встречи. Если она, конечно, не приснилась и не померещилась. Панич, с которым они почти подрались в таверне, был выше ростом и шириной плеч не уступал. Индржиху подумалось тогда: «Вот орясина дурная, зашибёт и не заметит!» Но явившийся на стрельбище Ян казался тонким и почти хрупким. Блёклым. Молчаливым. Тогда странную иллюзию удалось списать на похмелье и тень от крепостных стен, благо пришедший к ристалищу час спустя Птачек выглядел вполне вещественным, ярким, яростным: насмешничал и ехидничал, мечом махал от души, синяков наставил немерено и по голове настучал, словно звонарь в колокол, не сдерживаясь, — перед глазами полдня потом всё плыло и качалось. Наверное, те удары по шлему и стали главной причиной сумасшествия, ведь именно после эпической и бессмысленной битвы Индржих и начал сомневаться в своём здравом уме. Панич настолько явно пытался сдружиться с ним, чумазым кузнечиком, что это вызывало массу подозрений. Он в иные дни был остроумен и язвителен. Читал философски-заумные тексты вслух и не вылезал из библиотеки, рассуждал о непротивлении злу насилием, запрещал пить шнапс и за мат шлёпал по губам. Выглядел пугающе — тонко-прозрачным, почти больным. Старался встречи назначать на вечер, и в неровных отблесках масляной лампы изящные пальцы, перелистывающие страницы фолиантов, не выглядели материальными, казались очередной игрой света и тени, дуновением ветра, открывшим книгу на случайном отрывке и продолжающим трепать бумагу почём зря. В другие же встречи — за пределами Пиркштайна — Ян оказывался прямолинейно груб: пах не пылью и мятой, а железом, солью и вином. Много шутил о вполне себе земных, не поэтических вещах, щупал за жопы мыльщиц, ругался и норовил начистить рожу первому встречному за косой взгляд. Отличный парень — свой в доску. Даром что шляхтич, а понимал: после того как морду набил, надо быстро драпать. Смеялся громко, откидывая голову назад, и не имел странной привычки нервно прижимать плечо к уху, когда рядом хлопала дверь. Библиотечная версия вызывала больше симпатии. Если Ян на вольном выпасе сиял как солнце — яростным, жгучим, ослепляющим светом, то заточённый в стенах книгохранилища становился бледным и мягким своим подобием. Он по-прежнему горел и пылал, просто нежнее, осторожнее, бережнее. Словно двойник или слабое отражение. Индро всё чаще ловил себя на мысли о сумраке разума и о том, что надо бы исповедаться, или причаститься, или к лекарю сходить. Окончательно решить вопрос с раздвоением панов: понять уже для себя — кругом творится чертовщина или безумие? Было бы не так обидно, размножайся подобным образом приятные вещи или симпатичные люди. Но какое там! Ни пиво, ни колбаса, ни гроши не выделывали эдаких финтов. Да ладно гроши, даже девицы в купальнях себе не позволяли ничего похожего, а жаль. Куда как славно могло выйти: заплатить за одну помощницу, а заполучить сразу трёх прелестниц. Но нет. Умножение человеческое работало только со спесивыми болтунами; впрочем, если всё дело в кознях дьявола, то это закономерно. Но пока он думал, молился и страдал, проблема солнечных двойников решилась сама: Тальмберг, штурм, совет, письмо. И второй Птачек, отчего-то в платье, ворвавшийся в самый разгар споров о том, кто отправится к Бергову. Индржих смотрел на собачащихся меж собой и с паном Ганушем Янов, а потом хихикнул и отключился. Пришёл в себя уже в своей комнате, в постели, и первым делом пошёл в таверну. Новость о собственном безумии стоило запить. Ну он и запил. От души. В результате опять ему явился панич, аж в двойном количестве, как диковинный бог из греческих сказок — Янус или Анус. И мало что привиделся нагло, при всех, так ещё и орёт разными голосами, не давая отключиться от кошмарной реальности. — А ну-ка! — Индро машет руками и садится. — Прекратите раздваиваться! И шуметь! Хотите мерещиться — делайте это тихо. — А я говорила тебе — он совсем дурак! — Птачек в платье фыркает и отворачивается. — Господи, за что наказуешь?! Мало мне в родне ущербных — прислуга тоже полоумная! — Слушай, кузнечик, мы, наверное, были неправы. — Птачек в штанах виновато поджимает губы и садится напротив Индро. — Ты не думай, это не видения. Мы просто… — Ну хватит сюсюкаться с ним! Мы близнецы, дурень. Нас пара! Ян и Ядвига. Понятно?! — Птачек в платье тоже склоняется ближе, и от невероятного, пугающего зрелища — почти одинаковых, но неуловимо отличающихся лиц — Индро икает и трезвеет моментально. Первая мысль молнией проносится в голове: «Господи! Я не сошёл с ума. Какое счастье!» А от второй холодеют пальцы: близнецы — Ян и Ядвига. Двое. Пан и пани. Два. Пиздец. Индро стонет и падает на кровать, надеясь на спасительные объятия безумия или разверзнувшиеся адские врата. На то, что это всё, с момента нашествия половцев и по сию секунду, — улиточный сон, бред, мираж. Потому как жить в реальности, в которой придурочных паничей больше одного, он не готов. Лучше камень на шею — и в колодец. Птачеки синхронно всплёскивают руками и на два голоса честят его идиотом, чумазым крестьянином и неумехой.