Грехи отцов. Гинце.

Отец велел ему поиграть с Барбосом здесь, вот под этим деревом, а сам ушёл с Индржихом дальше в лес. Сказал, что это секретная тренировка, только для взрослых. Оттуда, из чащи, до Гинце доносятся лишь приглушённый смех и глухие, тягучие стоны. На поляне интересно — не так, конечно, интересно, как могло бы быть на охоте, но тоже неплохо. Гинце видел зайца! Тот проскакал совсем близко, присел почти напротив и, поводя своими огромными ушами, смотрел прямо на Гинце, словно звал с собой. Но стоило вскочить на ноги — новый ушастый друг немедленно скрылся в траве. Гинце вздыхает и снова садится под дерево. Он ужасно расстроен, он так редко видит папу! Тот всё время чем-то занят! Гинце даже меч держать учил не отец, а пан Радциг. А ведь он, как оказалось, не был его родичем! Гинце один раз случайно назвал его дедушкой — пан подавился вином и долго кашлял, а дедушка Гануш смеялся глухо, как из бочки, и приговаривал, что, мол, так и надо, дескать, они же почти родня через Птачека и Радцигова сына. Мама заплакала и убежала из-за стола, а пан Радциг тогда очень расстроился и уехал ловить бандитов. Гинце чувствовал себя страшно виноватым перед мамочкой и паном Радцигом, но не совсем понимал, что он сделал или сказал не так. Он пытался расспросить дедушку Гануша и отца, но первый только потрепал его по голове и сунул яблоко, а второй велел не говорить глупостей и не записывать в родичи всяких приблудных панов. Индро, присутствовавший при разговоре, вспыхнул, сказал что-то про отцов и детей и ушёл, как он выразился, «спустить пар», а папа остался и долго ещё Гинце выговаривал за неподобающее поведение. Но Гинце всё равно его очень-очень любит, пусть и встречает только за завтраком и на воскресных проповедях. Пан Птачек великий воин, он наверняка страшно занят захватом замков и спасением королей. Или, может быть, папа от разбойников избавляет окрестные леса? Гинце спрашивал — постоянно спрашивал: чем так занят отец, что они совсем не видят его? Матушка говорила что-то про управление землями, про то, что Гинце вырастет и поймёт. Но сама плакала тайком, когда папа опять уезжал на охоту с Индро. В такие дни мама много времени проводила за письмами — перечитывала старые, тонко исписанные листы и улыбалась им так светло, словно не смешные закорючки видела, а картинки неведомых зверей или стран. Вечерами она читала Гинце и дедушке Ганушу невероятно скучные книжки. Дедушка вздыхал, глядя на бледную, заплаканную маму, и всё приговаривал: «Ничего, милая, ну могло же и хуже быть». Гинце сидел у него на руках, прижавшись к мягкому смешному пузу, вдыхал аромат вина, сладкой выпечки и масла для бороды и зачастую так и засыпал, не узнав, чем там закончились очередные похождения святых воинов. Мамочка вообще была очень печальная, и, когда папа возвращался, не становилось лучше. Она словно таяла, истончалась, как свечка, с каждым днем. Гинце утешал её как мог: приносил сорванные за городскими стенами ромашки, пропитанные запахами пыли и солнца, таскал для неё из кухни творожники, почти совсем целые — он только с краешка откусил, — ещё теплые и пахнущие сладко и нежно, как может пахнуть только свежий хлеб. И самое главное, он приберёг на маменькины именины особый подарок: Гинце украсил её платье. Пришлось, правда, макать лапы пана Киттенштата — маминого кота — в чернильницу, но отпечатки получились просто загляденье! Мама так радовалась подарку, смеялась, а потом отчего-то опять плакала, обнимала Гинце и твердила, что он её солнце и самый любимый мальчик. Пан Птачек про именины забыл. Зато вспомнил неведомый и незнакомый Гинце дедушка Гинек: от его имени маменьке привезли огромного и страшного жеребца — чёрного-чёрного, злобного, как демон! Он только маму к себе подпускал и Гинце, когда тот был у нее на руках. Пан Гануш, подарок увидав, аж крякнул, пробормотал что-то про мальчишек, с огнём играющих, а пан Радциг стал такого странного зелёного цвета, точь-в-точь как кухарка, которой Гинце в кашу жука кинул. Гинце отвлекает от воспоминаний Барбос. Пёс притаскивает и кладёт на землю свою любимую игрушку — деревянного утёнка. Тот лежит на траве и укоризненно смотрит на Гинце погрызенным глазом. Мальчик берёт влажную от собачьей слюны игрушку и кидает. Утёнка вырезал Индро. Он много чего выреза́л, но утят особенно часто. И Гинце находил их иногда у папы в кабинете — они удивительным образом появлялись там утром, хотя вечером, он точно знал, их там не было. Утяточки были смешные: то светлые-светлые, тонко пахнущие стружкой, то очень тёмные, чуть липкие, и тогда от них исходил аромат нагретого солнцем леса. Мама при их виде снова грустила, но играть с ними не запрещала — даже освободила у себя один из небольших сундучков, чтобы Гинце хранил там свои сокровища. Сокровищ было много: деревянный меч, тоже вырезанный Индро; маленькая праща, которую ему помогла соорудить мама (Гинце вовсе не ожидал от неё таких талантов, а уж когда маменька из этой поделки сбила ворону, сидевшую на крыше конюшни, Гинце от восторга визжал как девчонка и прыгал по всему двору!). Мама, наверное, тоже была воин, пусть не такой прославленный, как папенька, но она же женщина, ей простительно. Ещё в сундуке лежали красивые, очень нужные камни — совсем плоские, чтобы запускать их по озеру, и смешных форм: похожих то на дракона, то на коня, а у одного была дырка в самой середине! Там же, в глубине, хранился самый-самый ценный подарок от папы — диковинная стрела с цветными пёрышками на хвосте. Пан Птачек обещал, что, когда Гинце сможет держать лук, он непременно этой стрелой попадёт прямо в центр мишени. И, конечно, множество деревянных собачек, лошадок, рыцарей, лодочек и утят. Утята были повсюду. Но их таинственное появление в кабинете не давало Гинце покоя. Утята появлялись всегда, когда отец засиживался допоздна. Гинце один раз хотел проследить, откуда они берутся там, в кабинете. Не мог же Индро приходить ночью только для того, чтобы подложить утёнка на стол? Гинце спрятался тогда в нише за гобеленом и ждал, ждал, ждал. В нише было холодно, пыльно и пахло чем-то кислым и сырым, как в кладовой возле кухни. Невыносимо скучно было сидеть просто так, и он заснул, а проснулся от странных звуков. Кто-то фырчал и как-то тягуче ныл: «О-о-о» и «Да-а-а-а». Гинце стало любопытно, он выбрался в коридор и очень осторожно пошёл на звук. В папином кабинете что-то стучало, ровно и размеренно, словно колотушка, которой на кухне отбивают мясо. Так же глухо и влажно шлёпало, и именно оттуда, из кабинета, раздавались эти тревожные звуки. Гинце понял — там происходит что-то удивительное. Наверное, это утята! Они тайком пробрались в кабинет и безобразничают! Ух, как рассердится папа, если эти шалуны испортят ему документы! Наверняка запретит Индро вырезать таких коварных уточек и, может быть, даже сожжёт всех, что уже готовы. Гинце слышал, как отец иной раз грозился «спалить к курвиной матери этот зверинец». Утяток нужно было спасать! Он толкнул дверь, та подалась с тихим жалобным скрипом, оставалось всего один шаг сделать, но кто-то схватил Гинце за воротник и потащил по коридору, причитая про негодных мальчишек, огорчающих матерей. Здена, его нянька, волокла маленького панича в сторону спальни, шурша юбками, и молилась, чтобы не успел ребёнок ни увидеть, ни понять, чему почти стал свидетель. Гинце покорно обмяк в её хватке и тяжко вздыхал, понимая, что тайна кабинетных уточек так и останется неразгаданной сегодня. Здена привела его к маменьке в спальню и, проворчав: «К пану Птачеку забраться хотел», — оставила Гинце наедине с его тяжкой долей — выговором от матушки. Мама действительно была расстроена, опять плакала и причитала, что ужасно, ужасно волновалась, не найдя его ночью в постели. Она совсем не ругалась, только обнимала и спрашивала, всё ли с ним в порядке. Гинце стало так стыдно! Так стыдно, что он, конечно, пообещал никогда-никогда больше не ходить по замку ночами. Наутро он всё же попал в кабинет, но уточек не было, был только странный аромат сладких купальных масел и вина, а ещё непонятные пятна на любимом папином кресле. Барбос снова приносит слюнявое своё подношение, и Гинце, хорошенько замахнувшись, кидает утёнка в кусты. Пёс с треском продирается сквозь листву, ворчит и порыкивает, словно не игрушку нашёл, а дикого зверя встретил. Гинце тяжело вздыхает. Он надеялся провести время с папой, послушать истории о его подвигах, научиться правильно держать меч, просто обнять отца — и чтобы тот его по волосам потрепал. Пан Гануш и пан Радциг уехали на собрание панского союза ещё с месяц назад, маменька уже неделю как гостит в Тальмберге у пани Стефании. Гинце она с собой не взяла, а на возмущение папеньки устало посоветовала вспомнить, что это общий их сын и что пора бы уже пану Птачеку повзрослеть. Заняться, например, обучением и тренировками Гинце. Отец отчего-то вовсе не рад был этой идее и радостно скачущего сына перехватил за плечо, велев вести себя прилично. Гинце кивал: конечно, он будет! Они наконец-то смогут провести вместе весь день, и если для этого нужно соблюдать скучные правила поведения — Гинце сделает. Маменька поцеловала его и уехала в сопровождении пары служанок и отряда стражи, а пан Птачек, хмыкнув, сказал, что невеликая это должна быть наука — заниматься ребёнком. Если уж даже пани Житка с ней справлялась… Он передал сына няньке и пообещал зайти через пару часов — забрать того для обучения бою. Гинце так ждал! Приготовил свой меч — почти настоящий — и надеялся на тренировку. Или можно было пойти на охоту, победить вепря! Или медведя! Гинце в предвкушении даже жмурился: представлял, как они, одолев огромного зверя, приносят в замок его шкуру и кладут прямо в обеденном зале, — чтоб все видели, в этом замке живут великие охотники! Гинце всё утро просидел как на иголках в ожидании, глядя, как ползёт по стене солнечный луч, и слушая звонкие крики слуг и стражи во дворе. Папа не пришёл ни к обеду, ни к вечеру. Хотя он точно был в замке: Гинце видел его в окно на тренировочной площадке и слышал, как он с Индро прошёл по коридору к папиной спальне! Но к нему отец даже не заглянул. Было очень обидно — в носу щипало, и скреблось в горле, Гинце чувствовал себя совсем одиноким и ненужным никому. Только Здена, нянька, пыталась развлекать маленького панича весь день, а перед сном рассказала очередную диковинную историю о лесных духах и русалках. На следующий день папенька о Гинце вспомнил — правда, только к обеду, но он пришёл и даже взял с собой покататься на его прекрасной лошади! О-о-о, это было чудесно! Ветер свистел в ушах, а от гривы коня пахло соломой и чем-то странно сладким и терпким; наверное, именно так пахнут приключения. Гинце сидел, раскинув руки, и повизгивал от счастья. Он в один момент простил отцу всё: и вчерашние обиды, и то, что они в поездку с собой взяли Индро, и даже то, что, когда они приехали к берегу озера, пан Птачек отправил его погулять, а сам с Индро пошёл смыть грязь. Гинце никогда ещё не позволяли одному играть у озера! Отец был самый лучший! Он точно знал, что нужно ребёнку для счастья! Гинце, правда, случайно упал в воду и чуть не ушёл на дно, но Барбос его вытащил и смешно облизывал уши и нос. Потом Гинце немножко побегал и совсем согрелся. Он успел поймать трёх лягушек и рака, высохнуть и снова промокнуть, перепачкаться в иле, но отец всё не шёл и не шёл. Нос у Гинце замёрз, от рук и волос пахло болотом и речной травой, под ногти набилась земля, в башмаках противно хлюпало. Коварные лягушки так и норовили сбежать, а рак, засунутый за пазуху, ущипнул его за живот. Гинце решительно пошёл на поиски потерянного родителя и обнаружил того на берегу озера. Отец лежал на траве и боролся с Индро, они были совсем раздетые, растрёпанные и красные, дышали как-то тяжело и прерывисто, со всхлипами. Пан Птачек, похоже, побеждал, хоть и лежал на спине, придавленный оруженосцем, потому что громко кричал: «Да, боже, да!» Но Гинце всё равно решил помочь и кинул в Индро лягушкой. Лягушка почти попала в цель, совсем немного Гинце промахнулся. Она с влажным шлепком приземлилась папе на лицо, и тот заорал как девчонка. Было ужасно весело наблюдать, как пан Птачек и Индро бегают по берегу, одеваясь и путаясь в том, где чья рубаха. Гинце так хохотал, что упустил свою остальную добычу, и немного поплакал. Потом он поплакал ещё, когда отец отругал его за испорченные вещи, мокрые ноги и за подглядывание. В замок вернулись молча, только в животе у Гинце бурчало от голода. Папа совсем позабыл взять на выезд припасы и за это бурчание Гинце тоже отругал. Здена первым делом маленького панича потащила в купальни и чуть не сварила в бадье с горячей водой — она вымыла его трижды и всё причитала, что добром это не закончится, что негоже так-то с малышами обращаться. А после тайком притащила жареного цыпленка и кусок хлеба, и они с Гинце ели прямо в спальне! Сидя на кровати — матушка никогда ему такого не позволяла! В комнате восхитительно пахло печёным мясом и сладкой медовухой, что Здена принесла в двух огромных кружках; она даже разрешила юному паничу отпить из одной почти половину. Было невероятно вкусно, просто сказочно! Воистину, без маменьки жизнь была странной и полной приключений. Хотя Гинце невыносимо по ней скучал, засыпая в своей кровати. Он привык, что можно тайком пробраться к маме ночью, заползти под одеяло и прижаться к её тонкой спине. Мама пахла чем-то нежным и свежим, то ли скошенной травой, то ли дождём. Она всегда обнимала Гинце, целовала в макушку и шептала что-нибудь девчачье, глупое, про то, что он её единственная радость здесь. Гинце пытался, когда-то давно, пробраться к папе в спальню, но там было заперто, хотя он точно не спал: из-за двери доносились голоса, страшное, почти звериное «хочу тебя, сейчас» и глухие поскрипывания кровати. Гинце стучал и стучал, звал папу, но тот так и не открыл. Гинце тогда страшно замёрз, бегая босиком по коридорам, долго потом болел и в бреду всё просил того монстра, что папу хотел сожрать, не делать этого. Лекарь, слушавший этот лепет, краснел, бледнел, а после из Ратае уехал, прислав себе на замену более молодого медикуса, — наверное, тоже монстра испугался. Больше Гинце к папиной спальне не подходил. Не потому что опасался — ну разве что совсем чуть-чуть, — нет, он тогда после выздоровления понял: если монстр с этим утробным «хочу» слопает папеньку, то маму совсем некому будет защитить! И Гинце отважно стоял на страже почти каждую ночь, даже спал с деревянным мечом в руке, оберегая прекрасную даму! Барбос в кустах рычит, скулит, а потом взвизгивает. Гинце вздыхает: наверное, пёс потерял утёнка, нужно поискать. Он встаёт, и в это время из кустов выходит мужчина. Он высокий, очень светловолосый, и доспехи на нём тоже белые. А ещё у него огромный меч, который негромко позвякивает при каждом шаге. Гинце замирает от восторга. От незнакомца пахнет конским потом, сталью и чем-то горько-острым, как полынь. — Здравствуй, юный панич Птачек, — голос у мужчины усталый и очень грустный. — Не страшно тебе одному в лесу? — Я не один. Папа с Индро тренируются там, слышите? — Гинце машет ладошкой в ту сторону, откуда доносятся теперь уже явно различимые усталые вздохи. — А вы рыцарь? Вы с папой сражались? А как вас зовут? Вы приехали к нам в гости? А вы только мечом умеете драться или из лука тоже стреляете? Научите меня? Мужчина трясёт головой, ошеломленный градом вопросов. Не этого он ждал от сына Птачека. То, что казалось таким простым и лёгким, будучи планом, при столкновении с реальностью в виде рыжеволосого щекастого малыша внезапно становится невероятно сложным. Но он сможет, он готовился к этому годы и годы. Сейчас не время отступать или угрызаться совестью. — Меня зовут Эрик. Ты хочешь потренироваться? — он, присев на корточки, очень внимательно смотрит на ребёнка. Гинце кивает и, схватив Эрика за руку, жалуется на свою тяжёлую жизнь: на то, что отца никогда нет, а если он и есть, то ему вовсе не до Гинце; что дедушка Радциг, оказывается, вовсе не дедушка, а мама такая грустная. Тот слушает внимательно, задаёт вопросы, подбадривает и осторожно ведёт малыша в сторону от поляны. Гинце даже не замечает, как они уходят всё дальше и дальше. Он рассказывает, как уже почти умеет держать меч, как мама научила его бить ворон, как дедушка Гануш смешно пахнет, — словно он весь один большой творожник. Эрик идёт молча, только ветки хрустят под его ногами. Он сжимает одной рукой ладошку Гинце, а другой тянется к кинжалу. — Ой, мне нужно вернуться! — Гинце вертит головой. — Папа будет ругаться! — Не будет, мы просто немного потренируемся, и всё, — голос у Эрика глухой и дрожащий. — А хочешь, я научу тебя кататься на лошади? Гинце смотрит на него с восхищением: этот рыцарь, наверное, самим господом послан, чтоб выполнять заветные детские желания, — конечно, он хочет! Гинце давно мечтал о поездках верхом, но мама сказала, что он ещё слишком мал и надо подождать пару лет, а папа её внезапно поддержал. Гинце кивает, и Эрик берёт его на руки, чтобы усадить на спину своего коня. В конце концов, не так уж и важно, закончится это здесь или за соседним перелеском. Гинце прижимается к Эрику доверчиво и хихикает от щекотного ощущения сильных пальцев, что держат его за бока. Эрик вздрагивает, когда мягкие ладошки ложатся ему на щёку и макушку, Гинце словно поглаживает его, хотя это всё иллюзия, конечно: мелкий Птачек просто хватается за живую опору, пытаясь удержать равновесие. Эрик стягивает с малыша обувь — стоит оставить небольшой подарок Птачеку-старшему — и скрывается в лесу. Гинце в полном восторге: он сидит на самом настоящем рыцарском скакуне! Он такой… такой… такой! У Гинце нет подходящих слов. Огромный, наверное? И красивый — точно! И добрый, даже не пытается его сбросить. Эрик возвращается и замирает, глядя на подпрыгивающего в седле ребёнка. Тот перебирает гриву его коня и что-то шепчет восторженно. Эрик сжимает кулаки. Он сможет. Сможет! Сделает это быстро, пусть и хотел он изначально совершенно иначе закончить эту историю, но, в конце концов, мальчишка-то ни в чём не виноват. Ни к чему его будет мучить лишний раз. Эрик запрыгивает в седло и пускает лошадь в галоп. Гинце визжит и хохочет, захлёбываясь радостными криками; они поворачивают в сторону Тросок и мчатся по узкой лесной дороге, скрываясь в вечернем тумане.   — Гинце! Гинце! Ну что за негодный мальчишка! Я же велел ему ждать здесь! — Пан Птачек обходит поляну раз за разом, ругаясь и ворча. Его волосы растрёпаны, а на шее, чуть ниже линии челюсти, наливается краснотой странно ровный, почти идеально круглый синяк. Его что-то неявно беспокоит, какой-то странный, отвратительно знакомый, но совершенно лишний здесь запах. — Барбос! Эй, Барбос! — его крикам вторит Индро, не менее расхристанный, пахнущий травой, по́том и чужим желанием. Он обшаривает кусты по краям поляны и замирает. — Ян! Что-то в голосе оруженосца заставляет пана Птачека сорваться на бег. Он заглядывает в те же заросли, что и Индро. И мир рассыпается прахом. Барбос лежит на земле в луже крови. На его неподвижном боку стоят изгрызенный деревянный утёнок и перепачканный землёй детский башмачок. С ветки, покачиваясь и размазывая по траве вязкие красные капли, свисает до тошноты знакомый чёрно-золотой шаперон. Тишину нарушает лишь назойливое жужжание первых мух.