Тиха ивановская ночь

— …И если отыскать магический цветок папоротника, то одно, абсолютно любое желание можно над ним загадать. Любые клады найти и сквозь стены проходить! — пьяненький Кубенка заканчивает рассказ, взмахивает кружкой и обдаёт пивом подошедшего к нему со спины Чёрта. — Ты вот сейчас безо всякого волшебства сквозь стену переместишься, — Гинек отвешивает соратнику оплеуху. — А вы чего уши развесили? Ждёте, пока он вдобавок про русалок лесных наплетёт с три короба да про водяного, что в купальне из бадьи в бадью перепрыгивает? Врать, так на все деньги, ага? Стая, ворча, расходится, и только в дальнем тёмном углу остаются за столом два самых внимательных слушателя. — Нам нужно добыть этот цветок! — Ян шепчет громко и хватает Индро за рукав. — Мы сорвём его вместе, и желаний у нас будет в два раза больше! И кладов! — Угу, и стен, — Индро настроен скептически. — Вечно вы, панич, выдумываете невесть что. Ну что вам те клады? Вы, считай, готовый хозяин Ратае и Сазавы. Вам грошами можно дороги мостить! — Ты дурень такой, просто невероятный! Не в грошах дело! — Птачек смущённо отводит взгляд. — Я бы загадал, чтоб не жениться ни на какой Йитке. А жить как вольный рыцарь… с тобой. Индржих тоже теперь неловко глаза прячет и вздыхает печально. Жить с Яном он бы не отказался, конечно, хоть как рыцарь, хоть как крестьянин. — А ты бы что загадал? — Птачек осторожно сжимает пальцы на ладони Индро. — Чтоб пан Гануш вам титул передал да перестал уже с вами как с дитём обращаться. — Индржих вскидывается и говорит торопливо: — Вы давно уже сами можете и землями, и замками управлять! Не дело это, что он при вас нянькой сидит! Ян краснеет то ли от горячности своего оруженосца, то ли от удовольствия, что все желания Индро — они всё равно про него, про панича. — Хорош обжиматься, — Чёрт, как всегда, не вовремя. — Ебстись вон в комнату тащитесь. А тут люди жрут, и ваши содомитские забавы аппетита не прибавляют. — Ну это смотря какого. — Катерина выглядывает из-за его спины и подмигивает Индро. — Пойдём-ка, Гинек. Чёрт, схваченный за локоть, краснеет, как невинная дева, и покорно утаскивается вслед за Катей на второй этаж таверны. Ян сидит, разинув рот, и моргает часто-часто, словно надеется изгнать, стереть из памяти видение смущённого Гинека. — Кхм. Так вот. Папоротник. — Индржих решительно встаёт. Он примерно знает, чем закончится сегодняшний вечер у Катерины с Чёртом, и предпочитает быть подальше от таверны. В прошлый раз, от одних только её стонов, в купальне годовую выручку собрали за ночь: мужики, наслушавшись жарких «да, ещё, ох, боже», к мыльщицам рванули, как грешники к исповеди. А если, не дай бог, и Жижка к разврату наверху присоединится… Из-под потолка доносится приглушённое «Катя, охуенно, блядь!» — Идём за папоротником! — Ян тоже начинает о чём-то догадываться и вскакивает с лавки. — Быстрее! Летняя ночь только-только подбирается к таверне, от реки наползает туман, и сверчки трещат как оглашённые. Индро идёт чуть позади панича и любуется его лёгкими, порывистыми движениями. Они сходят с дороги и углубляются в лес. Трава оплетает щиколотки, словно пытаясь удержать; ветки цепляются за волосы и одежду, сумерки сгущаются слишком быстро, и деревья как-то подозрительно нависают над головами. — Смотри! — Ян дёргает Индро за локоть. — Мне мерещится? Индржих крутит головой, пытаясь понять, на что указывает панич, и замирает: на ветке одного из дубов вальяжно лежит дева неземной красоты. Совершенно обнажённая, она лениво поглаживает себя по груди, животу и бёдрам, откинув голову и открывая беззащитно-нежное горло. Иссиня-чёрные локоны спускаются почти до земли, а прозрачно-бледная кожа словно светится. Ян заворожённо шагает вперёд раз, другой, на третий наступает на ветку, и она, естественно, ломается с оглушительным хрустом. — О, у меня гости! — голос у девы — как мёд: обволакивает, затягивает, липнет к коже. — Что-то потеряли, мальчики? — Гхм, пани, мы… — Индро старается смотреть куда угодно, только не на подрагивающую от малейшего движения девичью грудь. — Папоротник ищем. — О-о-о-о, — дева скучнеет. — Это не ко мне. Пробуйте спросить там. Она плавно поводит рукой, и перед ошарашенными путниками возникает подсвеченная болотными огоньками тропинка. — O mój Boże. Jesteś piękna jak sen. Chodźmy się pieprzyć? Индро от неожиданности подпрыгивает, толкая Яна, и они падают, путаясь в ногах. Из темноты перелеска выступает Комар: он прижимает ладонь к груди и смотрит на деву на дереве восторженно и жадно. — Jesteś niczym gwiazda przewodnia, rozświetlająca tę ponurą, matową polanę blaskiem swoih piersi. Дева хихикает и садится на ветке, склоняет голову к плечу и что-то щебечет. Из-за ближайших деревьев выглядывают ещё две не менее роскошные барышни. Они подходят чуть ближе, по поляне расползается тяжёлый аромат цветущего макового поля. Комар от восторга закатывает глаза и шагает вперёд, раскрыв объятия. Девушки смеются, прижимаясь к нему, и начинают, мешая друг другу, развязывать тесёмки, расстегивать пуговицы и стаскивать с жизнерадостно болтающего ловеласа одежду. Индро встаёт, пошатываясь, и тянет Яна за собой по еле видной дорожке. За их спинами остаются женские вздохи, всхлипы и хриплое: «Chodź kochanie, chcę cię posmakować». — Чертовщина какая-то, — Ян ворчит и сопит, оглядываясь. — Вот откуда он взялся? И девки эти. Нет, ты видел?! Индро кивает молча. Женщины были, конечно, роскошные. Но если пришёл Комар, то можно член завязывать узлом: никому он больше не пригодится. Этот мужик — просто проклятье какое-то: стоит ему появиться, и все девицы к нему, как пьяницы к бочонку вина, стекаются. И что только находят в нём? Ну, смазливый, но Ян ничуть не хуже! Чего ж тогда возле панича так дамы не вьются? Хотя, может, оно и к лучшему, что бы Индро делал тогда, вилами бы паночек отгонял? Из тяжких дум Индржиха вырывает носок. Огненно-красный вязаный носок, одиноко валяющийся прямо у них на пути. Следом за ним, чуть в отдалении, лежит синий, за ним — серый. Ян сначала отпихивает их в стороны, потом подбирает, а потом они натыкаются на Микеша. Он сидит чуть в стороне от дорожки на поваленном дереве в обнимку с каким-то жутко толстым мужиком и вяжет очередной носок. — Вот я и говорю: раз ушёл, то ушёл. Нечего тут. Бабка там, дед… Ты уже взрослый, можешь сам свою жизнь устраивать, — Микеш говорит негромко и размеренно. — А лиса… ну что лиса. Всякое бывает, ты не виноват! Я вон знаю мужика, он рыбьей костью подавился и помер. Знать, судьба у лисы такая была — от хлебной крошки смерть принять. Круглый, какой-то лоснящийся мужик кивает всем телом, и Индро с ужасом понимает, что он не толстый, — он просто одна огромная голова. Лысая, пучеглазая, желтовато-коричневая, как свежевыпеченный хлеб. У Яна, подошедшего ближе, дрожат руки, он роняет ворох подобранных носков и очень осторожно шагает назад, утягивая за собой шокированного Индржиха. Они отступают боком, не отводя взгляда от странной парочки, и упускают момент, когда земля уходит из-под ног. Ян оступается, вскрикивает и, не выпуская ладонь Индро, падает в овраг. Пан с оруженосцем катятся по склону, цепляясь за ветки, расцарапывая кожу и глухо ругаясь. За шиворот Индржиху сыплется песок и листья, а Ян охает, ударяясь затылком о выступающий корень. Упав в ручей на дне расщелины они какое-то время просто лежат, пытаясь отдышаться и осознать случившееся. Первым со стоном садится Ян, он потирает затылок и огорчённо рассматривает порванный и испачканный пурпуэн. Золотое сияние шитья померкло, скрытое слоем мокрой грязи и ила. Местами в наряде зияют прорехи, а пара пуговиц вырвана и висит на клочках ткани — как преступники на шибенице болтаются. Индро проводит пальцами по щеке, размазывая кровь, сочащуюся из царапины, и, поморщившись, встаёт. В сапогах противно хлюпает, рубаха прилипла к спине, а за ухо зацепился синий, грубой вязки носок. — Ну и что это за чертовщина? — Ян с кряхтением поднимается и оглядывается. — Откуда, курва мать, здесь взялась эта канава? Индро пожимает плечами. Он вообще уже перестал понимать, что происходит, но списывает все странности на магию купальской ночи. Вот только это какое-то недоброе волшебство. Может, и правы церковники, все эти штучки ведьминские — от лукавого? Птачек хмыкает, пинает осыпающийся им на головы склон и указывает куда-то в темноту. Всё же у Яна глаза лучника: Индро только через сотню шагов понимает, что там, впереди, мутно мерцает костёр. Они идут, увязая в топком дне. Вода, по-летнему теплая и доходящая почти до колен, бурунами собирается вокруг ног, речная трава цепляется за ремешки на шоссах, и от острого запаха гниющих листьев свербит и щиплет в носу. Дрожащее пятно света приближается медленно. Ян ворчит, бубнит, ругается и ноет. Индро уже почти готов притопить этого страдальца, просто чтоб замолчал хоть ненадолго, но внезапно пространство словно сжимается, и они, прорвавшись через редкие заросли ивняка, вываливаются на небольшую прогалину. Посреди утоптанного круга разведён огонь, над ним заманчиво побулькивает котелок, наполняя окрестности аппетитными запахами. А на перевёрнутом ведре у костра сидит Кубенка в обнимку с открытым бочонком. — О, блудливые дети! — Кубенка явно пьян. — Чо не спите? — Не блудливые, а блудные! — из деревянной посудины, которую нежно прижимает к себе Кубенка, показывается голова Богуты, отчего-то облепленная водорослями. — Но правда что, ребятушки… Вам бы вернуться в кровати, пока не поздно. Отчего-то после этих его слов у Индро по коже мурашки ползут. Тени от кустов, стен оврага и неведомо откуда взявшихся деревьев словно подступают ближе и сгущаются, а пламя костра нервно и испуганно дрожит. — Мы… это… того… папоротник ищем, — Индржих запинается на каждом слове и придвигается ближе к огню. — Помнишь, ты рассказывал? Кубенка кивает мелко и помешивает угли странной белёсой палкой. Ян за спиной у Индро икает, хватает оруженосца за плечо и стискивает, как клещами. — Нам бы вернуться. Туда, наверх, — Индро говорит громко, но слова словно вязнут в воздухе. — Верну-у-уться? Это можно, конечно. — Богута высовывается из бочонка по пояс и кидает Индржиху какой-то склизкий комок. — Под ноги брось, он вас выведет. Индро крутит странную штуку в ладонях, пытаясь понять, что это вообще такое. А Ян с ужасом наблюдает за Кубенкой, отложившим в сторону кость, заменяющую ему кочергу: тот вытаскивает из-за пазухи бурдюк, отпивает и передает его Богуте. Священник кивает благодарно и, облокотившись на края бадьи, хвостом подаёт Кубенке яблоко. Рыбьим, курва мать, хвостом! Птачек открывает рот, сам не зная, что будет делать: орать или ругаться, но вместо него почти по-девичьи взвизгивает Индро, отбрасывая от себя странную розовато-сизую мерзость. Та моментально укатывается куда-то в сторону. Индржих бормочет: «Господи прости», — и бежит следом. Яну ничего не остается, как присоединиться. Они мчатся по затянутому туманом рву, мимо проносятся совершеннейшие диковины: вот торчит из склона сияющий золотом кубок, от которого расходится тепло, словно от очага; а там, за редкой порослью, виднеется огромный сундук, он полон монет, украшений и утвари, вот только на открытой крышке, кажется, моргают жёлтые злые глаза; а прямо над их головами парит жезл, обвитый змеиным телом и слабо светящийся странным зеленоватым огнём. Ян что-то восклицает то удивлённо, то восхищённо, но Индро, не слушая, мчится вперёд и останавливается, только выбравшись на ту самую, до боли уже знакомую тропинку, по краям которой мутно мерцают болотные огоньки. Индржих оседает на примятую траву, выдыхая с облегчением. — Ну и куда ты так рванул, дурень? Ты вообще видел? Там был Святой Грааль! Посох Асклепия! Сокровища! — Ян выговаривает оруженосцу возмущённо. — Да в жопу эти сокровища засунуть и палкой этой прижать! — Индро вскакивает и хватает панича за грудки. — Это младенец, понимаешь ты? Мёртвый младенец! Ян возмущённо отталкивает Индржиха, — что себе позволяет этот мужлан! — замахивается для оплеухи, но замирает. Посреди узкой дорожки лежит то самое розовое и синеватое, что вело их через овраг. У странного комочка вполне себе различимы прижатые к груди и животу крошечные ручки и ножки, а если присмотреться, то под тёмным пухом на круглой голове отчётливо видно маленькое, тонко просвечивающее ухо. Птачека мутит, и он, отвернувшись от трупика, тяжело выдыхает, притягивает Индро, обнимая и похлопывая оруженосца по спине. — Давай уже найдём этот цветок и вернёмся в «Чёртово место», — Индржих говорит глухо, уткнувшись лицом Яну в плечо. Птачек кивает. Они обходят и оставляют позади крошечное тельце, не решаясь даже похоронить его, и двигаются дальше молча. Тропа тянется бесконечно, Ян уже не чувствует ног и идёт, кажется, вечность. Нет ничего в целом мире, кроме этого странного пути в никуда, ладони Индро на плече, шороха камней под сапогами и тонкого аромата цветущего луга. Птачек останавливается, поражённый одной мыслью: на дворе ночь. Что может так благоухать ночью? Он оглядывается по сторонам и ахает восторженно: чуть в отдалении, за небольшим перелеском, виднеется дивной красоты цветок. Серебристо-сизый, словно покрытый инеем, он слабо колышется и, кажется, позвякивает. Ян и Индро переглядываются и осторожно двигаются в сторону своей мечты. Они пробираются через заросли, держась за руки. Непривычно свежий запах заставляет волоски на шее встать дыбом, он разлит в воздухе, словно предчувствие грозы. Индро шепчет: «Одновременно», — Ян кивает, они склоняются, протягивая свободные ладони. По пальцам пробегают синеватые искры. Серая лошадиная морда опускается между почти сомкнувшимися на стебле ладонями, и с громким «хруп» Сивка срывает цветок папоротника. Пан и оруженосец стоят молча и смотрят на меланхолично жующую кобылу. Первым начинает смеяться Индро, он хохочет, задыхается и икает. Птачек нервно хихикает и всхлипывает. Они оседают на землю, привалившись друг к другу плечами, а затем падают навзничь и смотрят на кружащийся в вышине месяц. Индро прикрывает глаза всего на мгновение и проваливается в сияющую чернотой пустоту. — Ну и что нам с ними делать? — голос Жижки раздаётся где-то над головой Индро. — Чего их вообще так развезло? — Да дураки, — сиплый рык Чёрта — как гром. — Янош опять грибы какие-то в кашу добавил. Наши-то уже учёные, есть не стали, а эти идиоты сожрали подчистую. Хорошо хоть Катка увидела, как они в лес рванули, а то утопли бы в этой канаве, как котята! — Ну давай их хоть до купален дотащим, не укладывать же их в таком виде в кровати. — Жижка вздыхает, глядя на грязных как чушки и хихикающих Птачека и Индро. — Вот говорил я ему: не бери у Яноша грибы! Дуралей мелкий! — А то тебе разница есть, в каком виде этого щеночка в койку волочь? — Гинек ухмыляется похабно. — Может, и мыть его сам станешь? Жижка морщится. Знал ведь, что плохая идея была — с Индро трахаться, но слаб был. Не удержался. Ну один раз же всего, это и не считается вовсе! — Мне сколько ещё прощения просить? На колени, может, встать? — он виновато смотрит на Чёрта. Тот скалится как ублюдок, но взгляд отводит и щекой дёргает нервно. — Гинзе, ну?! — Да ладно, что я, не понимаю, что ли? Милый мальчик, молоденький, смазливый. — Гинек шумно выдыхает. — Давай дотащим. Жижка закусывает губу, а потом решительно бухается прямо в жидкую грязь на дне канавы. — Прости меня, дурака грешного! Не прогоняй, дозволь припасть к чреслам твоим! — Он тянется к Чёрту, сложив ладони в молитвенном жесте, и где-то в глубине души ржёт как конь, глядя на ошеломлённую рожу Гинека. — Штаны снимай, ну! — Я тебе лошадь, что ли? Не нукай, не запряг! — Чёрт препирается больше для вида, распутывая тесемки на брэ дрожащими руками. — С ума спятил, а если увидит кто? — А мы скажем, что тоже кашу попробовали, — Жижка говорит невнятно. Он уже подполз ближе и уткнулся лицом Гинеку в живот. — Прощаешь?! — Я думаю… Думаю, курва! — Чёрт стонет, запуская пальцы Жижке в волосы. — Ты не помогаешь… Гр-р-р! Он срывается на хриплый рык, подаётся бёдрами вперёд и забывает и об обдолбанных мальчишках, валяющихся в двух шагах, и о Катерине, что может в любой момент вернуться, и о своей обиде на атамана. Мир сжимается до жаркого жадного рта, влажных всхлипов и тихих, сдавленных вздохов. Гинек откидывает голову назад, мелко дышит, приоткрыв пересохшие губы; поглаживает Жижку по щеке и шепчет: «Янек, господи…» А звёзды танцуют и подмигивают ему с неба. Катя лежит на траве над обрывом, слушает мужские стоны, ругательства и мольбы, доносящиеся словно из адской бездны, пьёт вино и думает, что это, наверное, божье ей наказание, — два этих дурака, что то трахаются, то лаются, то детей в канаве пытаются утопить. Что-то с фырканьем приближается, но Катерине лень подниматься; она поворачивает голову и видит медленно идущих к ней от леса Сивку и Барбоса. Лошадь сжимает в зубах прозрачно-сизый цветок. Сивка подходит ближе и осторожно опускает папоротник Катерине прямо на живот, а Барбос слюняво облизывает женщине ухо. Цветок хрупко позвякивает и светится, от него растекается слабое тепло, а тонкий аромат обволакивает и убаюкивает, папоротник кажется туманным видением — чуть шевельнись, и истает туманной дымкой. Катя улыбается и загадывает желание.