Мы, в Бруклине

Внутри его груди жил зверь. Тяпа чувствовал его каждое мгновение — этот зверь был тяжелым, неповоротливым и жадным до кислорода. Гипертрофированная кардиомиопатия на четвертой стадии превращала сердце в деформированный кусок пульсирующего мяса, которому было слишком тесно в клетке из ребер. Иногда сердце билось так гулко, что отдавало в уши металлическим звоном, а иногда замирало, словно спотыкаясь на ровном месте, и тогда в глазах темнело, а к горлу подкатывал липкий, соленый холод. Каждый глубокий вдох давался с трудом, будто воздух в Бруклине был сделан из густого киселя. Тяпа привык к этой тихой войне внутри себя. Он научился ходить медленно, не делать резких движений и прятать синеву под глазами за длинной челкой. Болезнь не была для него теорией из учебника, она была его тенью, его личным конвоиром, который в любой момент мог затянуть петлю на шее. Вечер на Пятой стрит опускался душным покрывалом. Химчистка внизу уже закрылась, и запах едкой химии медленно выветривался, уступая место ароматам жареного лука и дешевого табака из соседних окон. Тяпа сидел на узкой кровати в своей каморке, глядя в приоткрытую дверь. В гостиной, под желтым светом старой лампы, сидел отец. Петр Иванович Тяпкин, когда-то лучший хирург Рязанской области, а теперь — просто тень самого себя в чужой стране. Перед ним на столе громоздились толстые медицинские справочники, некоторые еще на Русском, другие — со вклеенными переводами на английский. Он не пил сегодня, по крайней мере, Тяпа не видел бутылки, но взгляд отца был тяжелым и затуманенным. Он листал страницы с такой яростью, будто пытался вырезать из них истину скальпелем. Его пальцы, длинные и тонкие, постоянно дрожали, перебирая корешки книг. Он искал чудо там, где были только сухие латинские термины. — Пап... — тихо позвал Тяпа, облокотившись о дверной косяк. Отец даже не поднял головы. Его очки сползли на кончик носа, а лицо осунулось так сильно, что скулы казались острыми гранями. Он что-то шептал себе под нос, подчеркивая карандашом строки в главе про сердечную недостаточность. Год назад всё было иначе. До той проклятой аварии, когда мать и Сергей ушли в один миг, оставив их двоих задыхаться в пустоте. Сергей был старшим, он был сильным, он должен был защищать Тяпу, но теперь его не было. Деньги, которые отец годами откладывал на операцию для сына, ушли в землю вместе с двумя гробами. Бруклин стал их последним пристанищем, отчаянным рывком в пустоту. Отец верил, что здесь, ближе к американским кардиологическим центрам, он сможет протолкнуть сына в очередь на донорское сердце, заработать, сотворить невозможное. Но счета росли быстрее, чем его зарплата помощника в захудалой клинике, а очередь двигалась со скоростью ледника. — Пап, ты ел? — снова спросил Валентин, чувствуя, как внутри нарастает привычная горечь. — Иди спать, сынок, — глухо отозвался отец, не отрываясь от книги. — Я найду. Тут должно быть что-то про новые бета-блокаторы. Я читал об этом в журнале... Иди к себе. Мне нужно сосредоточиться. Тяпа вздохнул. Его расстраивало не то, что отец был занят, а то, что он искал решение в бумаге, совершенно перестав замечать живого сына в соседней комнате. Смерть матери и брата выжгла в отце способность просто разговаривать. Теперь он общался только с диагнозами и статистикой выживаемости. Каждое такое «общение» только сильнее напоминало Тяпе, что он — всего лишь пациент, случай в медицинской практике, который его собственный отец отчаянно пытается не проиграть смерти. Мальчик вернулся в свою комнату и плотно закрыл дверь. Он лег на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок, по которому ползали блики от проезжающих внизу машин. Сердце работало неровно, выбрасывая кровь толчками, от которых в висках пульсировала боль. Тяпа знал, что умирает. Он видел это в глазах отца, когда тот думал, что сын спит. Он видел это в медицинском браслете на своем запястье. Он не боялся смерти — за этот год он слишком часто видел её лицо. Его пугало только это бесконечное одиночество, которое накрывало его здесь, в этом шумном городе, где за стеной сидел самый близкий человек, ставший абсолютно чужим. Внезапный шорох у окна заставил его вздрогнуть. Рама старого окна, которую Тяпа оставил приоткрытой из-за духоты, медленно поползла вверх. Сначала на подоконнике появились пальцы в черной кожаной митенке, а затем в комнату, ловко и бесшумно, как настоящий хищник, запрыгнул человек. Тяпа вскочил, инстинктивно прижимая ладонь к груди. Сердце отозвалось болезненным, тягучим ударом. — Тише, мелкий, — прошептал незваный гость. В лунном свете блеснули глаза Кота. Константин стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы широких штанов. На нем была та же черная толстовка, от него пахло улицей, дешевыми сигаретами и холодным океаном. Он выглядел здесь, в этой чистенькой, бедной комнате, как инородное тело — наглый, опасный и абсолютно уверенный в себе бандюга. Его присутствие мгновенно вытеснило из комнаты запах химчистки и обреченности. — Ты как... зачем? — Тяпа выдохнул, чувствуя, как испуг медленно сменяется странным, колючим облегчением. — Через окно сподручнее, — Кот усмехнулся, оглядывая скудную обстановку комнаты. — Твой старик там в зале так увлекся чтивой, что я мог бы весь дом вынести, он бы и не чихнул. Что он там, новый заговор против смерти вычитывает? Кот бесцеремонно уселся на единственный стул, развернув его спинкой вперед и оседлав его. — Чего пришел-то? — Тяпа сел на край кровати, поджав под себя ноги. — Скучно стало, — Кот пожал плечами и достал из кармана незажженную сигарету, просто крутя её в длинных, цепких пальцах. — Макс со своей кодлой пошел в боулинг каких-то мажоров трясти, а мне чет не прикольно. Вспомнил, что ты тут над химчисткой кукуешь. Думаю, дай гляну, не сдох ли наш новенький от страха после первого дня. А то завтра в школу никто не придет, мне и поглумиться будет не над кем. На самом деле Кот не мог найти себе места весь вечер. Перед глазами стоял тот самый браслет и бледное лицо Тяпы. Это беспокойство грызло его, заставляя бродить по Брайтону, пока ноги сами не привели к дому над аптекой. Признаться в этом даже самому себе было равносильно признанию в слабости, а Кот выживал на этих улицах только потому, что умел эту слабость убивать в зародыше. — Не сдох, — тихо ответил Тяпа. — Отец книги листает. Всё ищет способ меня починить. Он думает, что если прочтет еще одну главу, то сердце перестанет раздуваться. — Починить, значит? — Кот прищурился, вглядываясь в лицо мальчишки. — А ты че, сломанный? Валентин посмотрел на свое запястье, где под рукавом пряталось серебро. — Ты же сам видел браслет. Чего спрашиваешь? Сердце у меня... большое слишком. Места ему мало в груди. Врачи говорят, что это как двигатель от грузовика в старом «Запорожце». Рано или поздно разорвет на части. Я это по глазам отца вижу. Он хирург, он не умеет врать, когда смотрит на рентген. Кот молчал. Он перестал крутить сигарету. В комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне у отца шуршат страницы тяжелого справочника. — У меня брат был, — вдруг сказал Тяпа, и его голос дрогнул, стал совсем детским. — Сергей. Он был старше меня на три года. И мама. Год назад авария... мы в Москву ехали на праздники к друзьям отца из Америки. Рождество, кажестся. Отец за рулем был. Гололед, фуру занесло. Один миг — и всё. Я только помню, как снег шел, и он был красный. Знаешь, какой это звук, когда металл рвется? Хуже любого крика. Я остался, а они — нет. Отец с тех пор на меня смотреть не может без боли. Думает, если вылечит меня, то они его простят за то, что он выжил. Кот смотрел на Тяпу, и его лицо, обычно застывшее в гримасе безразличия и наглости, на мгновение дрогнуло. Он знал, что такое терять. Он помнил, как выносили его сестру из больницы в дешевом пластиковом мешке, потому что на нормальный гроб денег уже не оставалось. Он помнил, как мать выла ночами, а отец молча курил одну за другой, пока легкие не начинали свистеть. Но он не собирался говорить об этом. Это не было делом Тяпы. У каждого в Бруклине было свое кладбище за плечами, и ворошить его — плохая примета, ведущая к новой могиле. — Мои предки тоже за чудесами приехали, когда еще Союз дышал, — Кот сплюнул на пол, но тут же спохватился, увидев чистый ковер, и растер плевок подошвой кроссовка. — Думали, тут рай, свобода и жвачка. А тут... Бруклин. Тут либо ты зубами грызешь, либо тебя в бетон закатывают. Отец мой барыжит потиньку в ночную смену, мать шмотки шьет для богатых сук с Манхэттена. А я... я просто живу так, чтобы завтра наступило. Короче, не спрашивай, малек. Не твое это собачье дело. У нас тут у каждого своя яма вырыта. Тяпа кивнул. Он чувствовал, что за этой напускной грубостью Кота скрывается такая же выжженная пустота, как и та, что поселилась в его собственной квартире. Это было странное родство — двое пацанов в чужом городе, объединенные смертью, которая ходила за ними по пятам. — Ты знаешь, что отец меня сюда привез, потому что там надежды не было? — спросил Тяпа, заглядывая Коту в глаза. — Он думает, я не знаю. Говорит — контракт, командировка. А я видел его записи в блокноте. Я знаю, сколько стоит операция. Нам и за десять лет столько не собрать, даже если он продаст почку. Он просто хочет, чтобы я умер в хорошей больнице, а не в нашей районной. — Деньги — это бумага, — жестко сказал Кот, резко вставая со стула. Стул жалобно скрипнул. — Бумагу всегда можно достать. Главное — дожить до того момента, когда она появится. И не ссать раньше времени. Понял меня? Он подошел к кровати вплотную, нависая над Тяпой. Кот был намного выше, его плечи закрывали свет от уличного фонаря. От него исходила такая мощная, дикая энергия жизни, что Валентину на миг показалось, будто его собственное сердце забилось ровнее, подстраиваясь под ритм этого сильного, наглого парня. — Ты это... не кисни, Тяпа, — Кот вдруг протянул руку и по-братски, нарочито грубовато растрепал светлые волосы мальчика, сбивая челку на глаза. — Пока я рядом, тебя ни один черт не тронет. И сердце твое... пусть попробует только остановиться, я его лично из-под земли достану и заставлю работать, понял? Не для того я тебя у тех америкосов отбил, чтобы ты тут в соплях тонул. Кот мило, почти по-доброму улыбнулся, и эта улыбка на его суровом лице, привыкшем к оскалу, выглядела как нечто невероятное. Он подмигнул Тяпе, заставив того невольно улыбнуться в ответ — впервые за многие месяцы. — Пойду я. А то твой старик решит, что в дом залез насильник малолеток, еще скальпелем потыкает с перепугу. Кот одним легким движением перемахнул через подоконник, задержавшись на секунду на пожарной лестнице. — Завтра в школе не опаздывай. Будем тебя английскому учить. Первое слово, которое ты должен знать — «f**k off». Оно тут самое важное, без него на Брайтоне и дня не проживешь. С этими словами Кот исчез в темноте ночи, растворившись в тенях зданий. Тяпа еще долго сидел на кровати, прислушиваясь к затихающему металлическому звону ступенек. Впервые за долгое время ему не было страшно засыпать. Холод в груди никуда не делся, но теперь рядом с ним было ощущение чьего-то присутствия, чьей-то уверенной силы. А Кот, спустившись вниз на грязный асфальт, долго стоял в тени химчистки, глядя на светящееся окно на втором этаже. Его кулаки были сжаты до белизны в костяшках. Он ненавидел врачей, ненавидел бессилие и больше всего на свете ненавидел эту тихую, ползучую смерть, которая снова подобралась к нему так близко, выбрав себе новую жертву. Но на этот раз он не собирался просто стоять и смотреть, как кто-то уходит в небытие. Если Богу или дьяволу нужно было сердце, пусть приходят за его собственным. Тяпу он не отдаст. Даже если для этого придется перевернуть весь Бруклин вверх дном. Он развернулся и зашагал в сторону океана, где на набережной его ждал Макс. У Морозова было предложение по одному делу, связанному с перевозкой «товара» через границу штата. Раньше Кот колебался, не желая подставляться по-крупному, но теперь у него была причина. Настоящая, веская причина, ради которой стоило рискнуть головой. Тяпе нужно было сердце, а сердцу нужны были деньги. И Кот собирался их достать. *** На набережной Коно-Айленд было ветрено. Макс стоял у парапета, сплевывая в темную воду. — Ну че, проведал своего "мертвеца"? — Макс обернулся, его лицо в свете неоновых вывесок казалось хищным. — Проведал, — коротко бросил Кот. — Что там за дело, о котором ты говорил? Давай детали. Я в деле. Макс удивленно поднял бровь, но промолчал. Он видел, что в Коте что-то изменилось. В его глазах теперь горел не просто холодный огонь, а настоящая, отчаянная решимость. И это было хорошо для бизнеса. Но Кот думал не о бизнесе. Он думал о мальчишке с серебряным браслетом, который теперь стал его личной ответственностью. Ветер с Атлантики доносил запах грядущего шторма, но Коту было плевать. Он уже вступил в свою самую главную битву.