Мы, в Бруклине

Бруклинская зима не была похожа на Русскую. Вместо пушистых сугробов — серый, подтаявший лед на асфальте, вместо чистого морозного воздуха — колючая изморось с океана, пропитанная солью и мазутом. Но внутри школьных стен правила оставались прежними: хищники и жертвы. Только теперь в этой пищевой цепочке произошел сбой, который не давал покоя всей школе. Константин Чернов, которого боялись за ледяное спокойствие и тяжелые кулаки, превратился в тень Валентина Тяпкина. Кот наплевал на негласный кодекс «сильных»: он больше не искал компании равных себе авторитетов. В коридорах, в столовой и даже на тех немногих предметах, что у них совпали — истории и биологии, — они были неразлучны. Кот сидел на задней парте, закинув ноги на соседний стул, и лениво отшивал любого, кто пытался косо посмотреть на «новенького». Именно в один из таких серых будней, когда они лениво перебрасывались фразами на скучной лекции, Кот узнал, что через полгода, летом, Тяпе исполнится шестнадцать. — Шестнадцать — это срок, мелкий, — хмыкнул тогда Кот. — Взрослая жизнь. На права сдашь, если твой старик раздобрится на колымагу. Тяпа лишь промолчал, опустив взгляд в тетрадь. Шестнадцать лет казались ему не достижением, а финишной лентой, до которой еще нужно было дотянуть. Приближались праздники. Америка сходила с ума по Рождеству: повсюду горели огни, Санта-Клаусы звенели колокольчиками на каждом углу, а витрины слепили фальшивым блеском. Кот этот праздник не принимал — для него это была лишь ярмарка тщеславия для сытых мажоров с Манхэттена. Тяпа же Рождество просто ненавидел. Год назад именно в эти дни металл смял их жизни, превратив праздник в кровавое месиво на обочине. Они оба ждали Нового года — нашего, тихого, горького праздника для своих. Макс Морозов наблюдал за их сближением с плохо скрываемым раздражением. Он ревновал Кота, своего лучшего бойца и друга, к этому «хрустальному» мальчишке. Макс иногда присоединялся к их прогулкам, тяжело вышагивая рядом и заполняя пространство своим басом, но чаще уходил к остальной банде, поддерживая имидж лидера. *** — Че ты с ним возишься, Кошак? — бросил как-то Макс в раздевалке. — Он же как тень. От него даже за версту несет... концом. — Следи за словами, Макс, — отрезал Кот так, что Морозов предпочел сменить тему. *** В новогоднюю ночь Бруклин гремел петардами. Отец Тяпы, Петр Иванович, получил экстренную ночную смену — единственный способ заработать двойной оклад, который был жизненно необходим. Он позвонил сыну, голос его дрожал от вины и усталости. — Прости меня, Валя... Прости, что оставляю одного. В холодильнике есть салат, телевизор не включай громко. Я приду утром, обещаю. Тяпа слушал его, глядя на темное окно. Он не обижался. Он знал, что не будет один. Кот заходил к нему через окно почти каждый вечер. Это стало их ритуалом. Они часами могли обсуждать фильмы, пересматривая на старом плеере «Фредди Крюгер» или «Звездные войны». Кот смеялся над Капитаном Америкой, называя его «картонным героем для наивных детей», а Тяпа защищал джедаев, веря в Силу, которая может исцелять. *** В ту ночь Кот привычно запрыгнул на подоконник, но в комнате было тихо. Телевизор молчал. Из ванной доносился странный, прерывистый звук, похожий на скулеж раненого зверя. Кот рванул дверь. Тяпа сидел на кафельном полу, вцепившись пальцами в грудь сквозь футболку. Его лицо было цвета мела, губы посинели, а лоб покрылся крупными каплями пота. Он не мог вздохнуть — сердце внутри него билось в бешеном, рваном ритме, пытаясь проломить ребра. — Тяпа! — Кот рухнул рядом на колени, его руки, привыкшие бить, теперь беспомощно зависли в воздухе. — Твою мать... Вызываю скорую. Где телефон? — Нет... — Тяпа с трудом схватил друга за предплечье. Его хватка была слабой, но отчаянной. — Дорого... Папа... нет денег. Помоги... до кровати. Просто... помоги дойти. Кот чувствовал, как внутри него всё сжимается от первобытного ужаса. Он видел смерть много раз, но никогда она не была такой реальной и такой несправедливой. Он подхватил Тяпу на руки — тот весил не больше охапки дров — и бережно перенес на кровать. Через час приступ отпустил. Тяпа лежал на подушках, тяжело и часто дыша. Кот сидел рядом на полу, привалившись спиной к кровати. На часах было двенадцать. Где-то далеко за окнами небо расцветало фейерверками, а люди кричали «Happy New Year!». — С Новым годом, мелкий, — не оборачиваясь, тихо произнес Кот. Он достал принесенную бутылку пива, зубами сорвал пробку и сделал долгий глоток. Ему до безумия хотелось курить, пальцы так и тянулись к пачке, но он знал, что дым добьет и без того измученные легкие друга. Кот терпел. Ради Тяпы он готов был терпеть что угодно. — Знаешь, — подал голос Тяпа. Он смотрел в потолок, и в его глазах отражались огни далеких салютов. — Я желание загадал. Одно. — Чтобы сердце починили? — буркнул Кот. — Нет. Я хочу узнать, что такое любовь. По-настоящему. Перед тем как лечь в гроб. Хочу успеть почувствовать... что я кому-то нужен не как пациент. Кот резко обернулся. В его глазах вспыхнула ярость — злая, защитная реакция на правду, которую он не хотел признавать. — Заткнись! Слышишь? Никогда больше не говори про гроб! Ты не сдохнешь, понял меня? Я не позволю! Какая к черту любовь в твои годы? Живи просто, дыши! Тяпа не ответил. Он лишь слабо улыбнулся и включил телевизор где шел «Один дома» на английском. Через час, под звуки рождественской комедии, мальчик уснул. Его голова тяжело опустилась на плечо Коту. В комнате было темно, только тусклый свет экрана освещал бледное лицо Тяпы. Кот смотрел на него долго, почти не дыша. Он чувствовал тепло этого хрупкого тела и понимал, что этот пацан стал для него дороже всего на свете. Желание Тяпы эхом отдавалось в голове. Константин медленно наклонился. Его губы едва коснулись губ Тяпы — легкий, почти невесомый поцелуй, пахнущий горечью и преданностью. — Если бы ты знал что твое желание давно греет мне душу, — прошептал Кот в темноту, поправляя одеяло. — Но тебе об этом знать пока не надо...