Мы, в Бруклине

Стерильная белизна больничных стен въедалась в сетчатку, выжигая из памяти все остальные цвета. Неделя в первой больнице пролетела для Тяпы как один затяжной, мучительный приступ. Время здесь не измерялось часами — оно измерялось каплями, мерно падающими в прозрачном пластиковом резервуаре капельницы. Кап. Секунда жизни. Кап. Еще одна. Никто не приходил. Только отец, чей силуэт с каждым днем становился всё более прозрачным и сгорбленным. Петр Иванович заходил в палату, присаживался на край жесткого стула и подолгу молчал, глядя куда-то сквозь сына. Он был подавлен, раздавлен каким-то невидимым грузом, который был тяжелее любого медицинского справочника. Когда Тяпа пытался спрашивать о Коте или Максе, отец лишь дергал углом рта, прятал глаза и начинал поправлять одеяло. Это молчание было страшнее любого диагноза. Оно пахло порохом, кровью и бедой, которую от Тяпы старательно скрывали, как скрывают уродство под бинтами. А потом был вертолет. Рев лопастей разрывал тяжелое бруклинское небо, вибрируя в самой груди Валентина, заставляя его изношенное сердце спотыкаться от каждого толчка турбулентности. Его везли в одну из крупнейших клиник Манхэттена — сияющий храм медицины, где смерть обычно отступала перед чековыми книжками. Там выяснилось немыслимое: донор нашелся. Идеальное, крепкое, сильное сердце. И цена — та самая шестизначная цифра, которая еще недавно казалась отцу Тяпы фантастикой — была полностью оплачена. — Кто, пап? — прохрипел Тяпа, когда его перекладывали на новую каталку в сияющем холле госпиталя. — Откуда деньги? Кто оплатил? Отец на мгновение замер. Его лицо на долю секунды превратилось в маску из застывшего гипса. Он сглотнул, и Тяпа увидел, как на его шее заходил кадык. — Благотворительный фонд, Валя. Нашлась квота... редкий случай. Не забивай голову, — голос отца звучал фальшиво, как расстроенная скрипка. Он продолжал держать лицо. Он плакал, когда думал, что сын спит; он улыбался, когда Тяпа открывал глаза; он успокаивал его, гладя по волосам, но в этих ласках не было покоя. В них было прощание. Тяпа не хотел это сердце. Каждой клеткой своего измученного тела он протестовал против этой дарованной жизни. В его голове, как заезженная пластинка, крутились вопросы: Где Кот? Что с Максом? Почему они не пришли, когда их «хрустальный» друг оказался на краю? Три недели. Три бесконечных недели муки в полном неведении. Двадцать один день боли, страданий и отчаяния, которые не заглушали даже самые сильные анальгетики. Предсмертная подготовка — так Тяпа называл это время. Врачи в белых халатах, похожие на жрецов, облепляли его датчиками, делали бесконечные анализы, вливали в вены литры препаратов, чтобы подготовить сосуды к новому гостю. Тяпа не сопротивлялся. Он практически потерял интерес к окружающему миру. Он послушно глотал таблетки, подставлял вены под иглы и всё глубже уходил в себя, в ту темную, тихую комнату внутри своего сознания, где еще пахло курткой Кота и дешевым пивом Макса. Единственный источник информации — отец — упорно хранил молчание. И это молчание кричало о том, что произошло что-то непоправимое. Тяпа чувствовал это кожей. Откуда такие деньги у фонда в начале нулевых? Чье сердце ему везут в этом холодном контейнере через весь город? Вина грызла его изнутри, как стая голодных крыс. — Сынок, — тихо произнес отец в один из вечеров, присаживаясь рядом. Лампа над кроватью бросала глубокие тени на его лицо. — Знаешь, о чем я думаю? После операции, когда ты окрепнешь... поедем домой? В Россию? Тяпа медленно повернул голову, глядя на отца затуманенным взором. — Отметим 9 Мая в нашем доме, в Рязани, — продолжал Петр Иванович, пытаясь выдавить подобие улыбки. — Сирень будет цвести... Помнишь, как она пахнет под окном? Всё будет как раньше. Валентин просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Какие праздники? Какое 9 мая? О чем он говорит? Внутри Тяпы была выжженная пустыня. Его грызла мысль, что если бы он не был так безнадежно болен, Кот не пошел бы на ту фабрику один. Если бы не он, не его «двигатель от грузовика», Костя сейчас бы сидел на набережной и курил, глядя на океан. Вина за собственное существование стала невыносимой. Если бы он тогда, год назад, умер вместо мамы и Серги... Если бы он просто исчез, превратился в пыль, то отец не сходил бы сейчас с ума, а Сергей с мамой жили бы. Он чувствовал себя бесполезным грузом, якорем, который тянет всех дорогих ему людей на дно. *** В ночь перед операцией Тяпа не спал. Он лежал, глядя в закрытое окно, за которым мигал огнями чужой, холодный Нью-Йорк. Слезы сами катились по щекам, горячие и горькие. Он прижимал ладонь к груди, чувствуя, как его старое, измученное сердце бьется в последний раз, словно прося прощения. — Кот... — шептал он одними губами, задыхаясь от беззвучного плача. — Костя... Прости меня. Прости, что я такой слабый. Прости, что из-за меня... всё так. Аппараты в изголовье кровати вдруг начали пикать — сначала редко, потом всё чаще и тревожнее. Монитор замигал красным, оповещая систему о том, что пациент вновь не стабилен, что ритм сорван, что давление падает в бездну. В палату тут же вбежали дежурные врачи, послышались резкие команды на английском, звон металла, шорох вскрываемых упаковок. — Успокоительное! Пять кубиков! — кричал кто-то над самым ухом. Тяпа почувствовал холодный укол в катетер. Лекарство мгновенно разлилось по венам, гася сознание, как гасят свечу на ветру. Перед тем как окончательно отключиться, он увидел испуганное лицо отца в дверном проеме. ...Когда он снова открыл глаза, мир был окутан густым, серым туманом. Над ним качались лампы дневного света, сливаясь в одну бесконечную светящуюся полосу. В ушах стоял гул, похожий на шум прибоя, сквозь который прорывался чей-то голос. Отец стоял совсем рядом, он шел рядом с каталкой, что-то быстро и отчаянно шепча. Тяпа видел его словно через слой мутной воды. Губы отца шевелились, но слова рассыпались в пыль, не долетая до сознания. Кажется, наступил тот самый момент. Его везли в операционную. Для Тяпы эти двойные распашные двери в конце коридора выглядели как ворота в рай. Или в ад. Это было уже не важно. Он твердо знал: оттуда он больше не вернется. Того мальчика, который любил «Звездные войны» и боялся приступов, больше не будет. Каталка катилась ровно и быстро. Тяпа чувствовал, как силы покидают его конечности, как холод сковывает пальцы. Он нашел в себе остатки воли, чтобы повернуть голову к отцу, который вцепился в поручень кровати, пока санитары не оттеснили его назад. — Ты был лучшим отцом, папа... — едва слышно прошептал Тяпа, глядя в покрасневшие глаза Петра Ивановича. Его голос был похож на шелест сухой травы. — Прости меня за всё... Прощай... Он почувствовал, как рука отца соскользнула с его ладони. Каталка с тихим шелестом вкатилась в стерильный блок, и тяжелые автоматические двери захлопнулись, отсекая его от прошлого, от Бруклина, от боли и от человека, который отдал всё, чтобы спасти его. Внутри операционной было слишком ярко. Тяпа увидел огромные лампы, похожие на искусственные солнца, и людей в масках, чьи глаза не выражали ничего, кроме профессиональной сосредоточенности. Маска легла на его лицо, принося запах сладковатого газа. Всё начало темнеть. Последним, что вспыхнуло в его угасающем мозгу, был образ Кота, который подмигивает ему и говорит: «Ты крепись там, мелкий». Тьма сомкнулась над ним, глубокая и тихая. ​