Через тернии к звёздам

Пустота. Зияющая, чёрная, студёная — она поселилась внутри неё с той самой ночи, когда мир раскололся на две половины: ту, что была до, и ту, что после. И если после ещё можно было потрогать руками — вот она, зола в печи, вот шершавая столешница, вот сухая ладонь бабы Матрёны, — то до утопало во мраке плотнее ночного неба без единой звезды. Анна — только это имя и осталось. И двадцать пять вёсен, о которых она знала лишь потому, что Матрёна сказала: «По лицу видать, милая, не больше двадцати пяти-то». А могло быть и пятнадцать, и семнадцать — память молчала, как рыба об лёд. Но не молчали сны. Они приходили всегда внезапно, хватали за горло липкими лапами ужаса и не отпускали до самого прпробуждения. Анне снился густой, чёрный, выедающий глаза до слёз, дым. Снился огонь — жадный, рыжий, с треском пожирающий дерево, и это был не простой треск поленьев в очаге, а предсмертный хрип дома. Снились крики — чужие, страшные, такие, от которых душа норовила выпорхнуть из тела и унестись прочь, лишь бы не слышать. А после — бег. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые царапины, но она не чувствовала боли. Тонкие тапочки на босу ногу давно промокли насквозь, ледяная вода хлюпала между пальцами, но она бежала. Бежала, пока не кончился лес. А потом долго-долго брела вдоль реки, хватаясь окоченевшими пальцами за кусты, чтобы не упасть. Река бурлила, злая и холодная, готовая проглотить всякого, кто оступится. Сколько она так шла — Бог весть. Время тогда текло иначе, вязкое, как болотная жижа. Помнила только, что снег всё падал и падал, крупными хлопьями ложился на плечи, укутывал её, словно саван. И вдруг — темнота. Тишина…

* * *

Очнулась Анна от жара. Жар этот был не тот, что во сне, а другой, живой, сухой, пахнущий берёзовыми дровами и мятой. — Очнулась, касатка, — прошелестел над ухом ласковый голос. Девушка с трудом разлепила веки. Над ней склонилось лицо — старое, морщинистое, но такое доброе, что захотелось заплакать. Глаза у женщины были светлые, выцветшие от возраста, но смотрели зорко, с тревогой и надеждой. — Где я? — голос сорвался, из горла вырвался лишь сиплый шёпот. — У меня, родимая, у Матрёны. В избе моей. Лежи, не вставай, — старушка подоткнула под неё тяжёлый тулуп. — Насилу отходила. Третью седмицу маюсь с тобой. Анна хотела спросить, что случилось, как она здесь оказалась, но слова вязли где-то в груди, не желая выходить наружу. А Матрёна уже тараторила, рассказывала: — Пошла я поутру к реке, водицы набрать. Глядь — лежит кто-то на берегу, белым-бело всё кругом, а тут… Сердце так и ёкнуло. Подбегаю — девка ты, молоденькая, в одной сорочке, тапочки на ногах — смех один, не обувка. Губы посинели, сама бледная, ровно снег. Думала, уж всё, кончина. Ан глядь — дышит чуть. Ну, я тебя на руки — и бегом в избу. Как дотащила — ума не приложу. Видать, Бог помог. Анна слушала и чувствовала, как по щеке ползёт горячая слеза. Первая слеза за всю эту бесконечную, страшную, пустую жизнь. — Как звать-то тебя, милая? — Анна, — выдохнула она чуть слышно. — Анна, — повторила Матрёна с улыбкой. — Хорошее имя, Божье. А откуда ты родом будешь? Тишина… Пустота… Чёрная бездна. — Не помню, — прошептала девушка, и в глазах её, не по-юному бледных, метнулся ужас. — Ничего не помню. Матрёна помолчала, пожевала губами, потом перекрестилась на красный угол. — Ничего, — сказала твёрдо. — Авось припомнится. А не припомнится — так и ладно. Знать, не надобно тебе то прошлое. Живи пока у меня, вдвоём-то веселее. — А родители? — Анна смотрела на неё с такой мольбой, словно старушка могла вернуть ей украденную память одним своим словом. Матрёна вздохнула тяжело, покачала головой. — Не ведаю, дитятко. Ты одна была, никого окромя. И снова перед глазами встал дым, пронёсся огонь и крики. — Там… — Анна сглотнула ком в горле, — там пожар был. Я помню… дым… и крики. Люди кричали. — Сон то был али наяву? — осторожно спросила Матрёна. — Не знаю, — прошептала Анна. — Не знаю… Старушка погладила девушку по голове и пальцы её наткнулись на седые пряди в русых волосах. Вздохнула Матрёна снова, но ничего не сказала. Лишь промолвила: — Ты, Аннушка, спи пока, сон лечит. А я тебе взварцу травяного сготовлю, с мёдом. Силы ворочаются — они от сна да от тепла и ворочаются. Анна послушно закрыла глаза. Сквозь опущенные веки пробивался красноватый свет лучины, потрескивающей в светце. Пахло хлебом, сушёной мятой и ещё чем-то родным, уютным, отчего щемило сердце. «Где же вы, батюшка? Где ты, матушка?» — билась в висках безмолвная мысль. Но ответа не было, только тихий голос Матрёны, бормочущей молитву в углу и вой ветра за окном. И снилась ей снова та же дорога. Белый снег, бескрайний, студёный. И следы на снегу — её собственные, уходящие в никуда.

* * *

Прошла седмица, за ней другая. Анна понемногу вставала, училась топить печь по-чёрному, чтобы угар не съел глаза, училась прясть — пальцы не слушались, тонкая нить рвалась. Матрёна не ругала, лишь посмеивалась добро: — Ничего, касатка, руки-то не крюки. Приловчишься. Вон у меня сноровка какая — полвека пряду, а всё одно не всегда ладно выходит. Как-то вечером, когда за окнами выла вьюга, а они сидели при лучине — Матрёна пряла, Анна перебирала сушёные грибы — старушка вновь завела разговор. — А скажи-ка, Аннушка, — начала она осторожно, — что за шаль на тебе была? Тёплая, шерстяная, узорчатая. Я её просушила тогда, в сундук убрала. Чья была? Анна замерла, вглядываясь в темноту за окном. — Не знаю, — ответила тихо. — Наверное, моя. — А тапочки? Кожанные, с вышивкой. Не деревенская работа, ох не деревенская. Городская, боярская, поди. Девушка вздрогнула. Боярская? Она? Нет, не может быть. А если… если может? — Я не знаю, баба Матрёна, — в голосе её зазвенела мольба. — Не пытай ты меня, не помню я ничего. Матрёна отложила веретено, подсела ближе, обняла за плечи сухой, но сильной рукой. — Ну, молчу, молчу, дитятко. Не хошь пытать — не буду, твоя тайна при тебе и останется. А шаль я тебе отдам, носи на здоровье. Тёплая шаль, добрая. Видать, матушка твоя кутала тебя в неё, берёгла. У Анны перехватило дыхание. Матушка… Слово это отозвалось в груди острой болью. Значит, была у неё матушка. Была и, может, любила. И, может, погибла там, в том огне… Слезы покатились сами собой, Анна не стала их вытирать. — Плачь, девонька, плачь, — шептала Матрёна, гладя её по спине. — Слезами горе выплакивают, а там, глядишь, и легче станет. И память воротится. Всему своё время. — А если не воротится? — всхлипнула Анна. — Значит, не судьба. Значит, Бог новую жизнь тебе даёт без старого груза. Ты глянь, — Матрёна кивнула на оконце, за которым мело, завывало, кружило. — Вьюга-то как воет. А в избе у нас тепло и хлеб есть. И друг у дружки мы. Чем не жизнь? Анна вытерла слёзы, взглянула на старушку. Матрёна улыбалась — светло, морщинисто, по-доброму. — Спасибо тебе, — прошептала девушка. — За всё спасибо. — Бога благодари, дитятко. Это Он тебя ко мне привёл. В печи догорали дрова, лучина оплывала последним огоньком, за стеной злилась зима. А две женщины сидели рядышком в ветхой избушке, и в этот миг им не нужно было больше никого на всём белом свете.

* * *

Дни текли медленно, как мёд сквозь пальцы. Анна привыкла к избушке, к запаху сушёных трав, к скрипу половиц под ногами. Привыкла к Матрёне — к её ворчливой ласке и, особенно, к молитвам. Каждый вечер старушка вставала перед красным углом, где тускло поблёскивал маленький медный крест, и шептала одни и те же слова. Анна вслушивалась, но смысл ускользал, таял, как утренний туман над рекой. — Баба Матрёна, — решилась она однажды, когда они сидели рядком на лавке, — а кто это — Бог? Ты всё говоришь о Нём, всё молишься Ему… А я не ведаю. — Не ведаешь, касатка? — Матрёна отложила веретено, взглянула на девушку с тихой улыбкой. — Ин быть тому. Ты ж, поди, и не крещеная. — Не крещеная? — Анна нахмурилась. — А как это? — А так, — старушка вздохнула, поправила платок. — Раньше-то, до крещения, мы идолам кланялись. Перуну да Велесу, иным богам. Леса, реки, ветра — всё божественным почитали. Я сама, грешница, в те годы язычницей была, а ныне — нет. — Отчего же? — А ты не слыхала? — Матрёна оживилась, глаза её заблестели, словно у молодой девки, собирающейся на игрища. — Ой, да как же! Вся Русь гудит! Князь-то наш, Владимир Святославич, великое дело свершил. Повёл народ к вере истинной. Сказывают, выбирал долго: и у болгар был, и у хазар, и у греков, а пуще всего приглянулась ему вера греческая, христианская. Красота, говорят, в храмах неописуемая, пение ангельское… Ну и крестился сам, и нас, грешных, окрестил. Анна слушала затаив дыхание. Князь? Какой князь? Она попыталась вспомнить, но память молчала, только где-то на самом доныне шевельнулось что-то тёмное, тревожное. — А как же… — она запнулась, подбирая слова, — как же те боги, прежние? — А что боги? — Матрёна махнула рукой. — Истуканы каменные, да бездушные. Людей им приносили, кровь лили… Не дело то, не по-людски. Господь наш Иисус Христос иной — он за людей муку принял, на кресте распялся, а после воскрес. И нас, грешных, к жизни вечной призывает. — И все теперь так веруют? — Все, милая, все. Князь велел — ослушаться никто не посмел. Кто не хотел — силком в реку загоняли, но то тёмные люди, неразумные. А кто понял — те с радостью приняли. Я вот, как окрестилась, словно заново родилась, легко на душе-то, спокойно. Анна помолчала, переваривая услышанное. Потом спросила тихо: — А князь этот… он какой? Матрёна хитро прищурилась, подалась вперёд, и голос её зазвучал заговорщически: — А что, Аннушка, интересно тебе? — Просто так. Любопытно, — девушка смутилась, опустив глаза. — То-то любопытно, — усмехнулась старушка. — А я тебе вот что скажу. Князь наш — мужик видный, статный, в самом соку, не старый ещё. Воевать горазд, пировать горазд, а уж какое у него сердце доброе — только слухи и ходят. Жаль только… — она осеклась, многозначительно замолчав. — Что? — не выдержала Анна. — А то, — Матрёна понизила голос до шёпота, словно боялась, что стены услышат, — что нет у него жены. Был слух, сговорились они с царевной византийской, Анной же, кстати, тёзка твоя. Думали, свадьба будет, пир на весь мир… Ан нет! — Почему? — А кто ж его знает? — старушка развела руками. — Поговаривают, сама царевна отказала. Что нашло на неё — ума не приложу. Такой жених — князь Киевский и Новгородский, всей Руси государь! И богат, и славен, и в вере истинной… Может, гордая больно, может, иное что. Только Владимир настаивать не стал. Коль не хочешь — не надо, не неволит. Анна слушала и чувствовала, как в груди разгорается странное, непонятное волнение. Князь, которому отказала невеста. Князь, оставивший языческих богов. Князь, который… который… — Да ты глянь! — всплеснула руками Матрёна, перебивая её мысли. — Я и забыла совсем! Завтра ж Масленица! — Масленица? — Анна подняла глаза. — Ну да! Проводы зимы, встреча весны! Праздник великий! Блины печь будем, хороводы водить, костры жечь — зиму прогонять. И что самое главное… — старушка сделала театральную паузу, подняв палец к потолку. — Князь Владимир сам на игрища пожалует. Каждый год с народом гуляет, обычай у него такой, простой. Вот где счастье-то привалило! Анна смотрела на неё с недоумением. — Какое счастье? — Эх, глупая! — Матрёна легонько шлёпнула её по руке. — Ты пойми, Аннушка. Ты девка видная — высокая, ладная, лицом бела, коса русая. Глаза у тебя красивые, цвета неба. Фигурой вышла — любо-дорого поглядеть! Как вырядишься в сарафан праздничный, что я тебе сошью, да платок расшитый повяжешь — загляденье! — Баба Матрёна! — Анна покраснела до корней волос. — Ты что такое говоришь? — А то и говорю, — старушка была неумолима. — Пойдём на Масленицу. Покрутишься около князя, поглядишь на него, может и он на тебя глаз положит. Чем не судьба? Он, может, ищет как раз такую — скромную, тихую, не гордую, как та царевна заморская. А? — Баба Матрёна! — Анна закрыла лицо руками. — Как можно! Чтобы я, безродная, беспамятная, да перед князем… Да он и не глянет на меня. — А вот и поглядим, — хитро улыбнулась старушка. — Не каркай раньше времени. Судьба, она, милая, любит нежданно подкрасться. Может, и не зря ты на берегу том оказалась. Может, сам Господь тебя к нам привёл. И не просто так. Анна молчала, пряча пылающее лицо в ладонях. А перед глазами уже рисовалось что-то смутное, тревожное и сладкое одновременно. Чужой город, толпа, песни, костры… И среди всего этого — Князь Владимир, о котором говорит вся Русь. Тот самый, что отверг старых богов и принёс новую веру. Тот самый, кому отказала невеста. Тот самый, чей образ вдруг начал проступать сквозь туман её памяти, путая сны и мысли. — А как он выглядит? — спросила она шёпотом, не поднимая глаз. — А увидишь — узнаешь, касатка, — Матрёна довольно усмехнулась. Клюнула рыбка. — Увидишь — и всё поймёшь.