Хищник и его добыча

Запах разогретого газа от автобуса и мокрой травы после недавнего дождя всегда действовал на Уэнсдей Аддамс успокаивающе. Как и предвкушение чужой боли. Обычно она получала её, посылая мяч точно в лицо слишком самоуверенному защитнику из «Невермора», но сегодня её клешни зудели по другой причине.

Тренировка «Изгоев» должна была начаться в четыре. На часах было двадцать минут пятого, а поле пустовало. Команда, одетая в строгую черную форму с алыми, словно свежие раны, вышивками на вороте, переминалась с ноги на ногу у кромки поля. Капитан, полузащитник под номером 10, стояла в стороне от всех, впиваясь взглядом в закрытую дверь раздевалки. Её коса напоминала хвост скорпиона, готового к атаке. Терпение было не самой сильной её стороной, но она умела ждать. Ждать, чтобы убить. — Если тренер не появится через три минуты, я лично организую его поиски, — тихо, почти мурлыкая себе под нос, произнесла Уэнсдей. — Говорят, торфяные болота отлично сохраняют мягкие ткани. — Да ладно, кэп, он сказал, что у него сюрприз, — отозвалась Бьянка, лениво наматывая на палец прядь волос. — Если это будет коробка пончиков, я закатаю его в газон. Дверь для входа на поле с глухим стуком распахнулась. Наконец-то. Тренер Нортон, мужчина с вечно испуганным выражением лица, которое Уэнсдей считала своим личным достижением, вышел на поле. Но он был не один. Сначала все увидели тень. Длинную, неестественно вытянутую тень, которая двигалась следом за ним. А затем из полумрака шагнула она. Уэнсдей редко ошибалась в своих первых впечатлениях. Это было интуитивное знание, отточенное годами наблюдения за самыми жалкими образцами человечества. Но сейчас её инстинкты, обычно холодные и расчетливые, выдали сбой, породив где-то глубоко внутри кратковременную, неуместную электрическую вспышку. Это была Энид Синклер. Но в то же время это была не она. Два года назад Энид была ярким, шумным пятном, которое Уэнсдей научилась фильтровать как ненужный шум. Радужные полоски в волосах, кислотные цвета, вечное «О боже, Уэнсдей!», от которого хотелось зашить себе барабанные перепонки. Сейчас её мир стал монохромным. Девушка, остановившаяся рядом с тренером, была выше его на полголовы. Широкая спина, рельефные плечи, которые обтягивала черная форма, и руки, на которых под прозрачной бледной кожей перекатывались тугие жгуты мышц. Раньше Энид была выше Уэнсдей, но не настолько. Сейчас разница составляла целую голову. Но самое главное — лицо. Блондинистые, выгоревшие добела волосы, без намека на краску, были распущенны. И шрамы. Три глубокие, неровные борозды пересекали левую щеку, спускаясь к подбородку. Они не были розовыми и зажившими — они были белыми, словно застарелые рубцы, которые уже никогда не исчезнут. Это придавало её лицу, когда-то круглому и мягкому, пугающе суровое, аскетичное выражение. Энид стояла, чуть ссутулившись, но это было ссутуливание хищника, который экономит энергию. Во рту она держала незажженную сигарету, лениво перекатывая её с одного уголка губ на другой. Её глаза — когда-то распахнутые, сияющие, как у щенка, — сейчас были холодны и пусты. Они скользнули по команде без малейшего интереса, не задерживаясь ни на ком. И уж точно не задержались на Уэнсдей. Тренер Нортон, нервно потирая руки, начал говорить: — Команда, рад представить вам новичка. Вы все её… ну, вы знаете. Энид Синклер. Два года она тренировалась в академии в Европе, но теперь вернулась. Будет играть под своим старым номером — 03, центральный нападающий. Прошу любить и жаловать. В тишине, повисшей над полем, можно было услышать, как ветер шевелит сетку ворот. Энид молчала. Она медленно вынула сигарету изо рта, осмотрела её, словно решая, не выкурить ли прямо здесь, и сунула за ухо. — Аддамс, — тренер обратился к Уэнсдей, и в его голосе послышалось облегчение от того, что он может переложить часть ответственности. — Ты капитан. Покажи Синклер раздевалку, пусть определится со шкафчиком. И познакомишь с расписанием. Уэнсдей не двинулась с места ещё секунду. Она изучала Энид так, как энтомолог изучает редкого жука с оторванными крыльями. Её чёрные глаза бесцеремонно прошлись по новым шрамам, по массивным плечам, по тому, как форма сидит на теле, которое явно знало не только футбольные тренировки, но и что-то более жестокое. — Следуй за мной, — коротко бросила Уэнсдей и развернулась. Она специально пошла быстрым шагом, ожидая, что Энид начнет семенить сзади, засыпая её вопросами, как раньше. Но она услышала только тяжелый, уверенный шаг. Энид шла рядом, но чуть сзади, создавая ощущение движущейся скалы. От неё пахло не фруктовыми шампунями, как раньше, а горьким табаком, металлом и… чем-то опасным. В раздевалке стоял запах сырости и старого дезодоранта. Когда дверь за ними закрылась, звуки с поля исчезли, словно их отрезали ножом. Повисла гнетущая тишина. Уэнсдей остановилась у скамейки, повернулась и, наконец, позволила себе посмотреть Энид в лицо в упор. Ей пришлось слегка запрокинуть голову. — Ты изменилась, — произнесла Уэнсдей. В её голосе не было вопроса. Это была констатация факта, но под ней, как под тонким льдом, скрывалось то самое болезненное любопытство, которое мучило её последние два года. Она не была подругой Энид. Она никогда ею не была. Энид была раздражающей, липкой, навязчивой. Но когда та просто исчезла — без объяснений, без следа, словно её стерли из реальности, — это стало трещиной в идеальном порядке мира Уэнсдей. Это была загадка, которая не давала ей покоя. Она перерыла архивы, прослушала телефонные разговоры семьи Синклер, даже написала письмо в ту самую академию, которое осталось без ответа. И вот теперь загадка стояла перед ней, молчаливая и изуродованная. Энид медленно опустила взгляд на Уэнсдей. Раньше в её глазах плескался восторг и желание понравиться. Сейчас в них не было ничего. Абсолютная, непроницаемая пустота. Она смотрела на Уэнсдей так, будто та была частью интерьера — неодушевленным предметом. — Люди меняются, — ответила Энид. Голос её изменился. Он стал ниже, хриплее, словно она натерла связки наждачной бумагой. Она даже не посмотрела на Уэнсдей, когда говорила. Взгляд Энид был направлен куда-то сквозь неё, на стену, за которой осталось поле. Это было невыносимо. Равнодушие бывшей Энид Синклер, которая когда-то буквально вилась вокруг Уэнсдей, надеясь выпросить хоть полслова, было подобно пощечине. Пощечине, которая не оставила красного следа на щеке, но оставила кровавый рубец на самолюбии. Уэнсдей сделала шаг вперед, сокращая и без того маленькое расстояние между ними. Её лицо оказалось прямо напротив груди Энид. Чтобы посмотреть той в глаза, ей пришлось задрать голову так, что шея заболела. Она чувствовала исходящий от Энид жар, слышала её дыхание — ровное, спокойное. — Два года, — голос Уэнсдей был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты просто испарилась. Без объяснений. Без прощаний. Даже для меня, Синклер, это было верхом неприличия. На лице Энид не дрогнул ни один мускул. Только сигарета, засунутая за ухо, чуть качнулась. — Мы не были подругами, Аддамс, — наконец произнесла Энид. Её губы изогнулись в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку, но глаза оставались мертвыми. — Я не была обязана перед тобой отчитываться. Она наклонила голову чуть вбок, и в этом движении сквозила опасность. Теперь Уэнсдей видела не просто шрамы на щеке. Она видела, как напряглись мышцы на шее Энид, как сжались её челюсти. Это было похоже на встречу с волком, которого посадили на цепь. Цепь пока держалась, но лязгала угрожающе. — Ты права, — согласилась Уэнсдей, не отступая ни на дюйм. — Не обязана. Но теперь, когда ты вернулась и будешь играть в моей команде, правила изменились. Я хочу знать, где ты была. И что с тобой сделали. — Сделали? — Энид, наконец, посмотрела ей прямо в глаза. Впервые за всё время. Этот взгляд был тяжелым, физически ощутимым, как удар. В его глубине мелькнуло что-то темное, первобытное, что заставило даже Уэнсдей внутренне сжаться. — Никто ничего со мной не делал. Я сама выбрала уйти. И сама выбрала вернуться. — Чтобы курить на моем поле и делать вид, что мир для тебя перестал существовать? — Чтобы забивать голы, — Энид сделала шаг вперед, и Уэнсдей инстинктивно (что было с ней редкостью) сделала шаг назад, уперевшись спиной в холодную стену шкафчиков. Энид нависла над ней, закрывая своим телом свет. Её рука поднялась, и Уэнсдей заметила костяшки пальцев, сбитые до шрамов, покрытые старой мозолью. Энид не коснулась её. Она просто уперлась ладонью в шкафчик рядом с головой Уэнсдей, создавая ловушку. — Я здесь не для того, чтобы удовлетворять твое больное любопытство, Аддамс. Я здесь, чтобы играть в футбол. Это всё, что тебе нужно знать. Она говорила медленно, почти шепотом, и её дыхание, пахнущее ментолом и табаком, касалось щеки Уэнсдей. Между ними было не больше десяти сантиметров. Уэнсдей чувствовала исходящую от Энид волну силы, сдерживаемой ярости и чего-то ещё, что она не могла идентифицировать. Взгляд Уэнсдей упал на её губы, которые когда-то вечно болтали без умолку, а сейчас были плотно сжаты. Затем скользнул ниже, по линии челюсти, к шее, где пульсировала вена. Энид больше не была яркой бабочкой, которую хотелось пришпилить булавкой. Она стала хищником. И, что самое неприятное для Уэнсдей, хищником, который, казалось, совершенно не интересовался ею. Это было самое большое оскорбление. — Интересно, — медленно произнесла Уэнсдей, намеренно не отводя взгляда от её губ, позволяя этому длиться дольше, чем требовалось для простого разговора. — Раньше ты не умела так… доминировать в пространстве. Неужели в Европе преподают не только футбол, но и уроки запугивания? Энид опустила взгляд на лицо Уэнсдей, задержавшись на её тонких, бледных губах всего на долю секунды. Этого было достаточно. Между ними проскочила искра — не электрическая, а та, что рождается между двумя хищниками, когда они замирают перед схваткой. — А ты, — Энид чуть наклонилась ниже, её голос превратился в хриплый шепот, — раньше была умнее, чтобы проверять границы тех, кто сильнее тебя. Она резко оттолкнулась от шкафчика, разрывая контакт. Холодный воздух ворвался между ними, и Уэнсдей ощутила его почти физически. Энид отошла на несколько шагов, достала сигарету из-за уха и, не спрашивая разрешения, закурила прямо в раздевалке, выпустив струю дыма в потолок. — Мой шкафчик? — спросила она, будто ничего не произошло. Уэнсдей осталась стоять у стены. Её сердце билось ровно, но внутри разгорался холодный огонь. Энид Синклер, которая когда-то была для неё просто шумом, теперь стала самой сложной и опасной загадкой в её жизни. И, что хуже всего, Уэнсдей поймала себя на мысли, что ей нравится, как Энид на неё смотрит. Вернее, как не смотрит. Это был вызов, от которого кровь начинала бежать быстрее. — Четвертый от входа, — ответила Уэнсдей, поправляя манжету своей формы, возвращая себе маску ледяного спокойствия. — Надеюсь, ты не забыла, Синклер: в моей команде курить запрещено. Штрафные — кросс на пять километров за каждую выкуренную сигарету. Энид медленно затянулась, глядя на Уэнсдей из-под полуопущенных век, и выпустила дым прямо в её сторону. — Твоей команде, Аддамс, придется привыкнуть к новым правилам, — сказала она, раздавив окурок о подошву своей бутсы и бросив его в мусорное ведро с такой точностью, что тот даже не коснулся края. Она прошла мимо Уэнсдей к шкафчикам, задев её плечом. Это было не случайное касание. Это было предупреждение. Уэнсдей ощутила стальную твердость её плеча и силу, скрытую за кажущимся спокойствием. Когда Энид открыла дверцу шкафчика, её спина напряглась. Уэнсдей заметила, как она на секунду замерла, глядя на пустую полку. В этой заминке, единственной за весь разговор, проступило что-то настоящее. Может быть, воспоминание о том, как раньше её шкафчик был заклеен фотографиями и блестками. Сейчас там была лишь холодная жесть. Уэнсдей бесшумно подошла к ней со спины. Расстояние между ними снова сократилось. Она видела, как под черной тканью формы движутся лопатки Энид. — Что случилось с твоими волосами? — спросила Уэнсдей. Её голос прозвучал тише, чем она планировала. В нём исчезла насмешка. Энид не обернулась. — Они отвлекали. — А шрамы? Тоже отвлекали? Энид медленно повернула голову. Теперь её профиль с изуродованной щекой был обращен к Уэнсдей. В её глазах мелькнула тень того, что раньше было болью, но быстро трансформировалась в ледяную ярость. — Тебе нравится то, что ты видишь, Аддамс? — спросила она ледяным тоном. — Любишь рассматривать чужие увечья? Я слышала, это у тебя в крови. Это был удар ниже пояса. Намек на семейные традиции Аддамс, на их интерес к смерти и страданиям. Раньше Энид никогда бы не позволила себе такого. Раньше она бы расплакалась от одного строгого взгляда Уэнсдей. Сейчас она просто стояла, ожидая ответа, и в её позе сквозило обещание: только попробуй копнуть глубже. Уэнсдей медленно обошла её, вставая прямо напротив. Она протянула руку, и Энид напряглась, но не отшатнулась. Кончики пальцев Уэнсдей остановились в миллиметре от самого глубокого шрама, не касаясь. Она чувствовала тепло, исходящее от чужой кожи. — Я не люблю рассматривать чужие увечья, Синклер, — прошептала Уэнсдей. — Я люблю понимать, что их вызвало. А твои… они обещают очень интересную историю. Она убрала руку и отошла, направляясь к выходу из раздевалки. У двери она остановилась. — Через десять минут выходим. Опоздаешь — будешь отрабатывать штрафные до потери пульса. Я не делаю исключений даже для пропавших без вести. Она вышла, оставив дверь открытой. Свежий ветер с поля ворвался в душное помещение. Оставшись одна, Энид закрыла глаза и медленно выдохнула. Её пальцы дрожали, и она сжала их в кулак, чтобы прекратить эту слабость. Два года. Два года она училась не чувствовать, не реагировать, не вспоминать. Она стала жесткой, сильной, неуязвимой. Но одно прикосновение — даже не прикосновение, а почти прикосновение — ледяных пальцев Уэнсдей Аддамс к своему лицу заставило её нутро сжаться в тугой узел. — Черт бы тебя побрал, Аддамс, — прошептала Энид в пустоту, потирая то место, которого Уэнсдей так и не коснулась. Она открыла глаза и посмотрела на свое отражение в мутном стекле шкафчика. Шрамы. Два года боли, тренировок и ненависти. Она поклялась себе, что, когда вернется, её никто и ничто не сможет заставить почувствовать себя прежней — слабой, влюбленной, раздавленной. Но, глядя на дверь, за которой исчезла Уэнсдей, Энид поняла, что эта битда только начинается. И исход её не предрешен. Она вышла на поле последней. Уэнсдей уже вела разминку. Команда двигалась в едином ритме, но капитан, заметив Энид, на секунду сбилась. Энид заняла свое место в строю. Её номер 03 на спине горел алым. Она чувствовала спиной взгляд Уэнсдей, и от этого её мышцы наполнялись стальной силой. Когда тренер дал свисток к началу тактической игры, Энид поймала мяч. Она вела его, не глядя, чувствуя ногами каждую кочку на поле. Уэнсдей двигалась наперерез, как всегда, стремительно и бесшумно, пытаясь перехватить. Они столкнулись корпусом. Энид ощутила хрупкость Уэнсдей, но не отвела мяч. Вместо этого она прижала её плечом к себе, закрывая корпусом, и, глядя сверху вниз в эти черные, горящие бешенством глаза, тихо сказала: — Добро пожаловать обратно в игру, капитан. Она сделала резкий разворот, оставив Уэнсдей позади, и мощным ударом отправила мяч в верхний угол ворот. Голкипер даже не шелохнулся. По полю прокатился ропот. Энид, не оборачиваясь, побежала на свою позицию. Уэнсдей стояла в центре поля, наблюдая за тем, как уверенно двигается фигура под номером 03. В её груди холодная ярость смешивалась с чем-то новым. С чем-то, что она отказывалась называть своим именем. Но это чувство пульсировало в такт ударам мяча о газон, настойчивое и горячее, как кровь из свежей раны. Она знала одно: тайна Энид Синклер только начала раскрываться. И Уэнсдей была полна решимости добраться до самой сути. Любой ценой.