Хищник и его добыча

Два месяца. Шестьдесят три дня. Тысяча пятьсот двенадцать часов. Уэнсдей Аддамс не вела обратный отсчет. Она просто обладала хорошей памятью на детали, а Энид Синклер стала деталью, которая отказывалась встраиваться в общую картину. На поле они были идеальной машиной для убийства. Тренер Нортон впервые за долгое время перестал выглядеть так, будто его вот-вот хватит удар. Связка «десятка» и «тройки» работала как отлаженный механизм. Уэнсдей видела поле как шахматную доску на десять ходов вперед, а Энид — как таран, который пробивал любую оборону. Пасы Уэнсдей были точны и неожиданны; удары Энид — неудержимы. Первый официальный матч они выиграли со счетом 4:1. Энид оформила хет-трик. Трижды она забивала после передач Уэнсдей. После третьего гола она даже не улыбнулась. Просто развернулась и побежала на свою половину поля, даже не взглянув в сторону капитана. Уэнсдей наблюдала за этим с холодным любопытством. Обычно после забитого мяча игроки бросаются друг к другу, обнимаются, кричат. Энид просто касалась рукой эмблемы на груди и возвращалась на место. Как будто это была не победа, а рутинная работа. После матча команда устроила небольшое празднование в раздевалке. Бьянка принесла газировку, Ксавье — чипсы. Энид сидела рядом с Йоко, что-то тихо обсуждая, и впервые за два месяца Уэнсдей увидела на её лице нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Это была кривая усмешка, скорее грустная, чем веселая, но уголки её губ дрогнули. Уэнсдей стояла у своего шкафчика, перематывая голени и наблюдая. Она чувствовала себя призраком на собственном празднике. Её игроки — её команда — окружили Энид, хлопали её по плечам, что-то говорили. Энид вписалась. Она вписалась так, как Уэнсдей никогда не удавалось. С Йоко они вообще стали неразлей вода — вечно вместе в столовой, на переменах, даже на каких-то идиотских йога-сессиях, которые Энид, судя по всему, посещала с мрачной покорностью судьбе. И каждый раз, когда Уэнсдей оказывалась рядом, Энид уходила. Не демонстративно, не вызывающе. Просто исчезала. Как вода сквозь пальцы. На совместных уроках — литературе и истории — Энид садилась на противоположный конец класса. Если Уэнсдей задерживалась после тренировки, Энид уже не было в раздевалке. Если Уэнсдей приходила пораньше, Энид появлялась за минуту до свистка. Это было… невыносимо. Уэнсдей привыкла быть объектом внимания. К ней либо тянулись, либо боялись. К ней всегда относились. Равнодушие Энид было новой, неизведанной территорией, и Уэнсдей исследовала её с одержимостью археолога, нашедшего забытый город. Сегодня была обычная тренировка. Октябрьское солнце клонилось к закату, окрашивая поле в кроваво-красные тона. Тренировка затянулась — Нортон отрабатывал с ними стандартные положения. Энид была в штрафной, Уэнсдей на угловом. — Ближе к ближнему, — коротко бросила Уэнсдей, подходя к флажку. Энид, не оборачиваясь, чуть сместилась. Уэнсдей закрутила мяч так, что тот, казалось, шел по параболе, продиктованной самой смертью. Энид выпрыгнула выше всех, её мощный корпус навис над защитниками, и удар головой припечатал мяч в девятку. Нортон зааплодировал. — Идеально! Аддамс, Синклер — вы просто созданы друг для друга! Энид отвернулась и сплюнула на газон. Уэнсдей заметила это. Её пальцы сжались на поясе. Когда тренировка закончилась, команда потянулась в раздевалку. Уэнсдей намеренно задержалась на поле, делая вид, что поправляет разметку. Она ждала. И дождалась. Энид не пошла со всеми. Вместо этого она поднялась на трибуны, на самый верхний ряд, где даже днем царил полумрак. Она села на холодный бетон, вытянув свои длинные ноги, и достала сигарету. Уэнсдей наблюдала за ней снизу. Оранжевый огонек зажигалки на секунду осветил её лицо, высветив шрамы на щеке, глубокие тени под глазами. Энид затянулась, запрокинув голову, и выпустила струю дыма в багровое небо. В этом движении было что-то бесконечно уставшее. Что-то, что заставило Уэнсдей, саму не понимая зачем, направиться к трибунам. Её шаги по металлическим ступеням гулко разносились в пустоте. Энид не обернулась. Даже когда Уэнсдей остановилась рядом, даже когда её тень упала на лицо Энид. — Это место напоминает мне склеп, — сказала Уэнсдей, усаживаясь на соседнее место. Не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать запах табака. — Тишина, холод, запах разложения. Идеальное место для размышлений о бренности бытия. — И для курения, — добавила Энид, не глядя на неё. — Курение — медленное самоубийство, Синклер. Слишком медленное для моего вкуса. Я предпочитаю более эффективные методы. — Рада за тебя. Снова тишина. Энид курила, глядя на пустое поле. Уэнсдей смотрела на Энид. Изучала линию её челюсти, то, как напрягаются мышцы на шее, когда она затягивается. Свет уходящего солнца делал её волосы почти белыми, а шрамы — глубокими, словно трещины на мраморной статуе. — Знаешь, — нарушила молчание Уэнсдей, — я провела небольшое исследование. Курение снижает выносливость, ухудшает работу легких, сужает сосуды. Для профессионального спортсмена это саботаж. — Ты пришла сюда, чтобы прочитать мне лекцию о вреде курения? — Энид, наконец, повернула голову. В её глазах не было раздражения. Только усталость. — Я пришла сказать, что со следующей тренировки ты будешь отрабатывать штрафные. Пять километров за каждую сигарету. Это правило было всегда. — Это твое правило, — поправила Энид. — Это правило капитана. Энид усмехнулась. Коротко, беззвучно. Она сделала последнюю затяжку, раздавила окурок о подошву и спрятала его в карман — жест, который Уэнсдей не ожидала. Прежняя Энид бросила бы бычок на землю, не задумываясь. — Слушай сюда, Уэнсдей, — голос Энид был ровным, без эмоций. Но сама интонация изменилась. В ней появилась та самая тяжесть, которую Уэнсдей чувствовала в раздевалке два месяца назад. Энид повернулась к ней всем корпусом, положив руку на спинку скамейки за головой Уэнсдей. Это движение не было агрессивным, но оно было… собственническим. Как будто она заключала их в отдельный, недоступный для остальных мир. — На поле ты мой капитан. И я буду тебя слушать. Буду выполнять твои установки. Буду открываться под твои пасы и забивать гребаные голы. Она сделала паузу, и Уэнсдей почувствовала, как воздух между ними становится плотнее. — Но здесь… — Энид обвела взглядом пустые трибуны, затем посмотрела прямо в глаза Уэнсдей. В её взгляде не было холода. В нём была стена. Высокая, глухая, непреодолимая. — Здесь мы даже не друзья. Слова повисли в воздухе. Уэнсдей услышала в них то, что, возможно, не было сказано намеренно. «Мы даже не друзья» — это было утверждение. Но под ним скрывалось другое: «Не пытайся стать ближе». — Я и не предлагала дружбу, — ответила Уэнсдей. Её голос был тих, но в нём слышалось напряжение. — Дружба — это сентиментальная слабость, которой я никогда не страдала. — Тогда чего ты хочешь? — вопрос вырвался резче, чем, вероятно, планировала Энид. Она отвела взгляд, снова уставившись на поле. — Ты преследуешь меня две недели. На уроках пялишься. После тренировок стоишь у выхода, как будто ждешь чего-то. Чего, Уэнсдей? — Я ничего не жду. Я наблюдаю. — За чем? — За тобой. Энид резко повернулась. Теперь в её глазах появился огонь. Наконец-то. Живая реакция, а не маска безразличия. — Зачем? Уэнсдей не отвела взгляда. Она смотрела на Энид снизу вверх, но чувствовала себя не слабее. Она никогда не чувствовала себя слабее. — Потому что ты изменилась, — сказала она те же слова, что и в первый день. Но сейчас они звучали иначе. В них не было констатации. В них было признание. — Потому что ты ушла никем, а вернулась… другой. Потому что ты носишь шрамы, которые не могла получить на футбольном поле. Потому что ты перестала смеяться. Каждое слово падало, как капля кислоты. Энид сидела неподвижно, но Уэнсдей видела, как напряглась её челюсть, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край скамейки. — Ты больная, — прошептала Энид. В её голосе не было злобы. Было что-то, похожее на восхищение, смешанное с ужасом. — Ты реально больная, Аддамс. Ты следишь за мной? — Я наблюдательная, — поправила Уэнсдей. — Это разные вещи. — Иди к черту. — Уже была. Скучно. Энид закрыла глаза. Она сделала глубокий вдох, потом еще один. Уэнсдей видела, как она буквально заставляет себя успокоиться, как гасит внутренний пожар. Когда Энид снова открыла глаза, огонь исчез. Осталась только стена. — Мы не друзья, — повторила она, медленно, по слогам, как будто объясняла ребенку прописную истину. — Я не обязана перед тобой отчитываться. Мои шрамы — не твое дело. Мой сон — не твое дело. Моя жизнь — не твое дело. Она встала. Даже сидя, Уэнсдей чувствовала, насколько Энид выше. Сейчас, когда та нависала над ней, разница казалась пугающей. — Ты не хочешь узнать, что со мной случилось, — голос Энид стал тише, почти ласковым, и от этого Уэнсдей стало не по себе. — Ты хочешь присвоить это себе. Сделать частью своей коллекции травм и трагедий. Я для тебя — экспонат, да? Загадка, которую надо разгадать. Уэнсдей поднялась. Теперь они стояли лицом к лицу. Энид всё равно была выше, но Уэнсдей выпрямилась во весь рост, и в её позе было столько вызова, что Энид инстинктивно отступила на полшага. — Если бы ты была просто загадкой, я бы давно нашла ответ, — сказала Уэнсдей. — Я взломала школьную базу данных. Я подделала запрос в полицию. Я даже написала в ту академию, где ты якобы училась. Знаешь что? Никто не смог подтвердить, что ты там была. Энид побледнела. Не сильно, но Уэнсдей заметила, как кровь отхлынула от её лица. — Ты… — Никто не знает, где ты была два года, Синклер. Даже твоя мать соврала, когда я позвонила ей под видом социологической службы, не смогла назвать ни одного города. Ты просто исчезла. А потом появилась. С этими. Уэнсдей подняла руку и кончиком пальца коснулась шрама на щеке Энид. На этот раз это было реальное прикосновение. Не в миллиметре, как в раздевалке. Вживую. Кожа Энид оказалась горячей. И под пальцем Уэнсдей она дрожала. Энид схватила её за запястье. Сильно. До боли. — Не трогай, — прошипела она. — Или что? — спросила Уэнсдей, не пытаясь вырваться. Её пульс бился под пальцами Энид, быстрый, как у перепуганной птицы, но лицо оставалось невозмутимым. Они смотрели друг на друга. Рука Энид сжимала запястье Уэнсдей, их лица разделяли сантиметры. Уэнсдей чувствовала запах табака, смешанный с чем-то горьким и острым — запахом адреналина, который выделяется, когда зверь загнан в угол. — Я сломаю тебе руку, — прошептала Энид. Но её пальцы дрожали. — Нет, не сломаешь, — так же тихо ответила Уэнсдей. — Потому что тогда тебе придется объяснять, почему. А ты не хочешь объяснять. Ничего. Никому. Она медленно, очень медленно выдернула запястье. Энид позволила. Её рука упала, безвольно повиснув вдоль тела. — Нам пора на урок, — сказала Уэнсдей, поправляя манжету. — У тебя английский в сто третьей. У меня — испанский в двести двенадцатой. Энид молчала. Её глаза были пусты, но под пустотой клокотало что-то темное и опасное. — Я… — начала она, но осеклась. — Что? Энид покачала головой. Она провела рукой по лицу, коснулась шрамов, и в этом жесте было что-то настолько усталое, настолько сломленное, что Уэнсдей на секунду увидела под маской взрослого хищника того испуганного ребенка, который когда-то умолял её посмотреть фильм про оборотней. — Ничего, — сказала Энид. — Просто… оставь меня в покое, Аддамс. Она развернулась и начала спускаться по ступеням. Её шаги были тяжелыми, но быстрыми. Уэнсдей смотрела ей вслед. — Синклер, — окликнула она, когда Энид была уже на полпути. Энид остановилась, но не обернулась. — Что? — Ты сказала, что мы не друзья. — И не будем. — Это я уже поняла. Но ты не сказала, что мы враги. Энид медленно повернула голову. Её профиль на фоне багрового заката казался высеченным из камня. — А кто сказал, что мы не враги? — спросила она. — Ты. — Уэнсдей спустилась на несколько ступеней, сокращая расстояние. — Враги смотрят друг на друга. Ты же отводишь взгляд каждый раз, когда я оказываюсь рядом. Это не ненависть, Синклер. Это страх. Энид резко обернулась. Вся её маска безразличия рухнула. На секунду — всего на секунду — Уэнсдей увидела в её глазах настоящую панику. — Бойся меня, — сказала Энид, и её голос сорвался на хрип. — Ты должна меня бояться. — Я никого не боюсь, — ответила Уэнсдей, и это была чистая правда. Они смотрели друг на друга. Воздух между ними искрил. Энид сжала кулаки, и Уэнсдей заметила, как под её кожей что-то двинулось. Не мышца — что-то другое. Что-то, что не должно двигаться под кожей человека. А потом Энид моргнула, и всё прошло. — Пошла ты, Аддамс, — выдохнула она, развернулась и почти побежала вниз по лестнице. Уэнсдей осталась стоять на трибуне. Она смотрела, как фигура Энид исчезает в дверях школы, и медленно, очень медленно поднесла к лицу свою руку — ту самую, которой касалась шрамов. На кончиках пальцев не было ничего. Ни крови, ни следов. Но Уэнсдей чувствовала жар. Жар, который остался на её коже, и который не проходил уже несколько минут. — Что же с тобой случилось, Синклер? — прошептала она в пустоту. Ответа не было. Только ветер шелестел сеткой ворот, да остывающее солнце медленно умирало за горизонтом, окрашивая мир в цвет старой крови. --- Позже, сидя на испанском, Уэнсдей не слышала ни слова из того, что говорил преподаватель. Она смотрела в окно, но видела не листья, падающие с деревьев, а лицо Энид в тот момент, когда её кожа пошла рябью. Это был не страх. Это было предчувствие. Худшее, что могло случиться с Уэнсдей Аддамс, — это встретить что-то более темное и загадочное, чем она сама. Или кого-то. Она достала из кармана маленький блокнот — свой охотничий дневник, как она называла его про себя — и записала новую строчку. «Синклер, Энид. День шестьдесят третий. Шрамы реагируют на прикосновение. Под кожей наблюдается аномальное движение. Предположение: нечеловеческая природа. Или самоубеждение. Требуется дополнительное наблюдение». Она захлопнула блокнот и убрала его обратно. За соседней партой, через проход, её никто не сидел. Но на английском, который был этажом выше, Энид, вероятно, сейчас смотрела в окно и думала о том же. Уэнсдей была в этом почти уверена. Охота только начиналась.