Хищник и его добыча

День в школе тянулся медленно, как патока в феврале.

Энид не могла сосредоточиться. Она сидела на истории, уставившись в окно, но видела не серое небо, а вечер. Сегодняшний вечер. Дом Уэнсдей. Они вдвоём. Никого. Её палец сам тянулся к телефону. Энид: Я скучаю Ответ пришёл через минуту. Уэнсдей: Ты видела меня два часа назад. Энид: И что? Уэнсдей: Ты невыносима. Энид: Ты это говоришь как комплимент. Уэнсдей: Возможно. Энид улыбнулась в экран, и миссис Хейл, которая как раз проходила мимо, бросила на неё подозрительный взгляд. — Мисс Синклер, возможно, вы поделитесь с классом тем, что вас так развеселило? — Ничего, — Энид убрала телефон. — Просто… хорошие новости. — Надеюсь, они касаются вашего эссе по «Войне и миру», которое вы до сих пор не сдали. Энид вздохнула. Эссе было наименьшим из её забот.

---

Тренировка была адской. Тренер Нортон, всё ещё на взводе после прошлого матча (хотя они выиграли, но, по его словам, «игра была грязной»), гонял их так, что даже Уэнсдей, с её железной выносливостью, к концу тяжело дышала. — Быстрее! — орал Нортон, когда они наматывали круги. — Соперник в полуфинале не будет вас ждать! Ещё десять прыжков! Синклер, выше! Аддамс, я вижу, вы можете быстрее! Уэнсдей стиснула зубы. Если бы она могла, она бы заставила Нортона пробежать эти круги. Но вместо этого она просто делала — быстрее, выше, сильнее. Энид, пробегая мимо, шепнула: — Он сегодня злой. — Он всегда злой, — ответила Уэнсдей, не сбавляя темпа. — Сегодня злее обычного. — Тогда беги быстрее. Энид усмехнулась и прибавила скорость, оставив Уэнсдей позади. Уэнсдей смотрела на её спину, на то, как двигаются мышцы под мокрой от пота формой, и чувствовала, как внутри разгорается тот самый огонь. Вечером, — напомнила она себе. — Вечером.

---

Раздевалка после тренировки пахла потом, дезодорантом и победой — даже после таких изнурительных занятий команда была в хорошем настроении. — Нортон сегодня перестарался, — простонала Кент, падая на скамейку. — Я чувствую себя как выжатый лимон. — Ты всегда чувствуешь себя как выжатый лимон, — парировала Йоко. — А вот и нет! Иногда я чувствую себя как два выжатых лимона. Девушки засмеялись. Уэнсдей, которая переодевалась у своего шкафчика, не участвовала в разговоре, но краем уха слушала. Она не заметила, как Энид подошла сзади. Сильные руки обвили её талию, и тёплое тело прижалось к спине. Энид положила подбородок ей на плечо. — Привет, — прошептала она. — Ты вся потная, — ответила Уэнсдей, но не отстранилась. — Ты тоже. — Я в отличие от тебя не лезу к потным людям. — Ты моя потная, — Энид чмокнула её в шею. — Любимая потная. Уэнсдей почувствовала, как её щеки теплеют. — Сегодня вечером всё в силе? — спросила Энид тихо, чтобы никто не слышал. Уэнсдей повернула голову, и их лица оказались в нескольких сантиметрах. — Да, — сказала она, и на её губах появилась лёгкая улыбка. — Всё в силе. В этот момент сработала вспышка. Они обернулись. Йоко стояла с телефоном в руках, с выражением кота, который только что сожрал канарейку. Дивина, стоящая рядом, отвесила ей подзатыльник. — Ты совсем дура? — прошипела Дивина. — Как можно было забыть выключить вспышку? — Я не забыла, я хотела, чтобы получилось чётко! — оправдывалась Йоко. — Теперь они знают! — Они и так знают, что я их фоткаю! Вся команда засмеялась. Даже Бьянка, которая обычно держалась в стороне от этих разборок, улыбнулась. Уэнсдей посмотрела на Энид. Та покраснела — впервые за долгое время. — Твои друзья, — сказала Уэнсдей. — Наши друзья, — поправила Энид. — Я не дружу с людьми, которые делают мои фотографии без разрешения. — Тогда познакомься с Йоко. Она делает это постоянно. Йоко, услышав своё имя, помахала им рукой. — Я вас люблю! — крикнула она. — Взаимно, — ответила Энид. Уэнсдей только закатила глаза. Но она не сказала, что это неправда.

---

Оставшиеся уроки были скучными до зубовного скрежета. Математика, где они решали уравнения, которые Уэнсдей могла решить во сне. Физика, где учитель объяснял законы Ньютона так медленно, что даже Энид, которая физику не любила, начала клевать носом. Единственным спасением были сообщения. Энид: Я умру от скуки Уэнсдей: Пожалуйста, не умирай. Мне будет сложно объяснить полиции, почему твой телефон залит моими сообщениями. Энид: Ты меня похоронишь? Уэнсдей: С удовольствием. На старом кладбище, где водятся привидения. Энид: Это звучит как романтическое свидание. Уэнсдей: Для тебя — возможно. Энид: Ты меня дразнишь. Уэнсдей: Всегда.

---

После уроков Энид поймала Йоко у выхода. — Подбросишь? — До дома? — Йоко уже доставала ключи от машины. — Ага. Мне нужно… собраться. Йоко посмотрела на неё с понимающей улыбкой. — Сегодня большой вечер? — Возможно, — Энид покраснела. — Тогда поехали. Не буду задавать лишних вопросов. — Спасибо. В машине они ехали в тишине. Йоко включила музыку — что-то лёгкое, попсовое — и Энид смотрела в окно, думая о том, что взять с собой. — Энид, — сказала Йоко, когда они подъехали к дому. — М? — Ты счастлива? Энид посмотрела на неё. Йоко смотрела на дорогу, но её профиль был серьёзным. — Да, — сказала Энид. — Впервые за долгое время — да. — Тогда это всё, что важно, — Йоко улыбнулась. — Удачи сегодня. — Спасибо. Энид выскочила из машины и побежала в дом. Она влетела в свою комнату, как ураган, и начала вытряхивать рюкзак на кровать. Учебники, тетради, папки — всё полетело в сторону. Она оставила только самое необходимое. Пижама. Штаны с Человеком-пауком — красные, дурацкие, но такие удобные. Футболка — просто красная, без рисунка. Зарядка. Зубная щётка. Дезик — на всякий случай, хотя от Уэнсдей она пахла так, что не хотелось ничего другого. Она посмотрела на себя в зеркало. Растрёпанная, раскрасневшаяся, с горящими глазами. — Ты в порядке, — сказала она себе. — Всё будет хорошо. Она вызвала такси.

---

Особняк Аддамс встретил её тишиной и запахом старого дерева, роз и чего-то ещё — чего-то, что пахло Уэнсдей. Энид постучала. Три раза — коротко, нервно. Дверь открылась почти сразу. Уэнсдей стояла на пороге, и Энид забыла, как дышать. На Уэнсдей были короткие чёрные шорты — такие короткие, что Энид видела, где начинаются её бёдра. И чёрная футболка, свободная, с широким вырезом, открывающая ключицы. Волосы были распущены — Энид никогда не видела её с распущенными волосами. Это было… слишком. Она сексуальна в любом виде, — подумала Энид. — Но сейчас она просто… убийственно сексуальна. — Ты пришла, — сказала Уэнсдей. — Я обещала. Уэнсдей сделала шаг вперёд, взяла лицо Энид в ладони и чмокнула её в губы. Быстро, легко, как будто это было самым естественным делом в мире. — Проходи, — сказала она, отступая. Энид вошла в дом, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. — И что мы будем делать? — спросила она с энтузиазмом, оглядываясь. Особняк внутри был ещё мрачнее, чем снаружи — тёмные обои, старинная мебель, картины с мрачными сюжетами. Идеально. — Будем… ну, ты знаешь? Уэнсдей посмотрела на неё с лёгкой улыбкой. — Смотреть фильм, — сказала она. — Просто смотреть фильм. — Просто смотреть? — Энид разочарованно выдохнула. — Начнём с этого. Энид вздохнула, но улыбнулась. — Хорошо. Фильм так фильм.

---

Экскурсия по дому заняла около получаса. Уэнсдей водила её по комнатам, рассказывала историю каждой картины, каждого предмета. Энид слушала, открыв рот, чувствуя себя в музее. — Это комната моей матери, — Уэнсдей открыла дверь в спальню Мортиши. — Не заходи. Там ловушки. — Ловушки? — На случай, если кто-то войдёт без разрешения. — Твоя мама — гений. — Знаю. Потом была библиотека — огромная, с книгами от пола до потолка, с запахом кожи и бумаги. Комната Гомеза — с коллекцией ножей и странных артефактов. Комната Пагсли — вся в плакатах с монстрами и моделями электрических стульев. И наконец — комната Уэнсдей. Энид переступила порог и замерла. Чёрные стены. Тяжёлые портьеры. Виолончель в углу. Печатная машинка на столе. И запах — тот самый, которым пахла Уэнсдей. — Здесь ты живёшь, — сказала Энид, оглядываясь. — Здесь я существую, — поправила Уэнсдей. Энид подошла к письменному столу и замерла. Над столом, в простой чёрной рамке, висел рисунок. Тот самый, который она нарисовала на уроке литературы. Уэнсдей, её глаза, её коса, её тень улыбки. — Ты повесила его, — прошептала Энид. — Это хороший рисунок, — ответила Уэнсдей, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Ты сказала, что это констатация факта. — Я и сейчас так считаю. Энид повернулась к ней. В глазах Уэнсдей был тот самый свет, который она видела только иногда — мягкий, тёплый, почти уязвимый. Она хотела что-то сказать, но заметила кое-что ещё. На стене, рядом с рисунком, была фотография. Та самая фотография. С поездки. Они спали в автобусе, Уэнсдей положила голову на плечо Энид, а Энид обнимала её за талию. Йоко сделала снимок и, несмотря на угрозы Энид, сохранила его. — О-о-о, — протянула Энид, подходя ближе. — Уэнс, это так ми-и-ило! — Это не мило, — быстро сказала Уэнсдей. — Это просто… память. — Ты хранишь нашу фотографию. Рядом с моим рисунком. Над своим рабочим столом. — У тебя хорошая память. — Уэнсдей Аддамс, — Энид повернулась к ней, и её глаза сияли. — Ты влюблена в меня. Уэнсдей покраснела — впервые за долгое время. — Я не обсуждаю свои чувства. — Ты их показываешь. Это даже лучше. Энид подошла и обняла её. Уэнсдей не сопротивлялась — наоборот, её руки обвили талию Энид, и она прижалась лицом к её груди. — Ты пахнешь, — сказала Уэнсдей. — Чем? — Домом. Энид поцеловала её в макушку. — Пойдём смотреть фильм.

---

Они устроились на кровати Уэнсдей — тёмное покрывало, много подушек, мягкий свет от лампы. Уэнсдей открыла ноутбук и выбрала что-то — Энид даже не посмотрела, что именно. Через десять минут от начала фильма Уэнсдей уже стягивала с неё футболку. — Я думала, мы смотрим фильм, — прошептала Энид, пока Уэнсдей расстёгивала пуговицы. — Мы смотрим, — ответила Уэнсдей, не отрываясь от её губ. — Просто… с небольшой задержкой внимания. Футболка полетела на пол. Уэнсдей расстегнула лифчик Энид, и ткань скользнула вниз по плечам. Уэнсдей остановилась. Она смотрела на Энид — на её грудь, на ключицы, на плечи. Но не с вожделением — с чем-то другим. С благоговением. — Что? — спросила Энид, чувствуя себя неуютно под этим взглядом. — Что-то не так? Уэнсдей провела пальцами по шрамам. Большим, которые пересекали грудь, тянулись к животу, к спине. Белые, неровные линии на бледной коже. — Они… красивые, — сказала Уэнсдей. Энид замерла. — Ты что, издеваешься? — Нет, — Уэнсдей подняла глаза. В них не было жалости. Только правда. — Они часть тебя. А ты красивая. Значит, и они красивые. Энид не знала, что ответить. Никто никогда не называл её шрамы красивыми. Никто не смотрел на них так — без ужаса, без отвращения, без любопытства. — Уэнс… — начала она. — Можно я задам вопрос? — перебила Уэнсдей. — Только не злись. Энид опешила. Вопрос? Сейчас? В такой момент? — Конечно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Уэнсдей сделала глубокий вдох. Энид видела, как она собирается с силами — редкое зрелище. — Давно ты обратилась? — спросила Уэнсдей. Энид побелела. Воздух в комнате стал ледяным. Энид чувствовала, как мурашки бегут по спине, как сердце пропускает удар, как мир вокруг начинает распадаться на куски. — Что? — переспросила она. — Что ты сказала? — Давно ты обратилась? — повторила Уэнсдей. — В оборотня. Энид отшатнулась. Она вскочила с кровати, прижимая руки к груди, как будто это могло защитить её. — Я не знаю, о чём ты говоришь, — сказала она, и её голос дрожал. — Это… это безумие. Оборотней не существует. Люди их истребили сотни лет назад. — Я не люди, — спокойно ответила Уэнсдей, не двигаясь с места. — Я Аддамс. Мы знаем о сверхъестественном больше, чем кто-либо. — Ты ошибаешься. — Энид. — Нет! — голос Энид сорвался. — Ты не можешь просто взять и… я не… мы не будем это обсуждать! Она начала пятиться к двери, её дыхание сбилось. Паническая атака накрывала её с головой, как волна — тёмная, удушающая. — Энид, — Уэнсдей встала и сделала шаг к ней. — Успокойся. — Не подходи! — Энид, посмотри на меня. — Я сказала, не подходи! Энид споткнулась о край ковра и упала бы, если бы Уэнсдей не подхватила её. Сильные руки обхватили её за плечи, прижимая к себе. — Отпусти! — Энид пыталась вырваться, но тело не слушалось. Всё плыло, темнело, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Энид, — голос Уэнсдей был твёрдым, но мягким. — Энид, посмотри на меня. Уэнсдей взяла её лицо в ладони. Холодные пальцы коснулись горячих щёк, и Энид почувствовала этот контраст — как успокаивающий холод. — Смотри на меня, — повторила Уэнсдей. — Дыши. Вдох. Задержка. Выдох. Со мной. Энид смотрела в её глаза — чёрные, бездонные, спокойные. И дышала. Вдох. Задержка. Выдох. Ритм, который задавала Уэнсдей, постепенно возвращал её к реальности. — Молодец, — сказала Уэнсдей, когда дыхание Энид выровнялось. — Ещё раз. Они дышали вместе, пока паника не отступила, оставив после себя только пустоту и дрожь в коленях. — Я знаю, — сказала Уэнсдей, когда Энид перестала трястись. — Я знаю уже несколько недель. — Как? — голос Энид был хриплым, чужим. — Твои глаза. Они иногда золотые. Не всегда, но когда ты злишься или… хочешь меня. Они становятся золотыми. У людей так не бывает. Энид закрыла глаза. — И ещё, — продолжила Уэнсдей. — Твоя скорость. Твоя сила. Ты поднимаешь меня, как пушинку. Ты бегаешь круги, даже не запыхавшись. Ты чувствуешь запахи, которых не чувствую я. И… — она помолчала. — В ту ночь, на вечеринке, когда ты разозлилась, у тебя под кожей что-то двигалось. Я видела. Энид открыла глаза. В них стояли слёзы. — И ты не убежала? — спросила она. — Зачем мне убегать? — Потому что я монстр. — Ты не монстр, — Уэнсдей провела большим пальцем по её скуле, стирая слезу. — Ты — оборотень. Это разные вещи. — Люди убивали нас. Веками. За то, кем мы были. — Я не люди, — повторила Уэнсдей. — Я — та, кто любит тебя. Энид всхлипнула. — Ты не боишься? — Я никогда ничего не боюсь. — Я могу причинить тебе боль. Не специально. Если потеряю контроль… — Ты не потеряешь, — Уэнсдей прижалась лбом к её лбу. — Я тебе не позволю. Они стояли так долго — в темноте комнаты, прижавшись друг к другу, как два осколка, которые наконец сложились в целое. — Пойдём спать, — сказала Уэнсдей. — Я не хочу спать. — Ты устала. Я вижу. — Я боюсь, что когда проснусь, этого разговора не было. — Он был, — Уэнсдей повела её к кровати. — И завтра он тоже будет. И послезавтра. Мы поговорим ещё. Когда ты будешь готова. Энид легла, чувствуя, как тело наливается тяжестью. Уэнсдей легла рядом и накрыла их одеялом. — Ты правда не боишься? — прошептала Энид, уже на грани сна. — Правда, — ответила Уэнсдей и поцеловала её в лоб. Энид уснула первой. Уэнсдей смотрела на неё — на спокойное лицо, на шрамы, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Даже если ты оборотень. Особенно если ты оборотень. Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

---

Утро началось с запаха жареного теста. Энид открыла глаза и поняла, что Уэнсдей рядом нет. Она села на кровати, оглядывая пустую комнату. — Уэнс? — позвала она. Никто не ответил. Энид натянула футболку, которая лежала на стуле — свою, вчерашнюю — и спустилась вниз. На кухне Уэнсдей стояла у плиты. Она была в том же, что и вчера — короткие шорты и футболка, волосы небрежно собраны в пучок. В руке она держала лопатку, а на плите шипели блины. — Привет, — сказала Энид, прислоняясь к дверному косяку. Уэнсдей чуть вздрогнула — Энид двигалась бесшумно, и даже спустя столько времени Уэнсдей не могла привыкнуть к её скрытности. — Привет, — ответила Уэнсдей, не оборачиваясь. — Я не слышала, как ты пришла. — Я не пришла. Я проснулась. — Я имела в виду, как ты спустилась. — А, — Энид улыбнулась. — Оборотни умеют ходить бесшумно. Это в описании. Повисла пауза. Энид поняла, что только что впервые сама произнесла это слово в контексте себя. Уэнсдей выключила плиту и повернулась. — Всё в порядке? — спросила Энид, глядя на её лицо. Уэнсдей подошла и чмокнула её в щеку. — Всё отлично, — сказала она. — Я приготовила блинчики. Думала, тебе поможет расслабиться после вчерашнего. Энид посмотрела на тарелку с горкой блинов, на масло, на сироп. Её глаза защипало. — Ты готовишь? — спросила она, чтобы скрыть слёзы. — Иногда. Когда есть для кого. Они сели за стол. Ели молча, но это была спокойная тишина — не та, что давит, а та, что позволяет просто быть рядом. — Спасибо, — сказала Энид, доедая последний блин. — За что? — За то, что не убежала. За то, что приняла. За блины. Уэнсдей посмотрела на неё. — Ты идиотка, — сказала она, но в её голосе была нежность. — Знаю, — Энид улыбнулась. Они поднялись наверх, чтобы переодеться в школу. Энид сняла футболку, повернувшись спиной к Уэнсдей, и замерла, когда почувствовала холодные пальцы на своей спине. — Уэнс… — начала она. Но Уэнсдей не дала ей договорить. Её губы прижались к спине Энид — к лопаткам, к позвоночнику, к тем местам, где шрамов было особенно много. Энид вздрогнула. — Что ты делаешь? — прошептала она. — Целую тебя, — ответила Уэнсдей между поцелуями. — Это преступление? Энид повернулась. В её глазах всё ещё было напряжение после вчерашнего — тень страха, ожидание, что Уэнсдей передумает, оттолкнёт, уйдёт. Уэнсдей это увидела. И решила, что хватит. Она толкнула Энид на кровать. Энид упала на спину, глядя на Уэнсдей снизу вверх с расширенными глазами. Уэнсдей нависла над ней — её распущенные волосы падали на лицо, создавая тени, делая её похожей на видение из кошмара. Или из сна. — Сейчас, — сказала Уэнсдей, — я хочу, чтобы ты думала только об одном. — О чём? — прошептала Энид. — О нас. Уэнсдей поцеловала её. Страстно, глубоко, так, что Энид забыла, как дышать. Её язык скользнул в рот Энид, и та застонала, вцепляясь в плечи Уэнсдей. Уэнсдей отстранилась и начала целовать её лицо — лоб, щёки, веки, нос, подбородок. Каждый миллиметр, каждую родинку, каждый шрам. — Ты прекрасна, — прошептала она между поцелуями. — Ты всегда была прекрасна. Даже когда ты меня бесила. Особенно когда ты меня бесила. — Уэнс… — выдохнула Энид. — Не перебивай. Уэнсдей спустилась к шее. Она целовала её — медленно, мучительно, оставляя за собой дорожку из огня. Ключицы. Плечи. Впадинка между ними, где бился пульс. Она остановилась у лифчика. Хищная улыбка изогнула её губы. — Ты знаешь, — сказала она, расстёгивая лифчик одним движением, — я никогда не думала, что буду делать это утром перед школой. — Я тоже, — простонала Энид, когда Уэнсдей наклонилась и взяла в рот её сосок. Энид выгнулась дугой. Её пальцы вцепились в волосы Уэнсдей, прижимая её ближе. Уэнсдей сосала, покусывала, облизывала, а её рука сжимала вторую грудь, играя с соском, заставляя Энид стонать так громко, что, казалось, это слышат все соседи. — Уэнс, — простонала Энид. — Это… слишком… я… — Ты громкая, — заметила Уэнсдей, отрываясь на секунду. — Очень громкая. — Не могу… сдержаться… — Тогда не сдерживайся. Уэнсдей снова припала к её груди, и Энид закричала — от наслаждения, от освобождения, от того, что этот момент был настолько правильным, насколько вообще может быть что-то правильным. Но Уэнсдей не остановилась на груди. Она целовала живот — каждый дюйм, каждую линию, каждый шрам. Она спускалась всё ниже, к резинке тех самых штанов. Она посмотрела на них — красные, с Человеком-пауком — и улыбнулась. — Серьёзно? — спросила она. — Это моя любимая пижама! — запротестовала Энид. — Теперь это моя любимая пижама. Уэнсдей рывком сняла штаны вместе с трусами. Энид осталась совершенно обнажённой перед ней, и её дыхание сбилось — не от холода, а от взгляда Уэнсдей. Горячего, голодного, собственнического. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебя, — прошептала Уэнсдей. — Как долго я хотела. — Я догадываюсь, — выдохнула Энид. — Потому что я хотела тебя так же. Уэнсдей поцеловала её бедро. Внутреннюю сторону, где кожа была особенно чувствительной. Энид вздрогнула. — Уэнс… — простонала она. Уэнсдей целовала её бёдра — медленно, мучительно, приближаясь к центру, но каждый раз отступая. Она дразнила, заставляя Энид извиваться, умолять, терять остатки самообладания. — Пожалуйста, — прошептала Энид, её голос сорвался. — Уэнс, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — спросила Уэнсдей, целуя её чуть выше колена. — Ты знаешь что. — Скажи. — Уэнс, я умоляю… — Скажи, что ты хочешь. — Я хочу, чтобы ты… — Энид застонала от frustration. — Я хочу, чтобы ты трахнула меня языком. Пожалуйста. Уэнсдей улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Энид подкашивались колени. — Хорошая девочка, — прошептала она. И припала к ней ртом. Энид закричала. Язык Уэнсдей двигался внутри неё — быстро, ритмично, идеально. Она знала, что делает, знала, как найти нужный угол, нужную глубину, нужную скорость. Она вылизывала её так, будто от этого зависела её жизнь. Энид кончила с криком, выгибаясь на кровати, вцепившись в простыни так, что побелели костяшки. Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как тело дрожит в остаточных спазмах. Уэнсдей улеглась рядом, положив голову на плечо Энид. — Ну как тебе? — спросила она. Энид повернула голову и посмотрела на неё. Уэнсдей была растрёпана, её губы блестели, глаза сияли. — Это было… незабываемо, — сказала Энид. Она начала покрывать лицо Уэнсдей поцелуями — лоб, щёки, нос, подбородок, каждый миллиметр. Уэнсдей сначала терпела, потом начала смеяться. — Хватит! — сказала она, пытаясь отодвинуться. — Никогда не хватит! — Энид продолжала целовать её, и Уэнсдей смеялась — искренне, громко, так, как она не смеялась никогда. — Ну всё, — сказала Уэнсдей, когда Энид на секунду остановилась перевести дыхание. — Оторвалась? Нам пора в школу. Она встала с кровати и потянулась. Энид смотрела на неё — на её фигуру, на её улыбку, на то, как утренний свет падает на её лицо. — Ты красивая, — сказала Энид. — Только что ты кончила от моего языка, — ответила Уэнсдей. — У тебя гормональный всплеск. — Я серьёзно. Уэнсдей посмотрела на неё. В её глазах было что-то мягкое, тёплое. — Я знаю, — сказала она. Она повернулась к окну, чтобы закрыть шторы, и замерла. Энид увидела, как изменилось её лицо — радость исчезла, уступив место чему-то, что Энид не могла прочитать. — О, чёрт, — сказала Уэнсдей. — Что? — Энид села на кровати. — Что случилось? Уэнсдей указала на окно. Энид подошла и выглянула. На подъездной дорожке стояла семейная машина Аддамс. Чёрный старый катафалк, который Гомез водил по особым случаям. — Твои родители вернулись? — спросила Энид. — Похоже на то, — голос Уэнсдей был напряжённым. — Но они должны были вернуться только вечером. Они переглянулись. — Энид, — сказала Уэнсдей медленно. — Мы не слышали, как они зашли. Энид поняла. — Ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, что мои родители, вероятно, слышали, чем мы тут занимались. Энид побледнела. — О боже, — прошептала она. — Твоя мама слышала, как я кричала. — Не только мама, — Уэнсдей посмотрела на дверь. — Пагсли тоже. Энид закрыла лицо руками. — Я больше никогда не смогу смотреть им в глаза. — Привыкнешь, — Уэнсдей взяла её за руку. — В конце концов, моя семья привыкла к странным вещам. — Но не к тому, что их дочь трахает оборотня! — Оборотня, которого я люблю, — поправила Уэнсдей. Энид опустила руки. В глазах Уэнсдей не было страха — только спокойствие. — Ты правда не боишься? — спросила Энид. — Правда, — ответила Уэнсдей. — Пойдём. Чем быстрее мы спустимся, тем быстрее это закончится. Они оделись молча, держась за руки. В коридоре второго этажа их встретил Пагсли. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в потолок с выражением человека, который только что видел нечто, что не сможет забыть. — Привет, Пагсли, — сказала Уэнсдей. — Я слышал всё, — сказал Пагсли, не глядя на них. — Каждое слово. Каждый звук. Мои уши горят. — Ты мог заткнуть уши, — заметила Уэнсдей. — Я пытался. Но у меня не хватило силы воли. Энид захотелось провалиться сквозь землю. — Пагсли, — сказала она. — Прости, пожалуйста. Пагсли наконец посмотрел на неё. В его глазах не было осуждения — только любопытство. — Ты правда оборотень? — спросил он. Энид замерла. Она посмотрела на Уэнсдей, та кивнула. — Да, — сказала Энид. — Круто, — сказал Пагсли и улыбнулся. — А можно я посмотрю, как ты превращаешься? — Пагсли, — Уэнсдей вздохнула. — Не сейчас. — А когда? — Не знаю. Может быть, никогда. — Тогда я буду ждать. Пагсли встал и ушёл в свою комнату, оставив их в коридоре. — Твой брат — странный, — сказала Энид. — Мы все странные, — ответила Уэнсдей. Они спустились вниз. В гостиной их ждали Мортиша и Гомез. Мортиша сидела в кресле с чашкой чая, её лицо было невозмутимым. Гомез стоял у камина, поглаживая усы. — Доброе утро, девочки, — сказала Мортиша. — Хорошо выспались? Уэнсдей и Энид переглянулись. — Не очень, — честно ответила Энид. — Понимаю, — Мортиша улыбнулась. — У нас с Гомезом тоже бывали такие ночи. Гомез кашлянул. — Дорогая, — сказал он. — Может, не стоит… — Что? — Мортиша посмотрела на мужа. — Они уже взрослые. И, судя по звукам, очень активные. Энид покраснела так сильно, что, казалось, её лицо загорится. — Мама, — сказала Уэнсдей. — Пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — Мортиша поставила чашку. — Я рада, что ты нашла кого-то, с кем тебе хорошо. И Энид кажется очень приятной девушкой. — Оборотнем, — добавил Гомез. Все замерли. — Вы знаете? — спросила Энид. — Милая, — Мортиша улыбнулась. — Я ведьма. Я чувствую сверхъестественное за версту. Как только ты переступила порог нашего дома, я поняла, кто ты. — И вы не боитесь? — Зачем нам бояться? — Гомез пожал плечами. — Мы сами не совсем обычные. И если Уэнсдей счастлива, то мы счастливы. Энид посмотрела на Уэнсдей. Та смотрела на родителей с выражением, которое сложно было описать — благодарность, смущение, облегчение. — Спасибо, — сказала Энид. — Правда, спасибо. — Не за что, — Мортиша встала. — А теперь идите в школу. Вы опоздаете. — У нас есть время, — начала Уэнсдей. — У вас нет времени, — перебила Мортиша. — И, пожалуйста, в следующий раз, когда вы решите… проводить время… убедитесь, что мы действительно уехали. Она улыбнулась, и в её улыбке было столько иронии, что Энид захотелось спрятаться под стол. — Пойдём, — сказала Уэнсдей, беря её за руку. — Пока она не начала давать советы. Они вышли из дома, и свежий утренний воздух обдал их лица. — Твоя семья… — начала Энид. — Знаю, — перебила Уэнсдей. — Они сумасшедшие. — Я хотела сказать — замечательная. Уэнсдей посмотрела на неё. — Они тебя приняли, — сказала она. — Это главное. Энид сжала её руку. — Пойдём, — сказала она. — Нас ждёт школа. — И полуфинал, — добавила Уэнсдей. — И полуфинал, — согласилась Энид. Они пошли по дорожке, и Энид чувствовала, как утреннее солнце греет лицо, как ветер играет в волосах, как рука Уэнсдей лежит в её руке. — Уэнс, — сказала она. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю, — ответила Уэнсдей. — Я тоже тебя люблю. Даже когда ты носишь штаны с Человеком-пауком. — Они удобные! — Они уродливые. — Но ты всё равно меня любишь. — Всё равно. Они улыбнулись друг другу и пошли дальше — в новый день, в новую жизнь, где были секреты, раскрытые и принятые, где были страхи, побеждённые любовью, и где был дом, который помнил всё. Особенно то, что происходило утром.