Хищник и его добыча

Небо над Невермором затянули тяжелые свинцовые тучи, обещая затяжной осенний дождь. Воздух пах озоном и приближающейся грозой — Уэнсдей любила этот запах. Он напоминал ей о том, что природа, как и люди, полна скрытой жестокости.

Энид стояла у ворот академии, прислонившись плечом к каменному столбу. Сигарета дымилась в её пальцах, и она выпускала струйки дыма в серое небо, не обращая внимания на редких прохожих, которые косились на неё. Светлые волосы были собраны в небрежный пучок, на ней была простая черная футболка и джинсы, но даже в этом она выглядела так, будто сошла с обложки журнала о дикой природе. Она ждала. Машина Бьянки показалась из-за поворота ровно в 8:15. Энид продолжала стоять с сигаретой во рту. Дверь открылась, и из машины вышла Уэнсдей. Блондинка на мгновение замерла. На Уэнсдей было черное обтягивающее платье — простое, без лишних деталей, длиной чуть выше колена. Ткань сияла в утреннем свете, облегая каждую линию её тела, подчеркивая узкую талию и бледную кожу. Волосы, как всегда, были заплетены в тугую косу, но сегодня Энид заметила, что несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Она была прекрасна. Как удар ножом. Как первая капля крови. Уэнсдей подняла глаза и увидела Энид, которая стояла с открытым ртом и смотрела на неё так, будто забыла, как дышать. — Синклер, — голос Уэнсдей был ледяным, но в его глубине пряталась искра тепла. — Тебе, видимо, нравится бегать штрафные. Я вижу, ты снова курила. Энид моргнула, возвращаясь в реальность. — Доброе утро, — сказала она, переводя взгляд на Бьянку, которая выходила из машины с чашкой кофе в руке. Бьянка кивнула в ответ, скрывая улыбку. Уэнсдей подошла к Энид, и та почувствовала её запах — что-то цветочное, но с горьковатой ноткой, как увядающие розы. Уэнсдей протянула руку и вытащила сигарету изо рта Энид — точным, быстрым движением, как хирург, удаляющий опухоль. — Это было моей последней, — жалобно сказала Энид, но улыбалась. Глупо, виновато, так, будто её поймали за чем-то более страшным, чем курение. — Тем лучше для твоих легких, — ответила Уэнсдей, бросая сигарету в урну. Энид вздохнула — шумно, театрально — и подняла руку, указывая пальцем на свою щеку. — Даже не поцелуешь? — спросила она, и в её голосе слышалась такая надежда, что Бьянка закашлялась, чтобы не рассмеяться. — Не заслужила, — отрезала Уэнсдей, но в уголках её губ дрогнула тень улыбки. Она развернулась и направилась к входу в школу. Энид, не сдаваясь, пошла следом, и Бьянка, допивая кофе, потянулась за ними. — Вы невыносимы, — сказала Бьянка им в спины. — Мы знаем, — ответили они одновременно и переглянулись. Энид улыбнулась. Уэнсдей отвернулась, но её щеки чуть порозовели.

---

Литература была их первым совместным уроком. Кабинет номер 203, старые парты из темного дерева, запах пыли и бумаги. Учительница, миссис Хейл, уже раскладывала на столе стопки тетрадей, когда Энид ввалилась в класс, громко хлопнув дверью. — Мисс Синклер, — миссис Хейл подняла бровь, — вы сегодня особенно энергичны. — Проспала, — соврала Энид, направляясь к самой дальней парте у окна. Уэнсдей замерла у входа. Она никогда не сидела дальше второго ряда — ей нужно было видеть доску, видеть учителя, контролировать пространство. Но Энид уже устроилась на задней парте и смотрела на неё с вызовом, смешанным с мольбой. Уэнсдей вздохнула и пошла к ней. — Ты портишь мою репутацию, — прошептала она, садясь рядом. — Твоя репутация нуждается в порче, — так же тихо ответила Энид. — Слишком безупречная. Людям страшно. — Им и должно быть страшно. — Мне — нет. Уэнсдей не нашлась, что ответить. Миссис Хейл начала урок — «Война и мир», том третий, сцена объяснения Андрея и Наташи. Уэнсдей слушала вполуха, делая пометки в тетради. Энид… Энид не слушала вообще. Уэнсдей заметила это краем глаза. Энид сидела, склонившись над тетрадью, и её рука быстро двигалась по бумаге. Она что-то рисовала — сосредоточенно, с легкой улыбкой на губах. — Синклер, — прошептала Уэнсдей. — Записывай. — Запишу потом, — так же тихо ответила Энид, не поднимая головы. Уэнсдей нахмурилась и наклонилась, чтобы заглянуть в тетрадь. И замерла. Энид рисовала её. Не просто портрет — а её. Уэнсдей смотрела на себя глазами Энид: острые скулы, тяжелый взгляд из-под полуопущенных век, коса, падающая на плечо. Но было в этом рисунке что-то еще — мягкость, которой Уэнсдей не видела в себе. Тень тепла, которая появлялась только когда она смотрела на Энид. — Ты… — начала Уэнсдей. — Тише, — Энид приложила палец к губам. — Миссис Хейл смотрит. Учительница действительно бросила в их сторону неодобрительный взгляд. Уэнсдей выпрямилась, делая вид, что внимательно слушает, но её мысли были далеко. Энид закончила рисунок, аккуратно оторвала листок по линии и протянула Уэнсдей. — Тебе, — сказала она просто. Уэнсдей взяла листок. Пальцы дрожали — едва заметно, но дрожали. Она смотрела на рисунок, на то, как Энид изобразила её глаза — глубокие, почти черные, но с крошечной золотой искрой. — Спасибо, — сказала она тихо. Она наклонилась и поцеловала Энид в щеку. Быстро, легко, почти украдкой. Энид заулыбалась — так глупо, так счастливо, что Уэнсдей захотелось поцеловать её снова. Вместо этого она взяла Энид за руку. Их пальцы переплелись под партой. Уэнсдей сжала ладонь Энид, чувствуя тепло, шершавость мозолей, биение пульса. Она держала её руку, и это было больше, чем просто прикосновение — это было обещание. Потом Уэнсдей отпустила её руку. И положила её себе на бедро. Энид замерла. Рука Энид лежала на её бедре — неподвижно, как будто боялась пошевелиться. Уэнсдей смотрела прямо перед собой, на миссис Хейл, которая рассказывала о душевных терзаниях князя Андрея. Её лицо было невозмутимым, но внутри всё горело. Она взяла руку Энид и начала водить ею по своей ноге. Медленно, лениво, как будто это было самым естественным делом в мире. Пальцы Энид скользили по ткани платья — по бедру, по колену, по внутренней стороне, где кожа была особенно чувствительной. — Уэнс, — голос Энид был хриплым, сорванным. Она наклонилась к её уху, и её дыхание коснулось шеи. — Милая, я понимаю, ты хочешь. Но если нас увидят… Уэнсдей не ответила. Она только мотнула головой — жест, который означал: «Мне всё равно». И продолжила водить рукой Энид выше, к краю трусиков. Пальцы Энид замерли у резинки. — Уэнс, — прошептала Энид, и её голос был на грани. — Я сама. Она осторожно, но решительно убрала руку Уэнсдей и взяла инициативу на себя. Её пальцы скользнули под край трусиков. Ткань была мокрой — насквозь, и Энид почувствовала это сразу. Она замерла, осознавая, как сильно Уэнсдей хочет этого, как её тело реагирует на каждое прикосновение. — Уэнс… — прошептала Энид, и её голос вибрировал. — У тебя мурашки. И правда, кожа Уэнсдей покрылась мелкими пупырышками. Энид провела пальцами по внутренней стороне бедра, и Уэнсдей вздрогнула. — Уэнс… я надеюсь, у тебя есть с собой запасное белье, — голос Энид был низким, полным скрытого смеха. — Твое уже насквозь промокло. Уэнсдей хотела ответить чем-то язвительным, но в следующую секунду Энид вошла в неё одним пальцем. Тихий вздох — единственное, что она позволила себе. Её пальцы вцепились в край парты, костяшки побелели. Миссис Хейл всё ещё говорила о Наташе Ростовой, одноклассники делали вид, что слушают, никто не смотрел на заднюю парту. Никто не знал, что под столом творилось нечто, достойное самого грязного романа. Энид двигалась медленно. Её палец входил и выходил, дразня, растягивая удовольствие. Она не спешила — у неё было время, и она наслаждалась каждым моментом. — Эни, — прошептала Уэнсдей, её голос сорвался. — Прошу… трахни меня сильнее. Энид не ускорилась. Она продолжала дразнить — входила до конца, замирала, потом медленно выходила, заставляя Уэнсдей сходить с ума. — Эни-и-и, — простонала Уэнсдей, уже не сдерживаясь. — Пожалуйста. Я умоляю. Она чувствовала, как оргазм приближается, как тело напрягается, как всё внутри сжимается в тугой узел. И в этот момент прозвенел звонок. Энид вынула палец. Уэнсдей смотрела на неё с таким выражением, что Энид на секунду испугалась за свою жизнь. Но потом Энид поднесла палец ко рту и медленно облизала его, глядя прямо в глаза Уэнсдей. — Ты вкусная, — сказала она. Уэнсдей разочарованно выдохнула и прошептала: — Ты уже второй раз не даёшь мне кончить. Я отомщу. Энид улыбнулась и поцеловала её в щеку. — Не злись. Пошли, а то на тренировку опоздаем. Они вышли из класса, и Уэнсдей чувствовала, как трусики липнут к телу, как всё внутри пульсирует от неудовлетворенного желания. Она была зла. И возбуждена. И влюблена. И всё это смешивалось в один опасный коктейль.

---

Раздевалка встретила их привычной суетой. Команда переодевалась, кто-то обсуждал вчерашний матч, кто-то жаловался на домашнее задание. Уэнсдей и Энид переоделись молча — быстро, сосредоточенно. Их взгляды встречались в зеркалах, и в каждом таком столкновении горело обещание. Они вышли на поле последними. Уэнсдей встала в центр, окидывая взглядом команду. Девушки замерли, ожидая указаний. — Сегодняшняя тренировка, — голос Уэнсдей был ледяным, — начинается с пробежки. Синклер, двадцать кругов. Энид, которая уже собиралась занять место в разминке, замерла. — За что? — спросила она, хотя в её глазах уже плясали чертики. Уэнсдей посмотрела на неё. Долго. Медленно. Так, что несколько девушек сзади переглянулись. — Во-первых, сигарета, — начала Уэнсдей, загибая палец. — Во-вторых… — она сделала паузу, и её губы изогнулись в лёгкой усмешке. — Ты и сама знаешь. Энид поняла. В её глазах вспыхнул золотой огонь, и на губах расцвела хищная улыбка. — Всё, что ты хочешь, — сказала она, и в её голосе было столько обещания, что у нескольких девушек отвисли челюсти. — Мой капитан. Она побежала. Двадцать кругов. Энид пробежала их с лёгкостью, даже не запыхавшись. Когда она вернулась, её лицо раскраснелось, глаза блестели, и она подбежала прямо к Уэнсдей. При всех. Она чмокнула её в щеку — громко, демонстративно, с вызовом. Вся команда замерла. Йоко уронила бутылку с водой. Дивина приоткрыла рот. Кент присвистнула. Бьянка отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Уэнсдей почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она сжала кулаки, заставив себя сохранить невозмутимость. — Синклер, — сказала она ледяным тоном, — это неприемлемое поведение по отношению к своему капитану. Вся команда засмеялась. Даже те, кто обычно боялся Уэнсдей, не смогли сдержать улыбок. Энид улыбнулась — той самой улыбкой, которая была только для Уэнсдей. — Простите, капитан, — сказала она, не выглядя виноватой ни на грамм. — Больше не повторится. — Обязательно повторится, — пробормотала Бьянка себе под нос. Уэнсдей сделала вид, что не слышала.

---

Тренировка прошла без происшествий — если не считать того, что Уэнсдей трижды давала Энид самые сложные задания, а Энид выполняла их с улыбкой, каждый раз проходя мимо Уэнсдей и касаясь её плеча, руки, талии. К концу тренировки Уэнсдей была вымотана — не физически, а морально. Энергия, которую она тратила на то, чтобы не смотреть на Энид, была колоссальной. Они разошлись по урокам. Уэнсдей едва дождалась конца последней пары. В телефоне завибрировало сообщение. Энид: Капитан, а я уже заслужила поцелуй в губы? Уэнсдей посмотрела на экран и, не раздумывая, отправила смайлик фак. Через секунду пришёл ответ. Энид: ХАХАХАХАХАХАХ Уэнсдей убрала телефон и, сама не замечая того, улыбнулась.

---

Энид проводила её до дома. Они шли по улице, усыпанной желтыми листьями, и держались за руки — просто, естественно, как будто так было всегда. Уэнсдей чувствовала тепло ладони Энид, её пальцы, переплетенные с её пальцами. Ветер шевелил волосы, и иногда прядь Энид касалась её щеки. — Холодно, — сказала Энид, прижимаясь ближе. — Ты всегда горячая, — ответила Уэнсдей, и только через секунду поняла, что сказала. Энид замерла, потом расхохоталась. — Уэнсдей Аддамс, ты только что сделала мне комплимент? — Констатация факта. — Ты покраснела. — Это ветер. — Ветра нет. — Тогда это твоё воображение. Они подошли к дому Уэнсдей — старому особняку с остроконечными крышами и коваными воротами. Уэнсдей уже доставала ключи, когда входная дверь открылась сама. На пороге стояла Мортиша. Она была в длинном чёрном платье, с идеальной укладкой и той самой загадочной улыбкой, которая делала её одновременно прекрасной и пугающей. — Уэнсдей, — сказала она, переводя взгляд на их переплетенные руки. — И та самая «не подруга», — она показала кавычки пальцами, и в её голосе не было насмешки — только тепло. Энид улыбнулась. Она не отпустила руку Уэнсдей, а наоборот — сжала её чуть крепче. — Энид, — представилась она. — Энид Синклер. Мортиша протянула руку, и Энид пожала её — осторожно, но уверенно. — Приятно познакомиться, — сказала Мортиша. — Уэнсдей много о вас рассказывала. — Неправда, — буркнула Уэнсдей. — Немного, — поправилась Мортиша. — Но достаточно, чтобы понять, что вы для неё… особенная. Энид посмотрела на Уэнсдей. В её взгляде было столько нежности, что Уэнсдей пришлось отвернуться. — Я пойду, — сказала Энид, отпуская руку. — Увидимся завтра. — Подожди, — Уэнсдей взяла её за запястье. Мортиша, с улыбкой, исчезла в доме, оставив их одних на крыльце. — Завтра мои родители и брат уезжают, — сказала Уэнсдей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — На весь день. Весь дом будет в моём распоряжении. Энид смотрела на неё. В её глазах разгорался тот самый огонь. — И что ты предлагаешь? — спросила она тихо. Уэнсдей сделала шаг ближе. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Энид. — Приходи, — сказала она. — Вечером. Проведём время вместе. Энид облизнула губы. — Что ты имеешь в виду под «проведём время»? — Всё, что захочешь, — ответила Уэнсдей, и её голос был низким, почти мурлыкающим. Энид сглотнула. — Во сколько? — В семь. — Я приду. Уэнсдей улыбнулась — той улыбкой, которую никто никогда не видел. Только Энид. — Я знаю, — сказала она. Она поцеловала Энид в уголок губ — быстро, почти целомудренно — и ушла в дом, оставив Энид стоять на крыльце с открытым ртом и бешено колотящимся сердцем.

---

Внутри дома Уэнсдей прислонилась спиной к закрытой двери. — Ты ей улыбалась, — раздался голос Мортиши из гостиной. — Я не улыбалась, — ответила Уэнсдей. — Ты улыбалась, дорогая. И это была самая красивая улыбка, которую я видела на твоём лице. Уэнсдей промолчала. Она поднялась к себе в комнату, села за стол и достала рисунок, который Энид нарисовала на уроке. Она смотрела на него долго. На то, как Энид изобразила её глаза — с золотой искрой. — Какая же ты дура, — прошептала Уэнсдей своему отражению в тёмном окне. — Влюбилась, как последняя романтическая идиотка. Она убрала рисунок в ящик стола — туда, где хранила самое ценное. И начала ждать завтрашний вечер.