Холодная бездна

Элиан Таль, придворный лекарь, никогда не считал себя способным на безрассудство. В свои тридцать два он успел выучить главное правило выживания среди сильных мира сего: не вмешивайся в то, чего не понимаешь, и занимайся только тем, о чём попросили. Смерть в его мире была упорядоченной величиной — она приходила за стариками, за больными, за неудачниками на поле боя. В её расписании имелась своя жестокая логика, и изучив эту логику, можно было если не обмануть её, то хотя бы предсказать её визит. Элиан ошибался, но ему предстояло узнать об этом лишь весной. На балу в честь мира между Южной Империей и Северным Королевством, который продолжительное время скреплялся брачными узами и детьми, в чьих жилах текла кровь обоих правящих домов, Элиан стоял у окна в дальнем конце зала, спасаясь от духоты и громкой музыки. Он уже собирался уходить, когда неожиданно заметил молодого человека, чьё лицо ему было вовсе не знакомо. Этот юноша стоял у колонны и наблюдал за танцующими, за слугами с подносами, на которых искрилось игристое вино в бокалах, за тем, как люди говорят, смеются, живут. Иногда он подносил к губам бокал, но Элиан заметил, что не сделал ни глотка. Что-то было во всём его облике, что-то такое, отчего Элиан никак не мог перестать смотреть, хотя понимал — они из разного круга. Этот юноша стоит минимум на ступень выше него. Вдруг тот повернул голову и встретился с ним взглядом. В полумраке глаза его показались такими же сияющими, как белое игристое, и в них было что-то, помимо праздного любопытства; Элиану захотелось отвести взгляд первым, но он пересилил себя. Молодой человек улыбнулся — открыто, можно было бы сказать, что по-детски, если бы не эти глаза, — и направился к нему. — Вы — Элиан Таль, — сказал он без вопросительной интонации. В голосе едва улавливался южный выговор. — Тот самый лекарь, который лечит двор от глупости и венерических болезней последние три года. Элиана поразил контраст: юное лицо с тонкими чертами — и взгляд человека, который уже видел достаточно, чтобы ничему не удивляться. — Лечу от всего, что поддаётся лечению, — ответил Элиан осторожно. — А от глупости, к сожалению, лекарства нет. — Мне говорили, вы разбираетесь в ядах, — продолжал молодой человек, не представившись. — Разбираюсь в том, как сделать так, чтобы яды не убили человека, а помогли ему. Это разные вещи, — уклончиво отозвался Элиан. Молодой человек сделал шаг ближе, нарушая личное пространство с той лёгкостью, с какой это делают только люди, которым давно плевать на приличия. — Мне нужен аконит. Корень, не цветы. И цикута. Свежая, если можно, — перечислил он без малейшего колебания, что получит всё, стоит только обозначить собственный интерес. Элиан моргнул. Просить придворного лекаря о ядах на балу в честь годовщины мирного договора — либо безумие, либо провокация. Нужно было поклониться и попрощаться, но он ничего такого не сделал — юноша притягивал его, зачаровывал одним своим видом. — Для каких целей? — Для эксперимента, — легкомысленно отозвался молодой человек. — Какого именно эксперимента? — не сдержался Элиан. Юноша посмотрел на него с любопытством. — Хочу понять, можно ли смешать два яда так, чтобы они нейтрализовали друг друга не сразу, а через определённое время. Скажем, через сутки. Или через неделю. Чтобы человек выпил вино, почувствовал себя прекрасно, а оказался мёртвым только на следующее утро… или несколько дней спустя, — пояснил он. — Это называется убийство, — сухо сказал Элиан. — Это называется искусство. — Ни тени смущения в серебристо-голубых глазах юноши не было. — Я не помогаю убийцам, — покачал головой Элиан, — я врач. — А если я скажу, что эксперимент буду ставить на себе? — Теперь молодой человек чуть нахмурился. Вся его фигура выражала вызов. А ещё он встал ближе, так близко, что Элиан почувствовал тонкий аромат его парфюма. — Я откажу снова, потому что не желаю, чтобы над моей душой висело самоубийство, которое я мог предотвратить. Элиан очень старался говорить твёрдо, вместе с тем пытаясь угадать, сколько же лет отделяет их друг от друга. Семь? Нет, кажется, больше. Однако юноше, похоже, было плевать на то, что он говорит с человеком старше и не своего круга о таких опасных вещах, как яды. Он рассмеялся, только смех не похож был ни на лукавый, ни на счастливый. Скорее, на смех обречённого. — Глупо отказывать мертвецу в праве выбрать вкус яда, не находите? — И он развернулся и ушёл, растворившись в толпе прежде, чем Элиан успел ответить. *** Через три дня этот молодой человек — Элиан уже знал, что его зовут Лазар и что он действительно тот самый дальний родственник южной императорской фамилии, о котором судачат при дворе, что он пропадал со времени своего совершеннолетия где-то в неизвестности, а теперь неожиданно снова вхож во дворец, — явился к нему сам. Элиан жил в восточном крыле: две комнаты, отведённые придворному лекарю, где в строгом порядке размещалась его личная библиотека, снадобья и ингредиенты для них, а также отдельный подвал-лаборатория. Сюда редко заходили без приглашения — здесь пахло лекарствами, а здоровые люди подсознательно избегают таких запахов, ассоциируя их с болезнью. Элиан привык, что если за ним посылали, сначала раздавался робкий стук в дверь, и только после этого чей-нибудь слуга проскальзывал внутрь и просил пройти за ним, захватив медицинский чемоданчик. Лазар вошёл без стука. Открыл дверь и шагнул через порог, словно имел на это полное право, и Элиан, услышав шаги, с удивлением поднял взгляд от книги, с которой коротал одиночество. — У вас плохая охрана, — заметил Лазар, оглядываясь. — Я прошёл три коридора, и никто меня не остановил. — Охрана оберегает покой важных людей, — ответил Элиан. — А я просто лекарь. Никто не станет нападать на меня. — Самый умный человек при дворе, и вы — просто лекарь. Какая ирония, — хмыкнул Лазар. Элиан поднял голову. Лазар стоял посреди комнаты, и в руках у него была деревянная резная шкатулка, явно дорогая. — Я зашёл принести извинения, — сказал он, встретив взгляд Элиана. — За тот вечер. Я был невежлив. — Вы были честны, — отметил Элиан и хотел уже сказать, что не может принимать подарки от членов императорских семей, пусть даже столь далёких от трона, но Лазар опередил его. — Это аконит и цикута. — Он открыл коробку, обнажая бархатное нутро, где покоились два флакона из тёмного стекла. — Я достал их сам через других людей. — Затем Лазар вытащил записи в ручном переплёте и добавил: — И описания моих опытов за последние полгода. Посмотрите. Скажите, где я ошибся. Элиан взглянул на флаконы, на бумаги, на Лазара. Молодой человек с глазами старика, предлагающий результаты исследований ядов так, как другие предлагают посмотреть на портреты любимой девушки. — Зачем вам это? — тихо спросил Элиан. Наверное, именно в тот момент между ними и возникла связь, которую Элиан хотел бы, но не смог отбросить. Что-то в то самое мгновение пронзило его и накрепко притянуло к юноше со взглядом, похожим на отсвет молнии. — Я хочу изменить свою судьбу, — ответил Лазар. *** Следующие месяцы Элиан изучал жизнь Лазара, потому что нельзя изучать записи человека о том, как он пытается играть со смертью, и не начать изучать самого человека. Так Элиан узнал, что Лазар спит не больше четырёх часов в сутки, ест только ту пищу, которую приготовил сам, а в его комнате нет зеркал — он разбил все в припадке ярости и с тех пор не заводит новых. Элиану также стало известно, что Лазар коллекционирует не только яды, но и карты — старинные и новые, любые. Он испещряет их пометками, рисует маршруты, точно вспоминает что-то или планирует путешествия. При дворе к Лазару относились прохладно, можно было бы сказать, что опасливо. Всем казалось, что он слишком умён и циничен, слишком независим, слишком непохож на остальных. Его мать умерла, когда ему было только пять — простудилась на северных ветрах, к которым так и не смогла привыкнуть, а отец решил не замечать сына, потому что тот был похож на южанку, напоминал о неудачном браке и, к несчастью, остался жив. Помимо этого, Элиан узнал, что Лазар, точно желая угодить отцу, действительно пытался умереть. Вот только каждая его попытка больше походила на чудовищный эксперимент, в котором невозможно было заметить ни капли гуманности. Лазар мучил себя бессонницей, ложился на дно глубокого пруда в саду у дворца, проверяя, когда же откажут лёгкие, испытывал на себе многочисленные яды. Это были игры со смертью, но Элиан чувствовал, что Лазар вовсе не торжествует, когда ему удаётся обмануть её. Напротив, кажется, он был бы доволен, если бы его эксперименты привели к показному трауру во дворе. Читая записи Лазара, Элиан всё больше проникался им. Со стороны, наверное, такое поведение было легко приписать безумцу, но рассуждения Лазара показывали, что он обладает трезвым умом и объективностью, необходимой каждому учёному мужу. Лишь одного Элиан никак не мог понять — отчего в Лазаре столь сильно стремление к смерти. Страх, который испытывали многие, был объясним. Жизнь даётся единственный раз, после этого от души не остаётся совсем ничего, только пустота, и стать ничем — ужасно! Элиан и сам, возможно, боялся подобного, оттого когда-то и выучился на лекаря. Каждому свойственно желание хотя бы на миг, на секунду продлить своё существование… Каждому, но Лазару будто бы нет. *** В день, когда Лазару исполнилось двадцать два, он выпил слишком много. Прежде Элиан никогда не видел его пьяным и знал, что Лазар практически не позволяет себе и бокала вина. Но в тот вечер он пришёл к Элиану с бутылкой южной настойки, тёмной и сладкой, сел на пол у его постели и сказал: — Сегодня всё иначе. — Поздравляю, — отозвался Элиан, усаживаясь на пол рядом. Наверное, за эти дни они превратились в приятелей, по крайней мере, сам Элиан привык, что Лазар позволяет почти соприкасаться бёдрами, дотрагиваться до ладони. — Двадцать два — хороший возраст. Лазар откинул голову на постель и посмотрел на него искоса. В тусклом свете ночника его глаза казались бездонными. — Я уже был двадцатидвухлетним, — сказал он тихо. — Несколько раз. Элиан замер. Ему показалось, Лазар оговорился, или он сам ослышался. Это не могло быть правдой, нисколько. — Что? Лазар сделал большой глоток настойки и поморщился. Элиан заметил вдруг, как дрожат его ладони, и захотелось поймать их и почему-то согреть, хотя в комнате вовсе не было холодно. — В первый раз я умер от отравления, но очень глупо, потому что отравили вовсе не меня, а мою собаку. Я пытался её спасти, а яд в порошке остался на шерсти… Однажды я умер оттого, что перевернулась лодка во время императорской прогулки. А было и такое, когда я просто оступился на лестнице. Двадцать два — это не хороший возраст. Этот день означает, что моё время истекает. Он замолчал. Элиан не знал, что сказать. Он совсем не хотел в это верить! Нисколько не хотел. — Думаешь, это бред? — усмехнулся Лазар. — Я устал от необходимости играть одну и ту же роль, пробуждаться в младенческом теле, не сознавая себя, постепенно обретать воспоминания и понимать, что мне отпущено так мало. Всегда так мало. — Лазар... — попытался остановить его Элиан. Не то чтобы он не хотел такой откровенности, но неожиданно она принесла ему боль, такую сильную боль, точно это время его жизни истекало. — Не знаю, почему так, — сказал Лазар, теперь уже глядя прямо перед собой. — В двадцать четыре я умру снова. Всегда — в двадцать четыре. Но вдруг что-то изменится, если я покончу с собой раньше? Элиан осознал, что хочет впиться в его губы, чтобы таким образом заставить замолчать. Он не мог не поверить. Наверное, он уже безгранично доверился Лазару ещё в тот день на балу, а если это было и не так, то вскоре после, когда перелистывал записи и… горевал. Да, горевал, что жизнь Лазара подталкивает его на грань! Как было жить теперь, зная, что судьба дарит им лишь три года?! — Я не боюсь умереть, Элиан, но страшно, что в следующей жизни меня воспитают дураком, что я снова потрачу пятнадцать лет на то, чтобы понять, кто я есть. А ещё страшно забыть. Забыть обо всём этом. Элиан слышал уже, что «любовь живёт три года», и никогда не придавал значения этому выражению, но сейчас слишком остро ощутил, что целый год успел потерять. Их три года начались в ночь на балу, но он не понял этого, и теперь… теперь оставалось только жалеть о потерянном времени. — Я помогу тебе, — сказал Элиан. Лазар перевёл взгляд на него. — Поможешь? Почему? — Потому что не могу иначе. Лазар кивнул, словно уже знал, что Элиан скажет, словно видел его насквозь — и его глупые сожаления, и его пробудившуюся любовь, и его будущие страдания. В тот вечер Элиан впервые коснулся его губ своими, впервые расшнуровал его рубашку и, прежде чем почти с благоговением дотронулся до обнажившейся кожи, замер, рассматривая причудливые росчерки шрамов. Они не показались ему уродством, напротив, никогда прежде он не видел такой хрупкой и настолько безграничной красоты. И Лазар, снова не удержав печальную улыбку, прошептал ему: — Посчитай их… Их становится на один больше каждый раз, как я умираю в двадцать четыре. …Шрамы не покрывали Лазара сплошь, но рассекали его грудь. Будто нанесённая скальпелем летопись прошлого сияла светлыми линиями и на левом боку, чуть ниже рёбер, и на правом плече. Тонкая, едва различимая полоска опоясывала горло — прямо под обручем на шее, под этим причудливым украшением из горного хрусталя. На спине шрамов тоже было достаточно. И Элиан, с замиранием сердца целующий каждый из них, с ясной тоской понимал, что Лазар не рассказал ему о том, как они появились. Что в полумраке даже невозможно с уверенностью сказать, какие из этих линий — только память, а какие возникли уже в этой жизни, символизируя, как Лазар снова и снова вступает в единоборство с судьбой. В тот вечер Элиан с головой упал в безрассудство, в страсть, забылся, даря наслаждение с большей охотой, чем получая, но мысли о шрамах не отступали, и вместе с ними где-то в глубине души поселилась крохотная тень страха.