Холодная бездна

Элиан перепробовал всё, что знал, и даже то, о чём только читал в запрещённых трактатах. Вместе с Лазаром варил зелья в лаборатории до рассвета, смешивал металлы, выпаривал соли, чертил круги на полу и взывал к силам, которые Элиан, как человек науки, раньше считал выдумкой шарлатанов. Алхимия — Лазар отдавался ей с яростью того, кому некуда отступать. Когда очередной опыт проваливался, он не впадал в отчаяние, а только брался за новый. — Ты не человек, — однажды сказал ему Элиан, глядя, как Лазар перевязывает обожжённую кислотой руку, не проронив ни звука. — Ты часовой механизм, пружину которого затянули слишком сильно. — Часы можно починить, — ответил Лазар, не поднимая головы. — Если найти мастера. «Меня — нельзя», — осталось невысказанным. Ближе к осени Лазар объявил, что алхимия — тупик. Он собрал все записи, все флаконы с неудачными составами, всё, что так долго сопровождало его, и сжёг их. Элиан смотрел, как огонь уносит плоды их ночных бдений, и чувствовал облегчение. Может быть, теперь Лазар оставит эту лихорадку? Возможно, они проживут оставшееся время как обычные влюблённые друг в друга люди? — Думаешь, я ищу смерти на собственных условиях? — Лазар обернулся к нему — слишком красивый в отсветах бушующего пламени. — Но я ищу способ остаться. Неужели ты не понимаешь? Каждая моя смерть — это маленькое предательство. Я предаю себя, предаю тех, кто меня любил в прошлых жизнях и чьи лица уже не помню. Предаю тебя прямо сейчас. Я хочу изменить эти правила и, быть может, тогда смогу… хотя бы в новой жизни сумею… задержаться. — Я вовсе не считаю тебя предателем, — сказал Элиан, подходя ближе. Ветер трепал полы его плаща, и ему вдруг стало зябко, хотя жар от разведённого ими пламени опалил даже ветви ближайших кустарников. — Ещё нет. Но это случится. — В глазах Лазара стыла голубоватая бездна. — Твоя боль назовёт меня предателем, когда я покину тебя. Поэтому я должен попробовать всё. Всё, слышишь? Даже то, во что сам не верю. …В середине зимы он ушёл в монастырь. Элиан последовал за ним, отказавшись от придворной должности, хотя Лазар даже не намекал на подобное. Монастырь стоял на скалистом берегу моря. Волны бились о камни внизу с такой силой, что грохот стоял даже в кельях во время молитвы. Монахи носили грубые рясы из некрашеной шерсти, ели раз в день и спали на досках. Лазар вписался в этот пейзаж с пугающей естественностью. Элиан поселился в ближайшей деревне, снял угол у вдовы-рыбачки и каждый день поднимался к монастырю по обледенелой тропе. Ему не всегда позволяли войти. Иногда Лазар сам выходил к нему — исхудавший, с запавшими глазами и обветренными до крови губами. В такие дни они сидели на скамье у монастырской стены, и Элиан молча кормил его пышным деревенским хлебом и густым молоком. — Ты похож на скелет, — сказал Элиан однажды, не выдержав. — Ты умрёшь от голода раньше, чем наступит твой срок. — Ты ведь помнишь, зачем я это делаю, — ответил Лазар, глядя на край небес, соприкоснувшийся вдали с водной гладью. …Каждый день был мучением; Элиан тосковал и грезил о прикосновениях и потому стал приходить к монастырю украдкой. Он приносил что-нибудь съестное, и монахи, которые были всего лишь людьми, в обмен рассказывали ему про Лазара. Они восхищались им, считали образцом смирения. Он молился дольше всех, склонялся ниже всех, носил власяницу под рясой и просил позволения поститься строже, чем говорил устав. Настоятель, старик с мутными от катаракты глазами, как-то сказал Элиану, милостиво пропустив его в монастырский двор, но так и не разрешив посмотреть, как Лазар стоит в храме на коленях: — В нём горит огонь. Такие либо становятся святыми, либо обращаются пеплом. Элиан не был религиозен, но в те долгие зимние вечера, когда Лазар обращался к небесам где-то там, наверху, среди промёрзших камней, Элиан тоже пытался поговорить с кем-то высшим. Он не просил о чуде — но умолял хотя бы о знаке. Небо молчало в ответ. Бог не внял ничьим молитвам. К весне Лазар похудел ещё сильнее, но в глазах его действительно горел огонь. Только теперь Элиан понял его природу — это была не вера, настоятель ошибался. Такой была чистая ярость. — Бога нет, — сказал Лазар, спускаясь по тропе к деревне. Элиан шёл рядом, то и дело поддерживая его под локоть словно в страхе, что ветер унесёт худое тело. — Может, он отвечает молчанием? — осторожно предположил Элиан, потому что знал — утрата веры часто приносит страдания. Лазар лишь усмехнулся. *** Они не вернулись ко двору, осели в городе, что располагался у подножья гор, о которых давно плыла дурная слава. Элиан не сразу понял, что теперь задумал Лазар, и только когда в их доме появились чёрные фолианты с неясными знаками на обложках, догадался — вслед за алхимией, за верой пришла очередь чёрной магии. Элиан всегда отрицал суеверия, но ему не хотелось, чтобы между ним и Лазарем возникала стена. Он терпеливо сносил все увлечения и считал, что должен быть благодарен хотя бы за то, что Лазар опять засыпает, уложив голову ему на плечо. Однако потом Лазар стал проводить ритуалы с жертвоприношениями. Сначала он использовал кровь мышей и крыс, потом перешёл на кур. Наконец прикормил бездомную собаку. В льдистых глазах поселилась холодная жуть, и Элиан не выдержал, спросил прямо. — Это всего лишь животные, — сказал Лазар в ответ. — Ты же ешь мясо? Чем это отличается? — Но, — возразил Элиан, — я не призываю тьму, когда беру кусок мяса. И мясник не устраивает ритуал, когда забивает свинью. — Тьма или свет — какая разница? — Лазар рассмеялся. — Так или иначе, но мы отнимаем чужую жизнь, чтобы подпитать свою. Я пытаюсь сделать то же самое, м? Элиан смотрел на любимое лицо, на острые скулы, на тени под глазами и пытался разглядеть того Лазара, который стоял у колонны на балу — живого и дерзкого, невероятного. Невозможно было протянуть руку и удержать его на краю. Каждый день времени становилось всё меньше, и Элиан мог бы сколько угодно спорить с совестью, но был уверен, что если бы ритуалы Лазара привели к успеху, простил бы ему и жертвоприношение человека. Сам бы выступил жертвой. …Позже, когда в новом костре горели чёрные фолианты, Лазар, глядя на это пламя, горько отметил: — Я чудовище. — У Элиана перехватило дыхание — так, что он не успел опровергнуть. Лазар договорил глухо: — Моя душа расколота. Она не горит ровным пламенем, как у тебя. Она рассыпается в прах каждые двадцать четыре года, а потом собирается заново, но покрывается трещинами. Порочна, уродлива… — Ты убиваешь себя раньше срока, — прошептал Элиан. — Этим ты уничтожаешь ту часть тебя, которую я... Он не договорил. Лазар подошёл к нему и коснулся его щеки прохладными пальцами. — Которую любишь? — сказал он мягко. — Ты влюблён в отголосок меня изначального, от которого я всё дальше. Я сам не помню, каким был. *** — Ты слышал об императорском роде Юга, — как-то заговорил Лазар, когда они держали путь в столицу и остановились на ночлег. Они стояли у окна бок о бок, и на тёмном небе разгорались звёзды. Меньше всего в этот миг Элиану хотелось рассуждать о Южной Империи. — Что именно? — Двенадцать бессмертных душ, — уточнил Лазар. — Они перерождаются веками, и никто не знает почему. Элиан пожал плечами. Он не был уверен, что это правда, что императорский род не стремится так подчеркнуть свою особенность. Не обманывает, чтобы веками удерживать власть. — Своего рода бессмертие… Оно наверняка держится на чём-то. На ритуале или артефакте, на крови, на жертве, на чём угодно, — продолжал Лазар. — Моя душа перестанет страдать, если это уничтожить. Она либо обретёт полноту силы, либо наконец умрёт по-настоящему. И любой исход лучше того, что есть сейчас. Элиан задохнулся, осознав, на что именно намекает Лазар. Неужели он собирается уничтожить правящую династию Южной Империи? — Безумие, — вырвалось у него. — Остаётся только этот путь. — Лазар коснулся его губ, но сразу в поцелуй прошептал: — Или ты забыл, сколько я пытался найти другой? — Ты погибнешь, — возразил Элиан, взяв его лицо в ладони. — Погибну? Каждые двадцать четыре года именно это со мной и случается. — Лазар смотрел прямо ему в глаза. — Но теперь я хочу, чтобы мой род сгорел со мной вместе. Быть может, для всех нас это окажется благом. В сердце Элиана будто вонзилась тупая заноза, но он согласился, он не мог не согласиться, увидев, что Лазар воспрял духом, обретя эту новую, пусть и чудовищную цель. *** Лазар оказался прирождённым заговорщиком. Он знал, кому сказать слово, кому улыбнуться, кому пообещать власть, а кому — деньги. Он использовал свои связи, свои знания о слабостях сильных мира сего, свою проклятую память, хранившую опыт нескольких жизней. Люди тянулись к нему — не столько за идеей, сколько за тем огнём, который горел в нём теперь постоянно. Элиану пришлось стать его тенью, его верным псом и соратником. Он передавал записки, встречался с нужными людьми, лечил тех, кто приходил к Лазару с ранами, и молчал, когда нужно было молчать. Он участвовал в заговоре не потому, что верил в его цель, а потому, что так мог выразить кипящую внутри, до боли обжигающую любовь. Однажды, когда Лазар стоял на балконе особняка, провожая взглядом отряд преданных ему людей, а Элиан застыл рядом и любовался им, чувствуя щемящую несчастную нежность, он спросил: — Уверен, что хочешь этого? — Я хочу только одного, — ответил Лазар, не взглянув на него. — Чтобы это кончилось. И готов заплатить любую цену. Элиан протянул руку и коснулся его пальцев. Лазар вздрогнул, но не отнял ладонь. — Я буду с тобой до конца, — сказал Элиан. — Знаю. — Теперь Лазар повернулся. В его глазах не было прежней бездны, на миг они потеплели, и Элиан принял это за ответное чувство, хоть это могла быть только благодарность и не более. — Во всех моих жизнях не было никого, кто остался бы до конца, но ты… почему-то ты так и не покинул меня.