Lifetimes

***

1460 год от Рождества Христова В ту пору Феликсу было шестнадцать, и он ещё не знал, что время может течь иначе. Деревня его стояла в долине, затерянной среди лесистых гор, куда редко доходили чужие и где даже молва о королевских войнах умирала, не перевалив за ближайший хребет. Здесь всё было по-старому — дома из серого камня, крытые дранкой, поля, вырубленные топором из векового леса, да отары овец, которых пастухи гоняли на высокогорные луга с первым весенним теплом. Феликс был сыном пастуха, и других дорог для себя не знал. Отец его, человек суровый и немногословный, с утра до вечера пропадал в горах, а Феликс оставался при отаре — помогал, куда по силам, а когда работы не было, уходил в лес. Он любил эти часы. Любил пробираться по едва заметным тропам, где под ногами хрустел сушняк, а над головой смыкались кроны старых дубов. Любил выходить на опушки, где ветер гнал по высокой траве серебряные волны, и ложиться на спину, глядя, как облака плывут над холмами. Любил сидеть на камне у ручья, опустив руки в ледяную воду, и слушать, как мир дышит. Здесь, в лесу, он был хозяином. Знал каждую тропу, каждый родник, каждое дерево, где можно укрыться от дождя. Знал, где медведица вывела медвежат, а где лиса вырыла новую нору. Знакомые олени подпускали его к себе на вытянутую руку, а старая ворона, жившая на дуплистом дубе, прилетала к нему на завтрак и выпрашивала корки хлеба. Отец его не мешал. У них с сыном была договорённость: работа сделана — иди куда хочешь. Главное, к закату возвращайся, овец пересчитать, загон закрыть. Феликс возвращался всегда. Иногда с корзиной грибов, иногда с охапкой лесных трав, которые мать научила его собирать. Иногда с пустыми руками — и счастливый, сам не зная почему. Весна в тот год выдалась ранняя. Снег сошёл ещё в феврале, в марте зазеленели склоны, а к концу апреля горы покрылись цветущим разнотравьем. Овец выгнали на верхние луга, и Феликс, как всегда, увязался с ними. Отец ушёл дальше по хребту, а Феликс остался с отарой на пологом склоне, где в траве уже белели подснежники, а по ручью, сбегавшему с камней, прыгала первая форель. Он сидел на камне, смотрел, как овцы щиплют молодую траву, и думал о том, что в этом году отец обещал отпустить его в город на ярмарку. Говорил, что он уже большой, что пора посмотреть на мир. Феликс волновался и боялся — и в то же время предвкушал. Мысли его текли неторопливо, как вода в ручье. Одна цеплялась за другую, путалась, расплеталась. Он думал о том, что увидит на ярмарке. О том, что, может быть, купит себе новый нож, а матери — шерсти на тёплую шаль. Думал о том, что отец обещал, что к осени они построят новый загон, и Феликс будет помогать тесать брёвна. Он не думал о том, что в этом лесу, где он знал каждую тропу, может случиться что-то, чего он не ждёт. Не думал о том, что завтрашний день изменит всё. Не думал о том, что вскоре кто-то придёт — и его тихая жизнь кончится. Он просто сидел на камне, глядя, как солнце клонится к вершинам, и чувствовал, что внутри, где-то очень глубоко, живёт странное, незнакомое ожидание. Овцы щипали траву. Ветер гнал облака. А Феликс ждал.

***

В том же году, на другом конце долины, в городе, где весна приходит раньше, чем в горы, жил Хенджин. Город был невелик — кремлёвские стены, две церкви, рядовая площадь, на которой по субботам торговали рыбой и холстом. Но для Хенджина он был целым миром. Здесь он родился, здесь вырос, здесь научился держать в руках кисть. Отец его был сапожником, мать — кружевницей. Жили они бедно, но в доме всегда был хлеб, а по праздникам — даже кусок мяса. Хенджин с детства тянулся к краскам. Сначала рисовал углём на камнях у реки, потом — охрой и сажей на обрывках бересты. Отец ворчал, что сын занимается ерундой, что надо учиться ремеслу, что сапожник прокормит семью, а художник — нет. Но мать потихоньку прятала для него кусочки холста и хорошие кисти, которые удавалось выменять на кружево. К шестнадцати годам Хенджин уже умел всё, что можно было выучить в их городе. Старый иконописец, живший на окраине, показал ему, как замешивать краски, как наносить левкас, как выводить лики святых. Но Хенджину хотелось другого. Он не мог объяснить, чего именно, но знал: его краски должны петь, его линии — дышать. Ему хотелось рисовать не богов, а людей. Не небеса, а ту траву, что гнётся под ветром, и тот свет, что ложится на горы на закате. Он рисовал всё, что видел. Узкую улочку, где играли дети. Старуху, торгующую пирожками. Котёнка, что грелся на солнце у крыльца. Рисовал вечерами, когда возвращался из мастерской, и по ночам, когда семья спала. Его комната была завалена набросками — на стенах, на столе, под кроватью. Мать в который раз вздыхала: — Ты бы хоть продавать пробовал. Вон, на ярмарку съезди. Глядишь, кто-то купит. Хенджин сначала отмахивался. Но к весне, когда город ожил после зимней спячки, а купцы потянулись со всех сторон на ежегодную ярмарку, он решился. Он сказал отцу: — Я поеду. Отец ответил: — С чем? С сапогами? Хенджин: — С картинами. Отец только махнул рукой. Мать помогла собрать холсты, перевязала их верёвкой, сунула в котомку краюху хлеба и несколько медных монет. Она сказала сыну: — Если не продашь — не горюй. Главное, вернись. Хенджин поцеловал её в щёку и вышел за ворота. Дорога до ярмарочной площади заняла несколько часов и уже к вечеру он добрался до места. Ярмарка была шумной, пёстрой, чужой. Купцы расхваливали товар, девки в ярких платках смеялись, перекликаясь через ряды, мужики торговались из-за каждого гроша. Хенджин нашёл свободное место у ограды, разложил холсты, сел на корточки и стал ждать. Мимо проходили люди. Косились, останавливались, но никто не покупал. Одна картина — горный ручей, написанный так, что вода казалась живой. Вторая — лес на закате, с золотыми просветами между стволами. Третья — просто поле, ветер в траве, небо, низкое и тяжёлое перед дождём. Какой-то купец, ткнув пальцем в ручей, спросил: — Твоё? Хенджин ответил: — Моё. Купец усмехнулся: — А чего ж так дёшево? За такую цену и дурак не возьмёт. Дороже надо, парень. Дороже. Хенджин не понял, была ли это насмешка или совет. Купец ушёл, а он остался сидеть, глядя, как солнце клонится к закату. К вечеру он продал только одну картину — ту, с полем. Какой-то старик в поношенном кафтане долго смотрел на неё, потом вынул из кошеля монеты и сказал: — Это наша земля. Я тут вырос. Спасибо, что напомнил. Хенджин взял деньги, поблагодарил и убрал остальные холсты в котомку. Он не знал, зачем приехал сюда. Не знал, что ищет. Может быть, просто хотел убедиться, что его краски могут тронуть чужое сердце. Или надеялся встретить того, кто скажет: ты делаешь правильно, иди дальше. Наутро он собирался уходить. Солнце ещё не взошло, когда он вышел за городские ворота и направился к тракту, ведущему в горы. Он не знал, что в этих горах, на зелёном склоне, пасёт овец парень, который через несколько дней изменит его жизнь. Он просто шёл, глядя на рассвет, и чувствовал, что где-то впереди его ждёт что-то важное. Но пока он был просто молодым художником с пустой котомкой и надеждой в груди.

***

Наутро Феликс проснулся раньше обычного. Отец ещё спал, мать возилась у печи, когда он, уже одетый и причёсанный, выскочил во двор. Выглядывая в окно, мать спросила: — Ты куда? Феликс: — На ярмарку! Мать спохватилась: — А овцы? Феликс крикнул уже от калитки: — Отец присмотрит! Мать только покачала головой, но улыбнулась. Феликс был слишком счастлив, чтобы ругаться. Весь прошлый год он ждал этого дня. Мечтал, как пройдёт по рядам, посмотрит на диковинные товары, послушает заезжих купцов, а может, и на представление попадёт. Денег у него не было — только несколько медных монет, завязанных в тряпицу и спрятанных за пазухой. Но ему и не нужно было покупать. Просто посмотреть — уже счастье. Дорога до города заняла не меньше двух часов. Феликс почти бежал, перепрыгивая через ручьи, срезая тропами, где только мог. К полудню, запыхавшийся и счастливый, он уже был у городских ворот. Ярмарка гремела на всю округу. Крики зазывал, ржание лошадей, звон монет, смех и ругань — всё смешалось в один огромный, пёстрый, живой гул. Феликс нырнул в толпу, вертя головой во все стороны. Здесь торговали чем угодно: от глиняных горшков до заморских тканей, от резных деревянных игрушек до живых гусей, которые гоготали так, что закладывало уши. Он обошёл почти все ряды. Останавливался у каждого прилавка, рассматривал товары, задавал вопросы продавцам — те, видя его пустой кошель, сначала отмахивались, но Феликс был слишком жизнерадостным, чтобы обижаться. Он улыбался, шутил, а когда его всё-таки прогоняли, просто шёл дальше. К обеду он притомился, присел на край колоды у ограды, достал краюху хлеба, которую сунула ему мать, и стал жевать, наблюдая за толпой. И тут он заметил его. Парень сидел у самого забора, на расстеленной холстине, разложив перед собой картины. Вокруг него толпились люди, но он не кричал, не зазывал, как другие торговцы. Просто сидел и смотрел, как проходят мимо. Феликс подобрался ближе, протиснулся сквозь толпу и замер. Картины были... другими. Не теми, что он видел у церковных иконописцев, не теми, что вешали в домах зажиточные соседи. Они были живыми. На одной — горный ручей, вода в котором, казалось, текла по-настоящему. На другой — лес на закате, и золотой свет между стволами был таким тёплым, что хотелось протянуть руку. На третьей — просто поле, ветер в траве, низкое небо перед дождём. Феликс забыл о хлебе. Забыл о толпе. Забыл о том, что стоял уже целую вечность, наверное, и люди вокруг менялись, а он всё смотрел и смотрел. Парень-художник тем временем разговаривал с каким-то купцом в богатом кафтане. Тот что-то говорил, указывая на картины, лицо у него было надменное. Художник отвечал коротко, негромко, и в голосе его чувствовалась какая-то усталость. Купец покачал головой, усмехнулся и ушёл. Феликс сказал чуть громче, чем хотел: — Красиво! Художник поднял голову. Посмотрел на него. Взгляд у него был тяжёлый, немного хмурый, словно он не привык, чтобы его отвлекали. Он переспросил: — Что? Феликс показал рукой: — Картины, очень красиво. Особенно ручей. Я как будто там был. Я в горах живу, у нас такой же ручей есть. Ну, почти, у нас камни больше. А вода такая же — быстрая, холодная. Летом ноги в ней мёрзнут, а всё равно лезешь. Ты сам рисовал? Художник молчал. Смотрел на него странно, будто не понимая, куда девать столько слов. Потом наконец ответил: — Да. Феликс никак не унимался: — А где ты научился? У нас в деревне никто так не умеет. Я вообще ни разу таких картин не видел. У иконописцев другие, правильные, а у тебя — живые. Трава как настоящая. Ветер чувствуется. А это? — он показал на картину с полем. — Это как наше поле, когда дождь собирается. Только у нас ещё овцы бегают. Ты овец рисовать умеешь? Художник: — Умею. — А нарисуешь? — Феликс тут же спохватился, покраснел. — Ну, то есть, я не заказываю, я просто... мне нравится. Очень. Я бы купил, но у меня денег нет. Совсем. Только на хлеб, и то мать дала. Но если бы были, я бы купил. Все. Все твои картины. Честно. Художник смотрел на него долго. Слишком долго. Феликс уже начал думать, что сказал что-то не то, что зря вообще подошёл, что этот хмурый парень сейчас встанет и уйдёт или просто отвернётся. Но он не отвернулся, а спросил: — Ты из деревни? Феликс: — Ага. Из-за гор, я там овец пасу. А сегодня на ярмарку пришёл, поглазеть. Вот, смотрю. У вас тут здорово, конечно, но дома лучше. Хотя я раньше города не видел. Здорово тут у вас. А ты местный? Художник покачал головой: — Нет, я из-под города. Из предместья. Приехал картины продать. Феликс: — Продал? Хенджин: — Одну. Феликс вздохнул: — Жалко, хорошо бы, если бы все купили. Ты бы на них ещё нарисовал. Я бы посмотрел. Можно я ещё постою? Посмотрю? Я не мешаю? Художник чуть заметно усмехнулся, первый раз за весь разговор: — Стой. Феликс стоял. Долго. Смотрел на картины, переводил взгляд с одной на другую, возвращался к ручью, потом к полю, потом снова к лесу. Он что-то бормотал себе под нос, восхищался, иногда задавал вопросы, но художник не отвечал, только слушал. Солнце уже клонилось к закату, когда Феликс спохватился: — Мне пора. Спасибо, что дал посмотреть. Очень красиво, правда. Я запомню. Он уже развернулся, чтобы уйти, когда художник окликнул его: — Подожди. Феликс обернулся. Художник достал из-за пазухи одну из картин — ту, с ручьём. Протянул ему: — Возьми. Феликс расстерялся: — Что? Не могу, у меня нет денег... Художник: — Я дарю. Феликс: — Зачем? Художник пожал плечами. На лице его не было улыбки, но глаза стали мягче, чем раньше: — Ты сказал, что нравится. Вот и всё. Феликс смотрел на картину, потом на художника, потом снова на картину. Глаза его засияли: — Спасибо! Огромное спасибо! Я её дома повешу, на самое видное место. Мама удивится. А ты... ты как тебя зовут? Художник ответил: — Хенджин. — А меня Феликс. Я в деревне за горами. Если когда-нибудь пойдёшь той дорогой — заходи! Мы тебя чаем напоим, овец покажем. Ты же овец рисовать умеешь, говорил? Вот и нарисуешь! Хенджин не ответил. Но когда Феликс, счастливый, с картиной под мышкой, побежал к выходу, он смотрел ему вслед. Долго. Пока тот не скрылся в толпе. А потом усмехнулся и начал собирать оставшиеся холсты. В котомке их было почти столько же, сколько утром. Но почему-то настроение стало легче. Он не знал, что через несколько дней свернёт с дороги и пойдёт в горы. Не знал, что там, за перевалом, его ждут. Он просто улыбался, глядя, как солнце садится за крыши домов.

***

Феликс лежал на спине в траве и смотрел, как облака плывут над горами. Одно было похоже на овцу, другое — на перевёрнутую лодку, третье — просто на клочок ваты, который ветер тянул всё дальше и дальше. Он жмурился от солнца, перебирал в руке травинку и чувствовал, как земля под спиной дышит. Хорошо, тихо, спокойно. Овцы щипали траву где-то рядом — он слышал их мелодичный звон, довольное посапывание, иногда кто-то блеял, и этот звук смешивался с шумом ветра. Феликс закрыл глаза. И вдруг понял, что стало тихо. Слишком тихо. Он сел, огляделся. Овец не было. Ни одной. Сердце пропустило удар. Феликс вскочил, завертелся на месте. Склон был пуст, только ветер гнал по траве серебряные волны. Он сделал несколько шагов, вглядываясь вдаль. Ничего. Пусто. Паника подкатила к горлу. Отец убьёт. Он же обещал, что присмотрит. Овцы — всё их богатство. Если разбегутся, если волки, если... Феликс рванул вверх по склону, туда, где трава была выше, откуда открывался вид на всю долину. И замер. Овцы были там. Все до единой. Они столпились в небольшом углублении, где старая ива склоняла ветви почти до земли. Они не убегали, не блеяли испуганно — они просто стояли вокруг кого-то и смотрели. С любопытством, с интересом. Феликс сделал несколько шагов вперёд, раздвинул ветки и увидел его. Хенджин сидел на траве, скрестив ноги, с холстом на коленях. Овцы обступили его плотным кольцом. Одна тыкалась носом в его плечо, другая — та самая Белая Ножка, которая вечно лезла не в свои дела — уткнулась мордой прямо в краски и теперь стояла с рыжим пятном на лбу. Третья, самая наглая, попыталась сунуть голову под локоть Хенджину, когда он заносил кисть. — Кыш! — раздался голос Хенджина. Не злой, скорее растерянный. — Я же не могу, когда вы... Овца, которую он попытался отпихнуть, обиженно блеянула и ткнулась лбом ему в бок. Феликс не выдержал. Рассмеялся так, что эхо разнеслось по склону. Хенджин поднял голову. Увидел его. Взгляд у него был такой, будто он поймал вора на месте преступления — и одновременно был рад, что его нашли. Кивнув на овец, он спросил: — Это твои? Феликс вытер слёзы, выступившие от смеха: — Мои! А ты что здесь делаешь? Хенджин буркнул, показывая на холст: — Рисую. Феликс подошёл ближе. На холсте уже был набросан склон, трава, несколько овечьих фигурок — пока только контуры, но уже живые, уже движущиеся. Хорошо. Как всегда у Хенджина. Феликс кивнул на овец: — А они? Хенджин поморщился: — А что они? Пришли, обступили. Смотрят. Феликс улыбнулся, присаживаясь рядом: — Они тебя за своего приняли. Ты похож на пастуха? — Я не пастух, — отрезал Хенджин, но в голосе не было злости. Одна из овец, самая старая, с обломанным рогом — Дед — подошёл к Хенджину и положил голову ему на колено. Тот замер. Посмотрел на Феликса. Феликс объяснил: — Это он тебя проверяет. Хочет понять, хороший ты человек или нет. Хенджин спросил, не отводя взгляда от овцы: — И как? Феликс: — Ну, если бы ты был плохой, он бы ушёл. А он лежит. Дед вздохнул, закрыл глаза и положил голову на колени Хенджину. — Лежит, — эхом отозвался Хенджин. Они сидели молча. Феликс смотрел на Хенджина, на его сосредоточенное лицо, на то, как он держит кисть — осторожно, боясь спугнуть овец, которые всё лезли и лезли. Белая Ножка уже вовсю пыталась лизнуть его в щёку, а Хенджин только морщился, но не прогонял. Феликс вдруг сказал: — Ты странный. Хенджин поднял на него глаза: — Кто? Феликс: — Ты. Художники другие. Я думал, они важные, серьёзные. А ты... сидишь тут, овцы тебя облизывают, а ты всё равно рисуешь. Хенджин усмехнулся: — А что мне делать? Рисовать хочу, а они не прогоняются. Феликс поправил его: — Они помогают тебе. — Это они так помогают? — Хенджин кивнул на Белую Ножку, которая уже вовсю пыталась дотянуться до краски. Феликс: — Ага. Они же никогда так не делают. Ни с кем. С тобой — да. Значит, ты хороший. Хенджин повернулся к нему. Смотрел долго, внимательно, будто видел в первый раз. А потом сказал: — Ты тоже хороший. Феликс улыбнулся так широко, что глаза превратились в щёлочки: — Я знаю. Хенджин хмыкнул, но не возразил. Они сидели на склоне, овцы мельтешили вокруг, подставляли морды под солнце, пытались улечься на холст, а Хенджин всё равно рисовал — медленно, спокойно, иногда поглядывая на Феликса, который лежал рядом и рассказывал про каждую овцу, про её характер, привычки и смешные выходки. Феликс тараторил: — А эта, Белая Ножка, она самая хитрая. Если захочет убежать — убежит. Никто не поймает. Но она всегда возвращается. А это — Кривая Розочка, у неё пятно на боку, как сердечко. А это Дед, он у нас главный, без него стадо не идёт. А это... Хенджин перебил его: — Ты всех знаешь? Феликс гордо ответил: — Всех! Хенджин: — Сколько их? Феликс: — Сорок семь. Хенджин: — И всех по имени? Феликс: — А как же? Они же живые. У каждого свой характер. Вот этот, например, — Феликс показал на молодого барашка, который щипал траву в стороне, — он стеснительный. Не любит, когда на него смотрят. А эта — любит, когда её гладят. Иди сюда, Розочка! Овца послушно подошла и ткнулась носом в ладонь Хенджину. Феликс засиял: — Видишь? Она тоже тебя приняла. Хенджин смотрел на овцу, потом на свои руки, испачканные краской, потом на Феликса. Потом признался: — Я никогда не рисовал овец. Феликс: — А сейчас нарисуешь. Самых красивых. Хенджин кивнул. Взял кисть. Они сидели так до самого вечера. Феликс рассказывал о деревне, о горах, о том, как однажды заблудился в лесу и ночевал в дупле старого дуба. Хенджин слушал и рисовал. Овцы лежали вокруг, сытые и довольные, и только иногда кто-то из них поднимал голову, чтобы убедиться, что их пастух никуда не ушёл. — Ты останешься? — спросил Феликс, когда солнце уже почти коснулось вершин. Хенджин не понял: — Надолго? Феликс: — Вообще. Хенджин отложил кисть. Посмотрел на холст, на котором уже почти ожили овцы, трава, ветер. Посмотрел на Феликса: — Не знаю. Может, да. — Хорошо, — просто ответил Феликс и улыбнулся. А овцы вокруг согласно заблеяли, будто тоже говорили «да».

***

После той встречи на склоне Хенджин остался. Не в деревне — он снял комнату у старухи на окраине города, куда приходил ночевать. Но днём он пропадал в горах. С холстом, красками, иногда без них — просто шёл, чтобы увидеть, как солнце встаёт над долиной, как ветер гонит по траве волны, как Феликс сидит на камне и что-то напевает себе под нос. Феликс всегда его замечал первым. Поднимал голову, щурился, вглядываясь в склон, а потом его лицо расплывалось в улыбке, и он вскакивал, махал руками, кричал: «Хенджин! Иди сюда! Смотри, что я нашёл!» И Хенджин шёл. Всегда. Они гуляли по лугам. Феликс показывал ему лучшие места — где растёт самая сладкая земляника, где можно напиться из родника, где старые дубы сплелись ветвями так, что получается живой шатёр, под которым можно сидеть часами. Он знал здесь всё, и Хенджину казалось, что он никогда не устанет слушать. Феликс показывал пальцем: — А вон там, за теми камнями если перелезть, там пещера. Я туда ходил один раз. Там темно, холодно, но здорово. Хочешь, покажу? Хенджин всегда отвечал: — Покажи. И они лезли на камни. Феликс — легко, как козлёнок, Хенджин — тяжелее, цепляясь за выступы, сбивая колени. Феликс смеялся, протягивал руку, помогая. Хенджин сжимал её крепче, чем нужно, и надеялся, что это не заметно. Они сидели у пещеры, смотрели в темноту, и Феликс рассказывал, как однажды ночевал здесь, когда потерял овцу, а нашёл только утром. Хенджин слушал, смотрел на его профиль, подсвеченный солнцем, и думал о том, что ни один свет в мире не может быть таким тёплым. В деревню Хенджин приходил редко. Боялся лишних вопросов, любопытных взглядов. Но иногда, когда Феликс долго не появлялся на лугу, он не выдерживал. Дорога от города до деревни занимала больше двух часов. Хенджин шёл быстро, почти бежал. В руках — свёрнутый холст, иногда цветы, которые он срывал по пути, но потом стеснялся дарить и выбрасывал в кусты. В доме Феликса его встречали тепло. Мать улыбалась, заставляла пить чай с травами, хвалила его картины. Отец молча кивал, но однажды, когда Феликс выбежал во двор, негромко сказал: — Он хороший, этот художник. Мать согласилась: — Знаю. Хенджин появлялся в сенях, сжимая в руке свёрток, и чувствовал, как щёки горят. Феликс врывался в дом, как вихрь. Тормошил его, тащил смотреть новорожденных ягнят, показывал, как доить овцу (у него не получалось, молоко лилось мимо ведра, они оба смеялись), учил различать птиц по голосам. Феликс: — А это — лесной голубь, он так воркует. А это — иволга, она звонкая. А это — кукушка, она кукует. Хенджин: — Я знаю, как кукует кукушка. Феликс: — А ты знаешь, что она подбрасывает яйца в чужие гнёзда? Хенджин: — Знаю. Феликс: — А ты знаешь, что... Хенджин перебил: — Феликс. Феликс: — Что? Хенджин: — Ничего. Просто слушаю. Феликс улыбался, и Хенджин чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее, чему он не мог дать имени. Однажды они пошли в лес за грибами. Феликс уверял, что знает лучшие места, и вёл его так долго, что Хенджин перестал понимать, где они находятся. — Ты уверен? — спросил он, когда они в третий раз пересекли один и тот же ручей. Феликс ответил с невероятной уверенностью в голосе: — Абсолютно! Хенджин: — Это мы уже проходили. Феликс: — Нет, это другой ручей. Просто похожий. Хенджин: — У него такой же камень, как в прошлый раз. Феликс: — Камни везде одинаковые. Хенджин остановился: — Феликс. Феликс: — Что? Хенджин: — Мы заблудились. Феликс замер. Огляделся. Потом нахмурился: — Не могли мы заблудиться, я тут все тропы знаю. Хенджин указал на одну из них: — И куда ведёт эта тропа? Феликс: — Эм... к реке? Хенджин: — Тут нет реки. Феликс: — Будет. Хенджин смотрел на него, на его насупленное лицо, на упрямо сжатые губы — и вдруг рассмеялся. Феликс обиденно надулся: — Ты смеёшься? Хенджин: — Ты заблудился в лесу, в котором вырос. Феликс: — Я не заблудился! Я просто... выбрал другой путь. Хенджин: — Который ведёт не туда. Феликс: — Он ведёт туда, куда надо! Хенджин: — Куда? Феликс задумался, потом развёл руками: — Ну... домой. В конце концов. Хенджин смеялся долго. Так, что заболели бока. Феликс сначала обижался, потом тоже заулыбался, а потом они сидели на поваленном дереве, ели найденные грибы (Феликс уверял, что они съедобные, и Хенджин ему верил) и слушали, как лес шумит. Феликс: — Не уходи сегодня, переночуешь у нас. Мать перину постелет. Хенджин: — А если отец? Феликс его уверял: — Отец ничего не скажет, он тебя любит. Хенджин: — Любит? Феликс: — Ну, уважает. Это у него одно и то же. Хенджин кивнул. Они вышли к деревне уже затемно. Феликс всё утро уверял, что знает короткий путь, и Хенджин ему снова поверил. К осени Хенджин знал всех овец по именам. Белая Ножка тыкалась ему в бок, требуя внимания, Кривая Розочка спала у него на коленях, пока он рисовал, а Дед, старый вожак, позволял только ему чесать за ухом. Феликс говорил: — Они тебя любят. Хенджин: — Они просто привыкли. Феликс: — Нет, они любят. Я знаю. Хенджин смотрел на овец, потом на Феликса, который лежал рядом в траве, жевал травинку и смотрел в небо. Вдруг он спросил: — А ты? Феликс опешил: — Что? Хенджин: — Ты тоже привык? Феликс повернул голову. Улыбнулся: — Я тоже люблю. Хенджин не знал, что это значит. Дружескую любовь? Братскую? Ту, что связывает людей, которые делят хлеб и ночлег? Или ту, о которой он читал в старых книгах, которую иконописцы рисовали на ликах святых? Ту, от которой горят щёки и хочется держать за руку просто так, без причины? Он не знал. Не спрашивал. Боялся узнать. Но каждое утро, собираясь в горы, он чувствовал, как внутри разливается тепло, когда видит фигурку на склоне. Каждый вечер, возвращаясь в свою холодную комнату, он вспоминал улыбку Феликса и чувствовал, как становится теплее. Каждую ночь, засыпая, он видел его лицо. Это была любовь. Он не знал, что с ней делать. Однажды, когда они сидели под старым дубом, Феликс спросил: — Ты нарисуешь меня? Хенджин замер: — Зачем? Феликс: — Не знаю. Просто хочу, чтобы у меня был твой рисунок. Хенджин: — У тебя уже есть картина. Феликс: — Это другое. Я хочу, чтобы ты нарисовал меня. Хенджин молчал. Смотрел на свои руки, на краски, на холст: — Хорошо, сиди тихо. Феликс замер, но тихо сидеть не умел. Через минуту начал ёрзать. Ещё через минуту спросил, долго ли. Ещё через пять — можно ли уже посмотреть. Хенджин вздохнул: — Я ещё не начал. А Феликс все торопил его: — Начинай. Хенджин: — Ты мешаешь. Феликс: — Я не мешаю, я сижу. Хенджин: — Ты говоришь. Феликс: — Я молчу. Хенджин: — Сейчас говоришь. Феликс зажал рот руками, но глаза его смеялись. Хенджин смотрел на него. На светлые волосы, которые ветер путал, на глаза, которые смеялись даже когда губы молчали, на руки, которые не могли сидеть без дела. Он смотрел и чувствовал, как сердце бьётся быстрее. Феликс не выдержал через минуту: — Ну что? Хенджин: — Ничего. Я не могу. Феликс: — Почему? — Ты слишком... — Хенджин запнулся. Слишком красивый, слишком близкий, слишком для него. Феликс: — Что? Хенджин: — Слишком живой, не сидишь на месте. Он просидел целых пять минут. Потом подполз к Хенджину и заглянул в холст и разочарованно сказал: — Пусто. Хенджин: — Потому что ты мешаешь. Феликс: — А если я не буду мешать? Хенджин: — Тогда будет не пусто. Феликс: — Хорошо, я ухожу. Он отошёл на несколько шагов, лёг в траву и уставился в небо. Хенджин взял кисть. Смотрел на его профиль, на руки, сложенные на животе, на кончик носа, который подрагивал, когда Феликс пытался не улыбнуться. Рисовать было легко. И тяжело. Легко — потому что он знал это лицо наизусть. Тяжело — потому что никакая краска не могла передать того света, который шёл изнутри. Когда стемнело, Феликс подошёл посмотреть. На холсте был он. Лежащий в траве, смотрящий в небо. Такой, каким Хенджин его видел. Он тихо сказал: — Похоже. Хенджин: — Я старался. Феликс: — Спасибо. Он взял холст, посмотрел на него долгим взглядом. А потом вдруг повернулся к Хенджину и поцеловал в щёку. Быстро, легко, как дуновение ветра. Чувствуя, как горят щеки, Хенджин спросил: — За что? Феликс улыбнулся и ответил: — За всё. А потом убежал к овцам. Хенджин остался сидеть под дубом. Трогал щёку, которую коснулись его губы, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Это была любовь. Теперь он знал это точно.

***

Хенджин узнал о часовне от старухи, у которой снимал комнату. Помешивая похлебку, она сказала: — Там давно никто не служит, но место красивое. На скале, над морем. Закаты оттуда — глаз не оторвать. Он запомнил. И через несколько дней, когда Феликс, как всегда, пришёл в гости, сказал: — Хочешь, покажу одно место? Феликс подскочил, готовый бежать хоть на край света: — Хочу! А далеко? Хенджин: — Не очень. Феликс: — А что там? Хенджин: — Увидишь. Дорога заняла больше часа. Они шли через дубовый лес, где ветки сплетались так плотно, что солнце почти не пробивалось. Феликс всё время порывался бежать вперёд, но Хенджин ловил его за рукав: — Там тропа узкая. Не торопись. Феликс: — А что там, в конце? Хенджин: — Увидишь. Феликс: — Ты уже говорил. Хенджин: — Потерпи. Феликс терпел. Целых пять минут. Потом начинал снова, и Хенджин только вздыхал, пряча улыбку. Наконец деревья расступились. Часовня стояла на самом краю скалы, старая, сложенная из грубого камня, с провалившейся крышей и дверью, которая давно сгнила и валялась на земле. Внутри было пусто — ни скамей, ни алтаря, только стены, хранившие тишину, да пролом в своде, через который виднелось небо. Но Феликс даже не заглянул внутрь. Он подбежал к обрыву и замер. Внизу, насколько хватало глаз, лежало море. Бесконечное, тёмное, с серебряной дорожкой, протянувшейся от горизонта до самых скал. Волны бились о камни, взлетали белыми брызгами, и ветер доносил их шум, смешанный с криками чаек. Феликс выдохнул: — Хенджин, здесь... это... — Красиво, — закончил Хенджин, подходя ближе. Феликс: — Очень красиво. Они сели на траву у самого края. Хенджин — скрестив ноги, положив руки на колени. Феликс, как всегда, не мог усидеть на месте. Повертелся, покрутился, а потом просто откинулся назад и устроил голову на ногах у Хенджина. — Так удобно, — объявил он, глядя в небо. Хенджин замер. Голова Феликса лежала у него на коленях, светлые волосы рассыпались по тёмной ткани штанов, и он чувствовал тепло, идущее от него, даже через одежду. Феликс: — Тебе не тяжело? Хенджин: — Нет. А тебе? Феликс: — Нет. Хенджин: — Тогда лежи. Они смотрели, как солнце опускается в море. Небо меняло краски — золото перетекало в розовое, розовое в лиловое, лиловое в густую синеву, на которой уже проступали первые звёзды. Вода внизу переливалась, отражая закат, и казалось, что море горит. Феликс что-то напевал себе под нос, перебирал травинки, иногда поднимал руку, показывая на облака: — Вон то похоже на овцу. А то на тебя. Хенджин: — На меня? Феликс: — Ну да. Такое же лохматое. Хенджин хотел возмутиться, но Феликс уже смеялся, и он не смог удержать улыбку. Солнце почти скрылось, когда Феликс завозился. Дергая головой, он сказал: — Щекотно, что ты делаешь? Хенджин отдёрнул пальцы, которые сами потянулись перебирать его волосы: — Ничего, не ёрзай. Феликс: — Сам не ёрзай. Он приподнялся на локтях, чтобы устроиться поудобнее, но не рассчитал силу. Голова дёрнулась вверх — и затылок со всей дури врезался Хенджину в подбородок. — Ай! — выдохнули оба. Феликс откатился в сторону, хватаясь за голову. Хенджин зажмурился, трогая челюсть. Феликс заверещал, подскакивая к нему: — Прости! Я не специально! Ты как? Больно? Я дурак, да? Я такой дурак! Хенджин процедил, потирая подбородок: — Нормально. Феликс опустился на колени перед ним, заглядывая в лицо: — Нет, ты посмотри! У тебя же синяк будет! Я тебя покалечил! Я... Он не договорил. Хенджин наклонился вперёд и поцеловал его. Коротко. Быстро. Губы коснулись губ на мгновение, и он уже отстранился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Феликс замер. Смотрел на него, открыв рот. Глаза его были широко распахнуты, щёки залились краской: — Ты... — Что? — спросил Хенджин и улыбнулся. Нагло, как будто ничего особенного не случилось. Феликс: — Ты меня поцеловал! Хенджин: — Поцеловал. Феликс: — В губы! Хенджин: — В губы. Феликс: — Зачем? Хенджин: — Хотел. Феликс смотрел на него, не веря. А потом вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Хенджина всё внутри переворачивалось. — Дурак, — сказал Феликс. И прыгнул на него. Они покатились по траве. Феликс хохотал, обнимал его, пытался поцеловать в ответ и попадал то в ухо, то в нос, то в щёку. Хенджин, пытаясь увернуться, тоже смеялся — впервые, наверное, с тех пор, как приехал на ярмарку. — Да подожди ты! — крикнул он, когда Феликс опять промахнулся и ткнулся ему в глаз. — Не могу! — заорал Феликс в ответ. — Ты первый начал! Хенджин: — Я просто... Феликс: — А я просто! Он наконец поймал его губы. На этот раз правильно. Поцелуй был неуклюжим, мокрым, сбитым — они оба смеялись, пока целовались, и это было смешно и страшно, и так хорошо, что не хотелось останавливаться. Потом Феликс откинулся на спину, тяжело дыша, и уставился в небо: — У тебя губы солёные. Хенджин: — Это ты меня ударил, у меня кровь пошла. Феликс подскочил: — Ой! Покажи! Хенджин: — Не надо. Феликс: — Покажи! Он склонился над Хенджином, заглядывая в лицо. Хенджин смотрел на его раскрасневшиеся щёки, на взъерошенные волосы, на губы, которые теперь были чуть припухшими. — Всё нормально, — сказал он. Феликс: — Точно? Хенджин: — Точно. — А ты... — Феликс запнулся. — Ты правда хотел? Хенджин не ответил. Просто взял его за руку и сжал. Феликс улыбнулся. Они лежали в траве, глядя, как загораются звёзды. Внизу шумело море, волны бились о скалы, и этот звук был ровным, вечным, успокаивающим. Феликс снова положил голову на колени Хенджину, и тот не пытался его оттолкнуть. Наоборот — пальцы сами запутались в светлых волосах, гладили, перебирали, успокаивали. — Хенджин? — М? — А ты останешься? — Куда? — Здесь. Со мной. Хенджин посмотрел на звёзды, на тёмную гладь моря, на Феликса, который лежал у него на коленях и ждал ответа. — Останусь, — сказал он. Феликс улыбнулся и закрыл глаза. Внизу, на берегу, горели костры рыбаков. Где-то вдали кричали чайки, лаяли собаки, скрипели лодки — жизнь шла своим чередом. А на скале, у старой часовни, двое мальчишек лежали в траве, и один из них впервые в жизни чувствовал, что нашёл свой дом. Не в городе, где он родился. Не в комнате, которую снимал. А здесь. На этой скале. В этих руках. В этой улыбке. Хенджин сжал пальцы, и Феликс, не открывая глаз, переплёл свои с его. Он спросил сонно: — Ты будешь меня рисовать? Хенджин: — Буду. Феликс: — Часто? Хенджин: — Каждый день. Феликс: — Обещаешь? Хенджин наклонился и поцеловал его в макушку: — Обещаю.

***

Хенджина не было уже три дня. Он уехал в город за красками — старые кончились, а новых не было даже у старухи, у которой он снимал комнату. Феликс сначала не волновался. Ну уехал, ну задержится, бывает. Но к вечеру второго дня он уже не находил себе места. Овцы разбегались, он не мог усидеть на месте, всё смотрел на тропу, ведущую к деревне. На третий день он не выдержал. Натягивая куртку, он сказал матери: — Я схожу к часовне. Глядя на него с тревогой, она спросила: — Один? Может, подождёшь? Он же вернётся. Феликс: — Не могу. Мать не стала спорить. Только сунула ему в котомку краюху хлеба, кусок сыра и велела не задерживаться до темноты. Феликс шёл быстро. Лес, тропа, знакомые камни — он знал этот путь наизусть. Мысли крутились в голове, одна за другой: а вдруг Хенджин не вернётся? А вдруг решил остаться в городе? А вдруг ему надоело? А вдруг он понял, что здесь, в глуши, с овцами и пастухами, не его место? Он отгонял эти мысли, но они возвращались снова и снова. Часовня показалась из-за поворота неожиданно. Феликс выбежал на скалу и замер. Никого. Только ветер, чайки да море внизу, тёмное и холодное. Он постоял минуту, глядя на пустое место, где они сидели в прошлый раз. Потом медленно пошёл к часовне. Внутри было темно, сыро, пахло камнем и древностью. Феликс шагнул внутрь, поднял голову к пролому в крыше — там виднелось серое небо. И вдруг заметил. В углу, за грудой камней, что-то блеснуло. Он подошёл ближе, раздвинул камни. Там стояла маленькая шкатулка — тёмное дерево, потускневшая от времени резьба, тусклая бронзовая застёжка. Феликс опустился на колени, провёл пальцем по крышке. Шкатулка была холодной, но, когда он коснулся её, в пальцах пробежало странное тепло. Он открыл. Внутри, на выцветшем бархате, лежало кольцо. Металл был тёмным, почти чёрным, с едва различимым узором по ободку. Феликс взял его в руки, поднёс к глазам. Внутри, на гладкой поверхности, была выгравирована какая-то надпись — буквы, которых он не знал, но почему-то показалось, что они говорят о вечности. Он улыбнулся. Подарок для Хенджина. Когда он вернётся, он подарит ему это кольцо. Скажет: «Я нашёл это для тебя». И Хенджин, наверное, снова назовёт его дураком, но наденет кольцо. И будет носить, рисуя свои картины. Феликс повертел кольцо в пальцах и, не удержавшись, надел на средний палец правой руки: — Просто померить, а потом сниму. Кольцо было чуть великовато. Оно легко скользнуло на палец, и Феликс почувствовал, как металл обжёг кожу — на миг, всего на миг. А потом стало тепло. Так тепло, как не бывает даже от материнской ладони. Прошептал он: — Красивое. Попробовал снять. Кольцо не двигалось. Феликс нахмурился. Дёрнул сильнее. Кольцо сидело на пальце так плотно, будто приросло к коже. — Что за... — выдохнул он, дёргая снова. Бесполезно. Кольцо не снималось. Он попробовал мылом, водой, даже маслом, которое нашёл в старой лампаде. Ничего не помогало. Кольцо сидело мёртво, и кожа под ним стала чуть теплее, чем на остальной руке. Феликс сел на камни у часовни, глядя на своё отражение в тёмной воде внизу. Паника подступала к горлу. Он не хотел дарить Хенджину кольцо, которое сам не может снять. Не хотел объяснять, зачем надел его. Не хотел, чтобы Хенджин думал, что он какой-то странный. Он сидел так долго. Смотрел, как солнце клонится к морю, как чайки кружат над скалами, как ветер гонит облака. Думал о том, что скажет Хенджину. Думал о том, что теперь это кольцо — часть его. — Дурак, — сказал он себе вслух. — Какой же ты дурак. Он встал, отряхнул колени и пошёл обратно. Кольцо на пальце тускло мерцало в лучах заходящего солнца, и Феликс всё время прятал руку в карман, чтобы не видеть. Дома он никому не сказал. Спрятал руку под рубашку, когда мать налила ужин, и молчал весь вечер. Отец спросил, что с ним, но Феликс только отмахнулся — устал, мол. Ночью он лежал, глядя в потолок, и крутил кольцо на пальце. Оно не снималось. Не грелось, не холодило, просто было. Как часть его. — Что ты такое? — прошептал он в темноту. Кольцо не ответило. На четвёртый день вернулся Хенджин. Феликс услышал шаги ещё издалека — он сидел на камне, глядя на тропу, и ждал. Хенджин поднялся на склон, усталый, с котомкой за плечами, и Феликс сразу понял — краски он нашёл, потому что лицо было довольным. Подходя ближе, Хенджин сказал: — Ты здесь. Стараясь, чтоб голос звучал ровно, Феликс спросил: — А ты где пропадал? Он скинул котомку, сел рядом: — Краски искал, насилу нашёл. Соскучился? Феликс хотел ответить «нет», но вместо этого сказал: — Очень. Хенджин улыбнулся. Посмотрел на него внимательно: — Что случилось? Феликс: — Ничего. Хенджин: — Врёшь. Феликс молчал. Сжимал руку в кармане, чувствуя, как кольцо давит на палец. Хенджин коснулся его плеча: — Феликс, рассказывай. Он выдохнул. Вытащил руку из кармана, показал. Кольцо тускло блеснуло в лучах солнца. Феликс: — Я нашёл это в часовне. Хотел тебе подарить. Надел померить, а оно не снимается. Хенджин смотрел на кольцо, потом на него. Молчал долго. Потом взял его руку, повертел, потрогал металл: — Не снимается? Феликс: — Вообще. Ни мылом, ни маслом. Как приросло. Хенджин нахмурился. Провёл пальцем по ободку, по узору: — Какое-то странное. Феликс: — Знаю. Хенджин усмехнулся: — Ты что, наколдовал что? Феликс: — Не смейся. Хенджин: — Не смеюсь. Он держал его руку в своей, и Феликс чувствовал тепло его ладони. Кольцо на миг как будто стало тяжелее, но тут же снова полегчало. Хенджин вдруг сказал: — Может, это к лучшему. Феликс: — Что? Хенджин: — Что ты его не снял. Феликс посмотрел на него, не понял; — Я хотел тебе его подарить, а теперь... Хенджин: — А теперь ты его носишь. За меня. Феликс: — Но это же не... Хенджин не дал ему договорить: — Ты хотел сделать подарок. Вот и сделал. Просто по-своему. Феликс смотрел на него, и странное тепло разливалось в груди. Не то, что от кольца — другое. Живое. Он спросил: — Ты не сердишься? Хенджин улыбнулся: — Нет. Но если будешь прятать руку в карман, как будто стыдишься, — тогда да. Феликс убрал руку из кармана. Посмотрел на кольцо. Оно больше не казалось чужим. — Дурак, — сказал он. Хенджин: — Сам такой. Они сидели на камне, глядя, как солнце клонится к морю. Хенджин держал его руку в своей, и Феликс чувствовал, как кольцо нагревается от их тепла. Хенджин сказал: — Красивое. Феликс: — Правда? Хенджин: — Правда. Феликс: — Тебе нравится? Хенджин: — Нравится. Особенно на тебе. Феликс покраснел. Отвёл взгляд: — А ты... ты нарисуешь его? Хенджин: — Нарисую. И тебя. И кольцо. И всё. Феликс: — Всё? Хенджин: — Всё. Феликс улыбнулся. Кольцо на пальце тускло мерцало в лучах заходящего солнца. Феликс тогда ещё не знал, что надел его навсегда. Что время отныне будет течь для него иначе. Что он будет жить веками, переживёт всё, что знает и любит, и это кольцо, которое он хотел подарить Хенджину, станет его жизнью — и его проклятием. А пока он просто улыбался, чувствуя тепло чужой руки в своей.