Lifetimes

***

Феликс не сразу понял, что время пошло иначе. Сначала это были мелочи. Царапины, которые раньше болели по нескольку дней, заживали за ночь. Ушибы, от которых должна была оставаться багровая синева, исчезали, не успев даже пожелтеть. Он списывал на молодость. В шестнадцать лет всё заживает быстро, говорят же. Потом — зима. В деревне свирепствовала лихорадка. Соседние дома пустели, матери плакали по детям, старики уходили один за другим. Феликс тоже слег. Лежал в жару, мать поила его отварами, отец сидел у постели, молчаливый и тёмный. Но к утру жар спал, а через день Феликс уже бегал по двору, как ни в чём не бывало. Глядя на него с тревогой, отец сказал: — Легко отделался. Феликс не понял тогда этого взгляда. Через год он начал замечать, что деревенские парни, с которыми он бегал в детстве, стали другими. У кого-то пробивалась первая щетина, кто-то раздался в плечах, кто-то уже поглядывал на невест. Феликс стоял перед старым зеркалом в материной светёлке, поворачивался, рассматривал себя. Всё тот же. Тонкий, светловолосый, с мальчишеским лицом, на котором не было ни морщинки, ни тени возмужания. Он отмахнулся и сказал себе: — Не вырос ещё. Через три года он перестал отмахиваться. Он сидел на крыльце, когда к нему подошёл соседский парень, с которым они когда-то вместе пасли овец. Тот был теперь женат, с бородой и грубыми руками, и смотрел на Феликса странно. Он сказал: — А ты не меняешься. Голос Феликса прозвучал неуверенно: — Меняюсь. Сосед покачал головой: — Нет. Ты как был щенком, так и остался. Феликс хотел обидеться, но не смог. Потому что это была правда. В тот вечер он долго смотрел на себя в мутное стекло. Всё то же лицо. Те же глаза, тот же разрез губ, та же беззаботная улыбка, которая, казалось, намертво приросла к его лицу. Он провёл пальцами по щеке, по подбородку. Гладко. Так же гладко, как пять лет назад. Отец постарел. Сильно. Ссутулился, поседел, ходил с палкой. Мать тоже — лицо в морщинах, руки в узлах вен. А Феликс всё так же бегал по горам, не чувствуя усталости, и на его лице не было ни следа прожитых лет. Однажды, возвращаясь с овцами, он встретил Хенджина. Тот сидел на камне, смотрел на море и что-то набрасывал в альбоме. Феликс подбежал, как всегда, счастливый, запыхавшийся, и плюхнулся рядом. — Смотри, что я нашёл! — крикнул он, вытаскивая из кармана необычный камень. Хенджин поднял голову. Посмотрел на него долгим, странным взглядом. Смутившись, Феликс спросил: — Что? — Ничего, — ответил Хенджин. И улыбнулся. Но улыбка его была какой-то другой. Феликс не понял тогда, что Хенджин заметил. Он сам ещё не знал. Через несколько дней они пошли к часовне. Подъём был крутым, и Хенджин, который раньше взлетал на скалу не хуже Феликса, теперь тяжело дышал, останавливался, хватался за камни. Феликс спросил, оборачиваясь: — Ты чего? Устал? Отдышавшись, Хенджин ответил ему: — Немного. Феликс смотрел на него, на его лицо, которое в лучах заходящего солнца казалось старше, чем он помнил. На тени под глазами, на складки у губ, которых раньше не было. — Ты... — начал он и запнулся. Хенджин: — Что? Феликс: — Ничего. Он отвернулся, пошёл дальше. Внутри шевельнулось что-то холодное, липкое, чему он не хотел давать имя. Наверху, у часовни, они сели на траву. Феликс, по привычке, откинулся на спину и положил голову на колени Хенджину. Так было всегда. Так было правильно. Но Хенджин вдруг замер, а потом положил руку ему на лицо. Провёл пальцами по щеке, по губам, по подбородку. Осторожно, будто боялся разбить. Он сказал тихо: — Ты не меняешься. Феликс открыл глаза. Посмотрел на него снизу вверх: — А ты? Хенджин не ответил. Только сжал его руку крепче, и они смотрели, как солнце садится в море, как волны разбиваются о скалы, как чайки кружат над водой. И Феликс впервые чувствовал, что время — не просто слова. Что оно идёт. Что оно забирает. Той ночью он лежал без сна. Смотрел на кольцо, которое никогда не снимал, и думал. Вспоминал, как надел его в этой самой часовне, как хотел подарить Хенджину. Как оно приросло к пальцу, и как они смеялись, решив, что это к лучшему. — Что ты такое? — прошептал он в темноту. Кольцо молчало. Только тускло мерцало в лунном свете, и Феликс чувствовал, как от него исходит тепло. Не обжигающее, не ласковое. Просто — живое. Как будто оно ждало. Как будто оно знало. Наутро он проснулся рано. Вышел на крыльцо, посмотрел на горы, на море, на тропу, по которой должен был прийти Хенджин. И вдруг понял. Он не меняется. Не стареет. Не болеет. А Хенджин — меняется. Это кольцо, которое он надел, чтобы подарить, забрало у него время. И теперь время будет забирать всё, что он любит. По капле. По году. По жизни. Феликс сжал кулак, чувствуя, как металл давит на палец. — Я не хочу, — прошептал он. — Я не хочу этого. Но кольцо не снималось. И время не ждало. Он услышал шаги. Хенджин поднимался по тропе, с альбомом под мышкой, с улыбкой, которая становилась всё реже, но всё так же тёплой: — Ты рано. Феликс ответил, пряча руку в карман: — Не спалось. Хенджин: — Пойдём к морю? Феликс: — Пойдём. Они пошли вниз, к воде. Хенджин шёл медленно, и Феликс сбавлял шаг, чтобы быть рядом. Смотрел на его профиль, на руки, которые уже не были такими ловкими, как раньше. — Хенджин, — позвал он. Хенджин: — М? Феликс: — Я люблю тебя. Хенджин остановился. Посмотрел на него долгим, тёплым взглядом: — Я тоже. Очень. Феликс улыбнулся, но внутри всё болело. Потому что он знал: это только начало. Впереди — годы. Много лет. И каждый из них будет забирать что-то у Хенджина, пока не заберёт всё. А он будет стоять рядом и смотреть. И ничего не сможет сделать. Они сели на берегу. Хенджин открыл альбом, начал рисовать. Феликс сидел рядом, смотрел на море и чувствовал, как кольцо на пальце тяжелеет с каждым ударом волн. Хенджин заметил: — Ты грустный. Феликс соврал: — Нет, просто задумался. Хенджин: — О чём? Феликс: — О том, как хорошо, что ты здесь. Хенджин улыбнулся. И больше не спрашивал. А Феликс смотрел на его руки, на седые волосы, на морщины, которые с каждым днём становились всё глубже. И чувствовал, как время уходит сквозь пальцы. Вместе с ним.

***

Десять лет прошло с тех пор, как Феликс надел кольцо. А может, двенадцать? Он сбился со счёта. Время для него текло иначе — не линейно, как для всех, а как-то по-своему, то ускоряясь, то замирая. Он помнил каждую деталь: как они встретились на ярмарке, как Хенджин подарил ему картину, как они целовались у часовни. А вот сколько раз сменялись зимы с веснами — уже не мог сказать. Хенджин заметил это раньше него. — Ты не меняешься, — сказал он однажды, глядя, как Феликс спит у него на коленях. Феликс открыл глаза, потянулся, улыбнулся: — А должен? Хенджин: — Не знаю. Но я меняюсь. Он говорил это без горечи. Просто констатировал факт. В его волосах появилась первая седина — тонкая, едва заметная серебряная нить на виске. В движениях пропала та юношеская резвость, с которой он когда-то взлетал на скалу к часовне. Он стал спокойнее, тише, задумчивее. Феликсу это даже нравилось. Перебирая его волосы, Феликс сказал: — Тебе идёт. Хенджин: — Что именно? Феликс: — Седые волосы. Ты похож на мудрого художника. Хенджин усмехнулся: — А я и есть мудрый художник. Уже могу продавать картины дороже. Феликс рассмеялся. Хенджин обнял его, и всё было как всегда. Почти. Но иногда, когда Феликс засыпал, Хенджин брал его руку и смотрел на кольцо. Долго. Внимательно. Потом гладил пальцем по металлу, будто пытался нащупать шов, зацепку, способ снять. Он ничего не говорил. Феликс делал вид, что не замечает. В тот вечер Хенджин пришёл к нему, когда солнце уже касалось моря, а тени от гор вытянулись до самой воды. Он поднимался по тропе размеренно, без прежней спешки, но легко — в свои двадцать шесть он был в отличной форме, просто больше не видел смысла бежать. Феликс ждал его наверху, как всегда, сжимая в кармане руку, на которой тускло мерцало кольцо. Садясь рядом на камень, Хенджин спросил: — Ты знаешь, что говорят в деревне? Феликс: — Что? Хенджин: — Что ты не стареешь. Что ты заколдован. Что ты, может, и вовсе не человек. Феликс усмехнулся: — А ты что говоришь? Хенджин: — Я говорю, что мне нравится, как ты каждый раз удивляешься, когда находишь новый гриб в лесу, как будто не находил его сто раз раньше. Феликс: — Это разные грибы. Хенджин: — Это один и тот же мухомор на одном и том же месте, Феликс. Я его уже три года рисую. Феликс покраснел. Хенджин улыбнулся, но в глазах его была не только теплота: — Я слышал, в горах, за старым лесом, живёт одна женщина. Говорят, она знает то, чего не знают другие. Видит то, чего не видят. Феликс поморщился от его слов: — Ведьма? Хенджин: — Может, и ведьма. А может, просто женщина, которая помнит больше нашего. Я хочу сходить к ней. Фелткс: — Зачем? Хенджин не ответил. Только посмотрел на его руку, которую Феликс всё ещё прятал в кармане. Феликс тихо сказал: — Я не могу снять его, ты знаешь. Хенджин: — Знаю. Феликс: — И никто не может. Хенджин: — Поэтому и надо спросить у той, кто знает больше. Феликс молчал. Смотрел на свои пальцы, на металл, который давно стал частью его. Потом кивнул. Дорога к ведьме заняла два дня. Хенджин шёл впереди, уверенно, хотя раньше здесь никогда не бывал. Феликс думал, что это интуиция художника — чуять тропы. Женщина жила в маленькой хижине у подножия старой скалы, где лес был таким густым, что солнце почти не пробивалось. Вокруг сушились пучки трав, на пороге лежали камни с выцарапанными знаками. Феликс почувствовал, как кольцо на пальце стало теплее. Не открывая двери, женщина сказала: — Входите. Они вошли. Внутри было темно, пахло дымом и мятой. Старуха сидела у очага, сгорбленная, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что казалось, время выжгло на нём свою карту. Глаза её были светлыми, почти прозрачными, и смотрели они не на лица — на руки. Она сказала, даже не здороваясь: — Покажи. Феликс протянул руку. Женщина взяла её в свои, сухие, тёплые, провела пальцами по кольцу. Долго молчала. Потом подняла глаза: — Ты его не снимешь. Феликс: — Знаю. Но может, есть способ? Она опустила его руку: — Есть. Но ты не захочешь его искать. Хенджин: — Почему? Женщина посмотрела на него. В её взгляде не было жалости, только странная, спокойная печаль. Женщина: — Это кольцо древнее, его сделали не люди. Оно дарует бессмертие. Но не просто так. Оно забирает время у всех, кто рядом с тем, кто его носит. Феликс переспросил: — У всех? Женщина: — У тех, кого любит. Кто его любит. Время ускоряется, утекает, тает. Ты остаёшься, а они уходят. Феликс побледнел. Хенджин молчал, только сжал его руку: — Как снять? Женщина смотрела на него долго, очень долго. Потом ответила: — Кольцо снимет только тот, кто любит его больше всех. Не так, как любят других — мать, отца, брата. А так, как любят саму жизнь. Когда эта любовь будет чистой, когда она захочет отдать себя, не требуя ничего взамен — тогда кольцо спадёт. Но только в тот момент, когда тот, кто любит, переродится. Потому что просто так отдать любовь нельзя. Её нужно прожить заново. Феликс не понял: — Переродится? Женщина: — Душа его вернётся в другом теле, в другом времени. И если он снова полюбит тебя, если вспомнит, если выберет — кольцо спадёт. А ты станешь смертным. Как все. Хенджин спросил: — А если нет? Женщина не ответила. Только посмотрела на него своими светлыми глазами, и Хенджин всё понял. Он тихо сказал: — Тогда он будет жить вечно. Один. Они сидели в тишине. Огонь в очаге потрескивал, за окном шумел лес. Феликс сжимал руку Хенджина и чувствовал, как тот борется с собой, чтобы не выдать страх. Хенджин спросил: — Сколько у нас времени? Женщина: — Столько, сколько отпущено. Никто не знает. Она встала, подошла к полке, взяла оттуда маленький свёрток. Протянула Феликсу: — Это трава. Заваривай, когда он устанет. Не вылечит, но легче будет. Феликс взял, не глядя. Смотрел на Хенджина, на его молодое ещё лицо, на седую нить в волосах, на руки, которые так хорошо держали кисть. Он не мог представить его старым. Не мог представить мёртвым. Не мог представить мир без него. Феликс спросил: — Что нам теперь делать? Хенджин посмотрел на него. Улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у Феликса всё ещё замирало сердце: — Жить. Как жили. Феликс: — А кольцо? Хенджин: — Будем искать способ. Вместе. Они вышли из хижины. Лес шумел, где-то внизу плескалось море. Феликс держал Хенджина за руку и чувствовал, как кольцо на пальце пульсирует в такт его сердцу. Он спросил: — Ты не боишься? Хенджин ответил честно: — Боюсь, но не за себя. За тебя. Феликс: — Я справлюсь. Хенджин: — Знаю. Но мне всё равно страшно. Феликс остановился, повернулся к нему. Взял его лицо в ладони, провёл большими пальцами по скулам, по губам: — Ты найдёшь меня, когда вернёшься. Ты найдёшь, я знаю. Хенджин: — Откуда ты знаешь? Феликс: — Потому что я тебя тоже найду. Хенджин не ответил. Только прижался губами к его ладони. И они пошли дальше, вниз по тропе, туда, где их ждало море, закат и время, которого у них оставалось всё меньше.

***

Они не говорили о том, что сказала ведьма. Не обсуждали, сколько времени осталось, не строили планов на будущее. Просто жили. Как жили всегда. Хенджин работал больше обычного. Картины его становились глубже, темнее, но в них появилось что-то новое — свет, которого раньше не было. Он писал море на закате, горы в тумане, старый дуб, под которым они прятались от дождя. И Феликса. Феликса часто. — Ты стал рисовать меня иначе, — заметил однажды Феликс, когда Хенджин закончил очередной портрет. Хенджин: — Как? Феликс: — Не знаю. Раньше ты рисовал меня смеющимся. А теперь... Он не договорил. На холсте он смотрел куда-то вдаль, и лицо его было спокойным, почти нежным, но в глазах застыла какая-то глубокая, тёмная грусть. Феликс: — Теперь ты рисуешь меня таким, какой я есть. Хенджин отложил кисть. Подошёл, обнял со спины, уткнулся носом в его плечо: — А какой ты? Феликс: — Не знаю. Просто я. Хенджин промолчал. Только сжал его крепче. Феликс часто ловил его на том, что Хенджин смотрит на него. Не так, как раньше — с любопытством, с нежностью, с лёгкой насмешкой. Теперь в его взгляде было что-то другое. Жадное. Боящееся. Будто он хотел запомнить каждую чёрточку, каждый изгиб, каждый светлый волосок. Феликс: — Ты смотришь. Хенджин: — Смотрю. Феликс: — На что? Хенджин: — На тебя. Феликс: — Я тут. Никуда не денусь. Хенджин улыбался, но не отвечал. И они сидели так на камне, глядя на море, пока солнце не садилось, пока вода не темнела, пока не зажигались первые звёзды. Они стали реже подниматься к часовне. Хенджин больше не мог бежать вверх, как раньше, — не потому что силы оставили, а потому что не видел смысла торопиться. Они шли медленно, останавливались, смотрели на облака, на деревья, на птиц. Феликс иногда убегал вперёд, как мальчишка, и Хенджин смотрел ему вслед, щурясь от солнца. — Ты как овца, — говорил он, когда Феликс возвращался, запыхавшийся, счастливый. Феликс: — Почему? Хенджин: — Всё время убегаешь. Феликс: — А ты меня догоняешь? Хенджин: — Всегда. Феликс смеялся, и его смех разносился по всему склону, пугая чаек. Хенджин улыбался, но в глазах его застывало что-то, чего Феликс не хотел замечать. Они купались в море, когда было тепло. Феликс нырял, плавал, брызгался, а Хенджин сидел на камне, опустив ноги в воду, и смотрел. Феликс кричал ему: — Иди сюда! Хенджин отмахивался: — Холодно. Феликс: — Врёшь! Хенджин: — Немного. Феликс вылезал, мокрый, дрожащий, и падал рядом. Хенджин накрывал его своей рубахой, растирал замёрзшие плечи, смеялся над его стучащими зубами. И они сидели так, прижавшись друг к другу, глядя, как солнце золотит воду. По ночам Хенджин часто просыпался. Смотрел, как Феликс спит — по-детски безмятежно, раскинув руки, уткнувшись носом в его плечо. Смотрел на его лицо — то же самое, что и десять лет назад. Та же гладкая кожа, те же светлые ресницы, та же лёгкая улыбка во сне. — Что ты делаешь? — спросил однажды Феликс, проснувшись. Хенджин: — Смотрю. Феликс: — На что? Хенджин: — На тебя. Ты красиво спишь. Феликс открыл глаза. В темноте его лицо казалось совсем юным, почти детским: — Ты не спишь. Опять. Хенджин: — Не хочется. Феликс: — Врёшь. Хенджин промолчал. Феликс придвинулся ближе, обнял его, уткнулся лицом в шею: — Я не уйду, слышишь? Хенджин: — Знаю. Феликс: — И ты не уходи. Не сейчас. Хенджин погладил его по голове: — Не уйду. Они лежали так до утра. Феликс уснул, а Хенджин всё смотрел на него, на кольцо, которое тускло мерцало даже в темноте, на его руку, сжимавшую его рубаху, на его губы, чуть приоткрытые во сне. Он знал, что время уходит. Что каждый день, каждый час, каждое мгновение приближает его к тому, чего он боялся. Но сейчас, глядя на Феликса, он чувствовал только одно — благодарность. За то, что встретил его. За то, что они были вместе. За то, что эта ночь — есть. Он наклонился и поцеловал его в лоб. Феликс пошевелился, что-то пробормотал и прижался ближе. Хенджин улыбнулся. И закрыл глаза. Утром, когда солнце только начало золотить горы, они вышли на крыльцо. Хенджин сидел на ступеньках, Феликс стоял у перил, глядя на море. Он сказал, не оборачиваясь: — Знаешь, я иногда думаю: если бы я не надел тогда кольцо, мы бы состарились вместе. Сидели бы здесь, смотрели на море, и я бы тоже седел, как ты. Хенджин усмехнулся: — Ты бы не седел, ты бы лысел. Феликс: — Я бы не лысел! Хенддин: — Лысел бы. У твоего отца волосы редкие. Феликс: — У моего отца прекрасные волосы. Хенджин: — Твой отец лысеет с тридцати лет. Феликс обернулся. Посмотрел на него возмущённо: — Ты просто завидуешь. Хенджин: — Чему? Феликс: — Моим волосам. Хенджин рассмеялся. Феликс сначала хмурился, а потом тоже заулыбался, подошёл, сел рядом: — Дурак. Хенджин: — Сам дурак. Они смотрели, как солнце поднимается над горами. Феликс положил голову ему на плечо: — Хенджин? Хенджин: — М? Феликс: — Я всё равно рад, что надел это кольцо. Хенджин замер: — Почему? Феликс: — Потому что иначе я бы не узнал, каково это — любить тебя так долго. Так сильно. Он поднял голову, посмотрел ему в глаза. В его взгляде была та же детская открытость, тот же свет, что и десять лет назад: — Я бы всё равно тебя нашёл. В любой жизни. Хенджин смотрел на него. На его лицо, которое время не трогало. На его руки, которые сжимали его ладонь. На кольцо, которое сияло на его пальце, как проклятие и дар одновременно. — Знаю, — сказал он. — Поэтому я не боюсь. Они сидели так до тех пор, пока солнце не поднялось высоко. Феликс рассказывал о том, что видел сегодня утром — как лиса перебежала тропу, как в лесу распустились первые колокольчики, как вчерашняя туча над морем была похожа на овцу. Хенджин слушал. И смотрел. Он запоминал каждое слово. Каждый смех. Каждое движение. Чтобы, когда настанет время, унести всё это с собой. А Феликс говорил и говорил, не зная, что каждая минута, проведённая рядом, становится для Хенджина вечностью.

***

Мать Феликса ушла первой. Это случилось осенью, когда листья на старом дубе, где они с Хенджином прятались от дождя, пожелтели и начали опадать. Она слегла в начале сентября, а к концу месяца уже не вставала. Феликс сидел у её постели, держал её руку и не понимал, почему внутри пусто. Не больно. Не страшно. Просто — пусто. Глядя на него мутными глазами, мать сказала: — Ты не плачешь. Он ответил: — Не могу. Мать: — И не надо. Слёзы ничего не меняют. Она ушла ночью. Тихо, как засыпают. Феликс сидел рядом, слушал, как дыхание становится реже, тише, а потом затихает совсем. Он не позвал отца. Не позвал Хенджина. Просто сидел и смотрел на её лицо, которое вдруг стало спокойным, молодым, почти таким, каким он помнил его в детстве. Утром он вышел на крыльцо. Хенджин ждал его внизу, у калитки. Не поднимался. Стоял, глядя на него, и молчал. Феликс: — Она умерла. Хенджин кивнул: — Я знаю. Я вчера пришёл, но ты был с ней. Я не стал мешать. Феликс спустился. Подошёл, остановился в шаге. Смотрел на Хенджина, на его лицо, на седую нить в волосах, которая стала толще, заметнее. Хенджин спросил: — Почему ты не плачешь? Феликс: — Не могу. Хенджин: — Боишься? Феликс: — Не знаю. Хенджин шагнул к нему. Обнял. Крепко, как тогда, на скале, когда Феликс впервые сказал, что любит: — Можно. Можно плакать. Феликс уткнулся лицом в его плечо и замер. Слёзы не шли. Внутри было пусто, как в старой колоде. Хенджин гладил его по спине, по волосам, по плечам. Молчал. Феликс: — Я не чувствую. Хенджин: — Что? Феликс: — Ничего. Она умерла, а я ничего не чувствую. Как будто... как будто это не со мной. Хенджин не ответил. Только сжал его крепче. Похороны были тихими. Пришли соседи, старухи, которые помнили Феликса ещё мальчишкой. Кто-то плакал, кто-то читал молитвы, кто-то просто стоял, глядя на могилу. Феликс держал отца под руку — тот осунулся, сгорбился, смотрел куда-то в землю и молчал. Когда все разошлись, отец сказал: — Она любила тебя. Феликс: — Я знаю. Отец: — Ты похож на неё. Феликс посмотрел на него. Впервые заметил, как сильно изменился отец — седой, согнутый, с лицом, изрезанным морщинами. Он спросил: — А ты? Отец: — А что я? Феликс: — Ты похож на неё? Отец не ответил. Только покачал головой и пошёл к дому, опираясь на палку. Через год он тоже ушёл. Феликс сидел у его постели, как когда-то у матери. Отец не болел — просто перестал просыпаться. Вставал всё позже, ложился раньше, ел через силу, говорил мало. А потом просто закрыл глаза и не открыл. Хенджин был рядом. Сидел на кухне, варил травы, которые дала ведьма, смотрел, как Феликс входит и выходит из комнаты отца. Выходя, Феликс сказал: — Он не мучается. Хенджин: — Знаю. Феликс: — Просто спит. И не просыпается. Хенджин: — Это хорошо. — Хорошо, — эхом отозвался Феликс. Отец умер на рассвете. Феликс сидел у его кровати, держал его руку, и снова не плакал. Смотрел на лицо, которое стало спокойным, почти молодым, как у матери, и думал о том, что они теперь вместе. Там, где нет времени. Где не надо ждать. Где не надо терять. Хенджин нашёл его на крыльце. Феликс сидел, обхватив колени руками, и смотрел в небо. Утро было ясным, прозрачным, и облака плыли над горами такие же, как в детстве. Садясь рядом с ним, Хенджин спросил: — Ты как? Феликс: — Не знаю. Хенджин: — Больно? Феликс: — Нет. Пусто. Хенджин взял его за руку. Пальцы его были тёплыми, сухими, с краской, въевшейся в кожу: — Это пройдёт. Феликс: — Нет. Не пройдёт. Это теперь всегда будет со мной. Хенджин: — Тогда научишься с этим жить. Феликс повернулся к нему. Посмотрел долго, внимательно: — А ты? Ты научился? Хенджин улыбнулся. Устало, тепло, печально: — Учусь. Они сидели на крыльце, глядя, как солнце поднимается над горами. Феликс думал о матери, которая пекла хлеб и пахла мятой. Об отце, который молча чинил забор и никогда не жаловался. О том, что они ушли, а он остался. О том, что они состарились, а он нет. Феликс: — Хенджин. Хенджин: — М? Феликс: — Я боюсь. Хенджин: — Чего? Феликс: — Что я забуду их лица, их голоса. Всё. Хенджин не ответил. Встал, ушёл в дом, вернулся с альбомом. Открыл на странице, где были нарисованы мать и отец Феликса. Мать — у печи, с хлебом в руках. Отец — на крыльце, с палкой, смотрящий вдаль. Живые. Тёплые. Настоящие. Хенджин: — Я нарисовал их, когда они ещё были здоровы. Чтобы ты помнил. Феликс смотрел на рисунок, водил пальцем по лицам, по линиям, по теням. Хенджин поймал его точно — мать улыбалась, отец щурился на солнце. Феликс прошептал: — Спасибо. Хенджин: — Не за что. Феликс: — Я буду беречь это. Всегда. Он убрал альбом за пазуху, прижал к груди. Хенджин смотрел на него, на его руки, на кольцо, которое тускло мерцало даже в утреннем свете. На его лицо — всё то же, что и в день их встречи. Хенджин обнял его. Прижал к себе, чувствуя, как Феликс дрожит — мелко, беззвучно: — Я здесь. Я ещё здесь. Феликс: — Но потом... Хенджин: — Потом будет потом. Феликс сжал его руку. Крепко, почти больно, и прошептал: — Не уходи. Не уходи сейчас. Хенджин: — Не уйду. Они сидели на крыльце, пока солнце не поднялось высоко, пока тени не уползли к горам. Феликс сжимал альбом с рисунками и руку Хенджина, и ему казалось, что если он будет держать достаточно крепко, время остановится. Не будет стареть. Не будет уходить. Но время шло. И Хенджин менялся. А Феликс оставался. Он знал, что это несправедливо. Знал, что не может ничего изменить. И всё равно держал. Потому что это было единственное, что он мог.

***

Они больше не ходили к часовне. Не потому что не могли — просто перестали. Хенджин говорил, что море лучше видно снизу, что краски на закате ярче, когда смотришь на них с берега. Феликс не спорил. Сидел рядом, смотрел, как волны лижут камни, и чувствовал, что время идёт. Не так, как раньше. Быстрее. Хенджин рисовал теперь медленнее. Часто останавливался, подолгу смотрел на холст, потом снова брался за кисть. Иногда Феликс замечал, как он щурится, приближая лицо к бумаге. Не говорил ничего. Просто садился рядом и молчал. Он сказал однажды: — Ты стал реже рисовать. Хенджин поправит его: — Я стал внимательнее. Феликс кивнул. Ему нравилось это слово. Внимательнее. Будто Хенджин не терял зрение, а просто учился смотреть по-новому. Они сидели на берегу, и Хенджин рисовал море. Феликс смотрел на его руки — пальцы сжимали кисть крепче, чем раньше, будто боялись уронить. Линии выходили ровными, но осторожными. Как будто каждое движение стоило усилий. — Дай я, — сказал Феликс. Хенджин: — Что? Феликс: — Помогу. Он подошёл, сел за спину, накрыл его руку своей. Хенджин замер. Феликс чувствовал его тепло, его дыхание, его улыбку, которую не видел, но знал наизусть. Хенджин спросил: — Помнишь, как ты учил меня рисовать? Феликс: — Это ты меня учил. Хенджин: — Нет. Ты меня учил. Я только кисти держал. Феликс: — И краски мешал. Хенджин усмехнулся: — И краски. Они замолчали. Феликс водил его рукой по бумаге, выводя линии, которые уже знал наизусть — берег, волны, чайка на скале. — Ты не меняешься, — сказал Хенджин. Феликс замер. Хенджин говорил это не в первый раз. Но теперь в его голосе не было удивления. Только какая-то тихая, глубокая нежность. Феликс: — А ты? Хенджин: — Я меняюсь. Феликс: — Это не страшно. Хенджин согласился: — Не страшно. Потому что ты рядом. Феликс не ответил. Только сжал его руку крепче. По ночам они часто не спали. Лежали в темноте, слушали, как шумит море, как скрипят половицы в старом доме. Феликс чувствовал, как Хенджин иногда замирает, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Не спрашивал. Просто придвигался ближе, клал голову ему на грудь, слушал, как бьётся сердце. — Что ты делаешь? — спросил однажды Хенджин. Феликс: — Считаю. Хенджин: — Что? Феликс: — Твои удары. Хенджин: — Зачем? Феликс: — Чтобы запомнить. Хенджин погладил его по голове. Руки его дрожали чуть заметно, но прикосновения были мягкими, тёплыми, как всегда.

***

Они сидели на берегу, когда к ним подошёл мальчишка. Лет десяти, с удочкой и веснушками на носу. Глядя на Хенджина, он спросил: — Вы художник? Хенджин: — Да. Мальчишка: — Нарисуйте меня? Мама заплатит. Хенджин посмотрел на Феликса. Тот кивнул. Хенджин: — Садись, только не ёрзай. Мальчишка сел на камень, вытянув ноги, и замер. Хенджин рисовал долго. Феликс видел, как он щурится, как приближает лицо к бумаге, как пальцы с трудом держат карандаш. Но не предлагал помочь. Знал — не надо. Когда рисунок был готов, мальчишка подбежал посмотреть: — Похоже! Только нос кривой. Хенджин усмехнулся: — Нос у тебя кривой. Мальчишка: — Это от рождения. Хенджин: — Вот я и нарисовал, как от рождения. Мальчишка засмеялся, схватил рисунок и убежал. Феликс смотрел ему вслед: — Ты хорошо рисуешь. Хенджин: — Плохо. Но он не заметит. Феликс: — Я заметил. Хенджин улыбнулся: — Ты всегда замечаешь. Они сидели молча. Феликс думал о том, что когда-то Хенджин рисовал быстро, легко, одним движением. Что он мог работать часами, не чувствуя усталости. Что теперь каждая линия даётся ему с трудом. Он спросио: — Ты жалеешь? Хенджин: — О чём? Феликс: — Что встретил меня. Хенджин повернулся к ним. В его глазах не было удивления — только спокойная, глубокая любовь: — Никогда. Ни разу. Феликс хотел ответить, но не смог. Слёзы застилали глаза, и он боялся, что если откроет рот, они польются. — Иди сюда, — сказал Хенджин. Феликс придвинулся, уткнулся лицом в его плечо. Хенджин обнял, погладил по голове, по спине, по рукам: — Не плачь. Феликс: — Я не плачу. Хенджин: — Врёшь. Феликс: — Немного. Хенджин поцеловал его в макушку. И они сидели так, глядя, как солнце садится в море. Однажды, когда они возвращались с берега, Феликс заметил, как Хенджин остановился на ровном месте, опираясь рукой на камень. Феликс спросил: — Устал? Хенджин: — Немного. Феликс: — Отдохни. Они сели на траву. Хенджин молчал, смотрел на море. Феликс смотрел на него: — Хочешь, я понесу твои краски? Хенджин: — Я сам. Феликс: — Мне не трудно. Хенджин: — Я знаю. Но я сам. Феликс не спорил. Шёл рядом, смотрел, как Хенджин перекладывает сумку из одной руки в другую, как дышит тяжелее обычного. Не говорил ничего. Просто был рядом. Вечером, когда они сидели на крыльце, Хенджин вдруг сказал: — Ты заметил, я стал медленнее? Феликс не ответил. Хенджин продолжил: — Это не страшно, просто... хочется, чтобы ты знал. Феликс: — Я знаю. Хенджин: — И не бойся. Феликс: — Я не боюсь. Хенджин усмехнулся. Взял его руку, сжал: — Врёшь. Феликс: — Немного. Они сидели так, глядя, как звёзды зажигаются над морем. Феликс чувствовал тепло его ладони, его дыхание, его присутствие. И думал о том, что когда-нибудь это кончится. Но сейчас — сейчас Хенджин был рядом. И этого было достаточно. Время шло. Хенджин менялся. Феликс оставался. Но их любовь не увядала. Она росла, крепла, цвела. Как дерево, которое посадили много лет назад, которое видело и закаты, и бури, и тихие, ясные дни. И Феликс знал, что когда Хенджин уйдёт, этот корень останется. И будет ждать. Сколь угодно долго.

***

Феликс заметил это не сразу. Сначала — кашель. Тихий, надрывный, который Хенджин прятал, отворачиваясь в сторону. Он говорил, что это от сырости, что море всегда так действует, что пройдёт. Феликс верил. Хотел верить. Потом — одышка. Хенджин больше не мог подниматься на холм, где они когда-то сидели часами. Останавливался на полпути, опирался на камень, ждал, пока отпустит. Он говорил, улыбаясь: — Устал, старею. Феликс улыбался в ответ. Не показывал, что замечает, как Хенджин прячет руки в карманы, чтобы скрыть дрожь. Как дышит глубже обычного, когда думает, что Феликс не слышит. Как иногда замирает, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Они сидели на берегу, как всегда. Хенджин рисовал. Но рисунки становились другими — линии мягче, краски прозрачнее, будто он боялся давить на холст слишком сильно. Феликс заметил: — Ты стал рисовать светлее. Хенджин: — Стараюсь ловить свет. Его так мало. Феликс не понял тогда, о чём он. Подумал — о закатах, о море, о том, как солнце золотит воду. Потом, много позже, понял.

***

Хенджин перестал выходить по утрам. Лежал в постели, слушал, как Феликс хлопочет на кухне, как открывает окна, как ставит чайник. Заходя в комнату, Феликс спрашивал: — Ты не встаёшь? Хенджин: — Ещё немного посплю. Феликс: — Ты уже спал. Хенджин: — Посплю ещё. Феликс садился рядом, смотрел на его лицо — бледное, с тенями под глазами, которые становились глубже с каждым месяцем. Он спросил однажды: — Тебе больно? Хенджин ответил: — Нет. Феликс: — Не ври. Хенджин: — Немного. Когда дышу. Феликс молчал. Сжимал его руку, чувствуя, как пальцы худеют, как кожа становится тоньше, прозрачнее. — Это пройдёт, — сказал Хенджин. — Пройдёт, — эхом отозвался Феликс. Они оба знали, что не пройдёт. К зиме Хенджин почти не вставал. Сидел у окна, закутавшись в плед, и смотрел на море. Феликс приносил ему чай, укрывал ноги, поправлял подушку. Хенджин усмехался: — Ты как нянька. Феликс: — Я как муж. Хенджин: — С каких пор? Феликс: — С тех пор, как ты сказал, что никуда не уйдёшь. Хенджин смотрел на него долго, тепло. Потом брал его руку, подносил к губам, целовал пальцы: — Я и не ушёл. Феликс не плакал. Не мог. Слёзы приходили ночью, когда Хенджин засыпал, а он лежал рядом, слушал его дыхание — хриплое, неровное, такое живое. И думал о том, что однажды это дыхание замолкнет. Что он останется один. Что время, которое он так хотел остановить, не слушает. Однажды, когда Феликс вернулся с берега, Хенджин сидел за столом. Перед ним лежал холст, кисти, краски. Он рисовал. Медленно, тяжело, но рисовал. Феликс: — Ты встал. Хенджин: — Соскучился. Феликс: — По чему? Хенджин: — По краскам. По запаху. По тому, как ты смотришь, когда я рисую. Феликс подошёл, сел рядом. На холсте было море, скалы, чайки. И он. Феликс, стоящий на берегу, спиной к зрителю, глядящий на закат. Он спросил: — Это я? Хенджин: — Ты. Всегда ты. Хенджин отложил кисть. Провёл пальцами по его лицу — по щекам, по губам, по глазам: — Я хочу запомнить. Феликс: — Я никуда не ухожу. Хенджин: — Я знаю. Но я ухожу. Феликс замер. Хенджин говорил спокойно, без надрыва, как о чём-то неизбежном. Феликс попросил: — Не говори так. Хенджин: — Надо. Чтобы ты был готов. Феликс: — Я не готов. Хенджин: — И не надо. Главное, что ты будешь. Феликс не ответил. Только прижался лицом к его ладони, чувствуя, как пальцы пахнут краской, морем и чем-то ещё — тем, что останется с ним навсегда. Весной Хенджин почти не выходил из дома. Сидел у окна, смотрел, как тает снег, как бегут ручьи, как набухают почки на старом дубе. Он спросил: — Помнишь, как мы прятались там от дождя? Феоикс: — Помню. Хенджин: — Ты промок до нитки, а я смеялся. Феликс: — Ты всегда смеялся. Хенджин: — Я и сейчас смеюсь. Он улыбнулся, но улыбка его была другой — тихой, печальной, прощальной: — Спой мне. Феликс: — Я не умею. Хенджин: — Спой. Ту, что ты пел, когда мы поднимались к часовне. Феликс запел. Голос его дрожал, срывался, но он пел — о море, о ветре, о любви, которая не кончается. Хенджин слушал, закрыв глаза. И улыбался.

***

В тот день море было спокойным. Феликс запомнил это. Волны почти не шумели, ветер затих, и даже чайки куда-то улетели. Он сидел у окна, смотрел на воду, и ему казалось, что мир замер, готовясь к чему-то. Дышать было трудно, хотя в комнате было открыто окно. Хенджин лежал на кровати, накрытый старым одеялом, которое они вместе принесли с чердака несколько лет назад. Его руки покоились поверх одеяла — тонкие, бледные, с тёмными пятнами на коже. Пальцы, которые когда-то так легко держали кисть, теперь лежали неподвижно. Феликс смотрел на его лицо. Оно было спокойным, но не таким, как во сне. Слишком спокойным. Будто Хенджин уже был где-то далеко, а здесь оставалось только тело. Он сидел на краю кровати, держал его за руку. Пальцы Хенджина были холодными, но он не отпускал. Он боялся, что если отпустит, тепло уйдёт окончательно. Солнце уже клонилось к закату. Красный свет падал на пол, на стены, на лицо Хенджина, делая его почти живым. Феликс смотрел, как тени ползут по его щекам, по закрытым глазам, по губам, которые когда-то шептали его имя по ночам. Он запоминал каждую линию, каждую морщину, каждый седой волос, выбившийся из-под одеяла. Вспоминал, как впервые увидел его на ярмарке. Как Хенджин сидел у ограды, хмурый, недовольный, сжимая в руках кисти. Как он подарил ему картину. Как они целовались у часовни. Как он надел кольцо, которое не смог снять. Время текло иначе. Для него — медленно, тягуче, как смола. Для Хенджина — быстро, как вода в горном ручье. Феликс не мог этого изменить. Мог только смотреть. Солнце почти село. Красный свет погас, и комната погрузилась в сумерки. Феликс не зажигал свечу. Боялся, что свет спугнёт последние минуты. Он сжимал его руку, чувствуя, как пульс становится всё тише, всё реже. Считал удары, стараясь запомнить их навсегда. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два. Раз. Два. Раз. Хенджин вздохнул. Глубже, чем раньше. И его пальцы чуть дрогнули в руке Феликса. Феликс придвинулся ближе, прижался щекой к его плечу и прошептал: — Я здесь. Я рядом. Дыхание Хенджина стало тише. Реже. Паузы между вдохами становились длиннее. Феликс не считал. Не мог. Он просто лежал рядом, чувствуя, как тепло уходит из тела, которое он знал лучше, чем своё. В какой-то момент он понял, что больше не слышит дыхания. Он поднял голову. Хенджин лежал с закрытыми глазами, лицо его было спокойным, без боли, без морщин, почти молодым. Руки его были холодными. Грудь не поднималась. Феликс смотрел на него. Долго. Очень долго. Не верил. Не мог поверить. — Хенджин, — позвал он. Тише, чем хотел. — Хенджин. Тишина. Голос его дрожал: — Проснись, пожалуйста. Проснись. Тишина. Слёзы потекли сами. Он даже не заметил, когда они начались. Просто сидел и смотрел, как капли падают на одеяло, на его руки, на его лицо. Хенджин не отвечал. Не мог. Не мог больше никогда. Феликс просидел так до утра. Держал его руку, смотрел на его лицо, вспоминал. Вспоминал всё. Каждый день. Каждый год. Каждый миг. Когда солнце поднялось над горами, он встал. Подошёл к окну. Море было спокойным, чайки кружили над водой, ветер почти не шумел. Всё было как всегда. Но Хенджина не было. Он вернулся к кровати. Наклонился, поцеловал его в лоб. В последний раз. — Я найду тебя, — сказал он. — В любой жизни. Я найду. Он посмотрел на свою руку. Кольцо тускло мерцало в утреннем свете, плотно обхватывая палец. Феликс потянул его. Кольцо не двигалось. Он дёрнул сильнее — бесполезно. Металл был холодным, плотным, будто прирос к коже. Он тянул, крутил, пытался снять — кольцо не поддавалось. Он опустил руку. Кольцо осталось на пальце. Как напоминание. Как проклятие. Как обещание. Феликс вышел из дома. К морю. К скалам. К той часовне, где всё началось. Кольцо на его пальце тускло мерцало в лучах утреннего солнца. И время пошло снова. Без него. Без Хенджина. Навсегда.