Lifetimes

***

Первые дни после смерти Хенджина Феликс не выходил из дома. Он сидел на его половине кровати, сжимая в руках старую рубаху, которая ещё хранила запах краски, моря и чего-то ещё, чему он не мог дать имени. Запах уходил. Каждый день становился слабее, и Феликс чувствовал, как вместе с ним уходит что-то важное, что он хотел удержать. Соседи заходили. Стучали в дверь, оставляли еду, звали к себе. Феликс не открывал. Сидел в темноте, слушал, как шумит море, и думал о том, что Хенджин больше никогда не увидит этот свет, не услышит этот шум, не скажет его имени. На третий день он встал. Подошёл к столу, где всё ещё стояли кисти, краски, неоконченный холст. Хенджин начал рисовать его за несколько дней до того, как лёг. На холсте был Феликс, сидящий на камне, смотрящий на море. Спиной. Он так и не успел нарисовать лицо. Феликс долго смотрел на этот холст. Потом взял кисть. Рука дрожала. Он никогда не умел рисовать. Но он пытался. Выводил линии, стирал, начинал заново. В какой-то момент он понял, что не может. Что лицо, которое он хотел нарисовать, было лицом Хенджина. Его глаза, его губы, его улыбка. Он отложил кисть. Запачкал краской руку, испачкал стол, испачкал рубаху, которая ещё пахла Хенджином. Смотрел на это и не чувствовал ничего. На пятый день он вышел на берег. Море было таким же, как всегда. Волны бились о камни, чайки кружили над водой, ветер гнал облака. Всё было как при Хенджине. Только его не было. Феликс сел на камень, на котором они сидели вместе. Закрыл глаза. Пытался представить, что Хенджин рядом. Что он рисует, что щурится, что улыбается. Но в голове была только пустота. И тишина. Он просидел так до вечера. Смотрел, как солнце садится в море, как вода становится тёмной, как зажигаются первые звёзды. Хенджин любил это время. Говорил, что сумерки — лучшие краски. Феликс сказал в пустоту: — Я смотрю. Я смотрю на это. Как ты и хотел. Никто не ответил. Через неделю он начал говорить с ним. Сначала тихо, про себя. Потом вслух. Он рассказывал о том, что видел на берегу, о том, как рыбаки вытянули большой улов, о том, что на старом дубе, где они прятались от дождя, поселилась сова. Феликс: — Ты бы её нарисовал. У неё глаза жёлтые. Как краска, которую ты искал прошлой осенью. Он говорил, а сам смотрел на кольцо. Оно не снималось. Не грелось, не холодило. Просто было. Как напоминание. Через месяц он перестал выходить на берег. Слишком много воспоминаний. Каждый камень, каждое дерево, каждый поворот тропы напоминали о Хенджине. О том, как он смеялся. О том, как он щурился на солнце. О том, как он говорил его имя. Феликс сидел в доме, зажигал свечи, смотрел на картины. Их было много. Хенджин рисовал всё — море, скалы, чаек, их дом, их дерево, его. Феликса. Он смотрел на свои портреты и не узнавал себя. Молодой, весёлый, счастливый. Каким он был. Каким он больше никогда не будет. Через три месяца он нашёл альбом. Он лежал на полке, прикрытый тряпкой. Феликс открыл его и замер. Это был не альбом. Это был дневник. Хенджин писал в нём последние годы. Писал о том, как меняется его зрение, как болят руки, как тяжело дышать. Писал о том, что боится не успеть. Писал о том, что любит. «Я вижу его каждый день. Он не меняется. Смеётся так же, как в день нашей встречи. Бегает по берегу, как мальчишка. Я смотрю и думаю: как же хорошо, что я встретил его. Как же хорошо, что он есть. Даже если я не могу держать кисть так, как раньше. Даже если не вижу так, как раньше. Он есть. И этого достаточно». Феликс читал и не мог остановиться. Слёзы текли по щекам, он не вытирал их. «Я хочу, чтобы он знал. Что он не один. Что я буду ждать. Что я найду его. В любой жизни». Последняя запись была короткой. «Я устал. Не от него. От себя. От того, что не могу больше рисовать. Не могу видеть. Не могу держать его руку так, как хочется. Я боюсь оставить его одного. Но я знаю, что он справится. Он сильный. Он мой. Всегда мой». Феликс закрыл альбом. Прижал к груди. Просидел так до утра. Через полгода он продал дом. Не мог больше здесь оставаться. Слишком много Хенджина в каждой доске, в каждом окне, в каждом камне крыльца. Он взял картины, кисти, альбом. Взял рубаху, которая уже не пахла ничем, кроме пыли. Взял кольцо, которое не снималось. Он уходил. Не знал куда. Знал только, что не может оставаться. На прощание он поднялся к часовне. Всё было как тогда. Та же скала, то же море, тот же ветер. Только он был другим. Феликс сел на траву, закрыл глаза. Вспомнил, как лежал на коленях Хенджина. Как тот перебирал его волосы. Как смеялся, когда Феликс ударил его затылком. Феликс: — Я найду тебя, я обещал. Он встал. Посмотрел на море, на скалы, на чаек. И пошёл вниз. Кольцо на его пальце тускло мерцало в лучах заходящего солнца. Впереди была вечность. И он был готов.

***

1580 год, Венеция Город назывался иначе, когда Феликс впервые увидел его. Тогда здесь были узкие улочки, деревянные мосты и крыши, покрытые черепицей, которая блестела на солнце, как рыбья чешуя. Венеция пахла морем, рыбой и цветами, которые женщины продавали на площадях. Феликс шёл по набережной, сжимая в руке котомку с красками, и чувствовал, как время, которое он пытался остановить, течёт сквозь пальцы. Он жил на окраине, в комнате, которую снимал у старой вдовы. Она не задавала лишних вопросов. Только смотрела на его лицо, на руки, на кольцо, которое он никогда не снимал. Иногда спрашивала, сколько ему лет. Феликс улыбался и отвечал: «Двадцать». Она качала головой, но не спорила. По ночам он писал. Не картины — письма. К Хенджину. Рассказывал о городе, о каналах, о гондолах, которые скользили по воде, о людях, которые смеялись, торговали, любили. Он писал, а потом сжигал. Дым уходил в небо, и Феликсу казалось, что где-то там, наверху, Хенджин читает его слова. В Венеции он прожил пятнадцать лет. Научился говорить по-итальянски, привык к шуму каналов и крикам чаек. Но каждое утро выходил на набережную, смотрел на воду и думал о море, которое было там, дома. О скалах, о ветре, о старом дубе, где они прятались от дождя. О Хенджине, который ждал его в другой жизни. Кольцо на его пальце тускло мерцало в лучах солнца. И время шло. 1645 год, Париж Феликс приехал в Париж, когда город ещё пах Средневековьем. Узкие улочки, грязь, крики торговок на рынках. Он снимал комнату на чердаке, где пахло хлебом и дешёвым вином. По ночам рисовал. Пытался писать так, как Хенджин. У него не получалось. Кисть не слушалась, краски ложились грубо, линии выходили ломаными. Он не сдавался. Рисовал каждый день. Море, которое видел во сне. Скалы, которых здесь не было. Лицо, которое помнил лучше, чем своё. Однажды его картины заметил старый художник. Спросил, кто его учил. Феликс ответил: «Один человек. Он умер». Художник покачал головой, сказал, что техника плохая, но душа есть. Предложил научить его настоящему ремеслу. Феликс согласился. Он учился десять лет. Освоил светотень, научился смешивать краски, понял, как работает перспектива. Но всегда возвращался к одному и тому же сюжету. Море, скалы, часовня на холме. И фигура человека, стоящего спиной, глядящего на закат. Художник умер. Феликс остался один. В Париже он прожил тридцать лет. Видел, как город меняется, как строятся новые дома, как приходят и уходят люди. Он не старел. Не менялся. Только смотрел и ждал. 1760 год, Лондон Англия встретила его туманом и дождём. Феликс снимал комнату в районе доков, где пахло рыбой и дёгтем. По ночам работал в порту, грузил ящики, чтобы платить за жильё. Днём рисовал. Рисовал море, которое видел во сне, и человека, которого искал. Он ходил по городу, вглядывался в лица. Искал Хенджина в каждом прохожем, в каждом художнике, который сидел с мольбертом на набережной, в каждом, кто смотрел на море так же, как смотрел он. Но Хенджина не было. Или он не узнавал его. Или время ещё не пришло. В Лондоне он прожил двадцать лет. Научился говорить по-английски, привык к туману и сырости. Но каждую ночь видел один и тот же сон. Море, скалы, часовня. И Хенджина, который сидел на траве и рисовал. 1855 год, Париж Он вернулся в Париж, когда город стал другим. Широкие бульвары, газовые фонари, шумные кафе. Феликс снял мастерскую на Монмартре, где пахло красками и свободой. Рисовал. Продавал картины. Его работы покупали, но он не дорожил деньгами. Он копил их на дорогу. Туда, где ждал Хенджин. По ночам он выходил на улицу, смотрел на звёзды, которые светили так же, как в их деревне, и думал о том, сколько ещё ждать. Кольцо на пальце не снималось. Время не останавливалось. 1918 год, Сеул Корея изменилась. Город, в котором он родился, стал другим — широкие улицы, новые дома, чужие лица. Феликс вернулся, когда война кончилась, а мир начал залечивать раны. Он приехал на старую дорогу, где когда-то пас овец, и не узнал места. Леса вырубили, поля застроили, часовня на скале разрушилась. Он стоял у моря, смотрел на волны, которые бились о камни так же, как сотни лет назад, и чувствовал, как время сжимает горло. Феликс сказал ветру: — Я вернулся. Как обещал. Ветер не ответил. Только чайки кричали над водой, и море шумело, как всегда. Феликс снял комнату в городе, недалеко от берега. Жил тихо, незаметно. Рисовал. Ждал. Кольцо на его пальце тускло мерцало в лучах заходящего солнца. И время шло. 2024 год, Сеул Феликс перестал считать годы где-то в середине девятнадцатого века. Сначала он пытался запоминать. Каждую весну ставил зарубку на деревянной раме окна, каждую осень сжигал очередное письмо к Хенджину. Потом зарубки стали стираться, письма — короче, а годы начали сливаться в один бесконечный поток. Он жил в Сеуле уже лет десять. Или двадцать. Он снова перестал считать. Квартира его была маленькой, на окраине, с окнами во двор, где росли старые сосны. Феликс любил этот вид. Деревья не менялись, в отличие от города, который рос, шумел, перестраивался каждые десять лет. Сосны были вечными. Как он сам. На стенах висели картины. Его работы. За сотни лет он научился писать так, как когда-то Хенджин. Краски ложились ровно, линии дышали, свет на холстах был живым. Люди говорили, что у него талант. Феликс не спорил. Он знал, что это не талант — это память. Тысячи ночей, проведённых за мольбертом, тысячи попыток поймать тот самый свет, который видел Хенджин, тысячи разочарований, когда не получалось. А потом получилось. Он выучил языки. Итальянский, французский, английский, японский, китайский, португальский, немецкий, испанский, латинский. Каждый язык открывал новую дверь, новую книгу, новую мысль. Феликс читал запоем. Философию, истории, поэзию. Платон и Аристотель, Данте и Шекспир, Лао-цзы и Конфуций. Он искал в книгах ответы, которых не мог найти в жизни. Почему он? Почему так долго? Зачем? Ответов не было. Только книги, которые он перечитывал снова и снова, и каждый раз находил в них что-то новое. Он стал мудрее. Это случилось не в один день, не в один год. Мудрость приходила медленно, как прилив, который подтачивает скалы. Он научился не жалеть. Не оглядываться. Не ждать, что время повернёт вспять. Он научился жить с тем, что есть. Но ждать — не перестал. Каждое утро он выходил из дома. Шёл по улицам Сеула, смотрел на лица. Искал Хенджина в каждом прохожем. В студенте с рюкзаком за плечами, в музыканте, который играл на гитаре в подземном переходе. Он научился узнавать. Не лицо — свет. Тот самый, который однажды увидел на ярмарке и запомнил навсегда. Света не было. Десятилетия сменяли друг друга. Город рос, люди менялись, а Феликс оставался. Тот же, что и в день их встречи. Молодой, светловолосый, с кольцом на пальце, которое не снималось. Он научился не обращать на него внимания. На вопросы о возрасте отвечал, что ему двадцать пять. Люди верили. Или делали вид, что верят. По ночам он писал письма. Хенджину. Рассказывал о городе, о новых книгах, о том, как цветут сосны за окном. Писал о том, что не забыл. Ничего. Ни его улыбки, ни голоса, ни того, как он щурился на солнце. Писал о том, что ждёт. Всегда. Сколько понадобится. Потом сжигал. Дым уходил в небо, и Феликсу казалось, что где-то там, наверху, Хенджин читает его слова.

***

В тот день он работал в мастерской. Реставрировал старую картину — чей-то забытый пейзаж, который принесли в реставрацию. Феликс любил эту работу. В ней было что-то от ожидания. Осторожно, слой за слоем, убирать чужую боль, чужое время, чтобы вернуть картине её настоящий свет. За стеной кто-то заиграл на гитаре. Феликс замер. Кисть застыла в руке. Мелодия была тихой, печальной, очень знакомой. Он не слышал её сотни лет. Но помнил. Помнил каждую ноту, каждый переход, каждый выдох, который Хенджин делал между аккордами. Он вышел в коридор. Остановился у соседней двери. Поднял руку, чтобы постучать. Замер. Что он скажет? «Я искал вас пятьсот лет»? «Я знаю вас дольше, чем существует эта страна»? «Я люблю вас дольше, чем живёт человек»? Он постучал. Дверь открылась. На пороге стоял молодой парень. Лет двадцати, с тёмными волосами, в старой футболке, с гитарой в руках. Пальцы его были испачканы чем-то чёрным — настройка, струны, не краска. Феликс заметил это сразу. Руки, которые когда-то держали кисть, теперь держали инструмент. Смущаясь, парень скащал: — Извините, я помешал? Соседи иногда жалуются. — Нет, — ответил Феликс. Голос его дрожал, но он справился. Он научился справляться. — Не помешали. Просто... откуда вы знаете эту мелодию? Парень пожал плечами. Улыбнулся: — Не знаю. Она сама пришла. Мне показалось, что я её где-то слышал. Может, во сне. Феликс смотрел на него. На его руки, которые не знали кистей. На глаза, которые смеялись, когда он говорил. На улыбку, которую он помнил пятьсот лет. Феликс: — Вы музыкант? Парень посмотрел на свои пальцы, смущённо улыбнулся: — Да. Ну, пытаюсь быть. Пока не очень получается. Феликс: — Получится. У вас получится. Парень поднял глаза. В них было что-то такое, от чего Феликс забыл, как дышать: — Как вас зовут? — Феликс. — А меня Хенджин. Приятно познакомиться. Хенджин. Это имя он произносил в каждой молитве, в каждом письме, в каждой ночи, когда не мог уснуть. Оно не изменилось. Как и он сам. Отступая в сторону, Хенджин сказал: — Заходите. Кофе будете? Феликс ответил: — Буду. Он шагнул через порог. Кольцо на пальце стало тёплым. Впервые за сотни лет.