Светлое чувство

      Осенний ветер гнал по пустырю обрывки газет и шелестел в кронах старых кленов, но здесь, в этом забытом дворе, было слышно только бешеный стук собственного пульса в ушах Джисона. Кулак замер напротив дверного звонка. Рука дрожала. Все тело вибрировало от нетерпения и страха, а сердце, казалось, перестало биться совсем. Слишком долгим был этот путь. Слишком многое стояло на кону.       Тихий, тоненький звонок прозвучал робко.       Секунда. Другая. Затем знакомый звук шагов. Ручка щелкнула, и старая дверь приоткрылась, впуская в темный коридор полоску теплого, желтого света.       В этот миг все вокруг исчезло. Холодный ветер, серые стены, годы разлуки — все это оказалось просто пылью.       Стоило Джисону встретиться взглядом с этими родными глазами, как мир со щелчком встал на свои места.

***

      Они познакомились случайно, хотя в детском доме номер двадцать восемь рано или поздно все узнавали друг друга. Джисону тогда было восемь, когда к ним привезли нового мальчика. Хмурого, мрачного. С темными как сама ночь волосами и глазами, в которых плескалась всемирная боль. И вместе с тем — равнодушие.       Его звали Ли Минхо. Он ни с кем не разговаривал первое время, даже с воспитателями. Другие дети сторонились его, боялись. Словно один неверный взгляд — и им прилетит по голове. От мальчика исходила жуткая аура. Ходили слухи, что от него отказались родители, потому что он был невыносим дома. Будто в нем демоны или что-то подобное.       Но Хан не сильно его боялся. Ему было интересно.       Однажды, когда все играли на детской площадке, кто-то из ребят чуть постарше случайно кинул в него мячом. Джисон отлетел на землю, ударяясь коленками до крови, и не смог сдержать слез. На слезы в этом месте всем было плевать, он знал, но просто не смог сдержать их.       Все вокруг тут же стали смеяться — слабаков тут никто не любил. Однако... среди всех смеющихся лиц и показывающих пальцев к нему протянулась рука. Твердая, крепкая, хоть и небольшая. В глазах — все то же равнодушие. Но Хан все же вложил свою ладошку в чужую и, опершись, встал, тут же отряхивая коленки.       Он и не заметил, как все вокруг затихли, смех прекратился.       – Ты теперь проклят! — крикнул кто-то из толпы. – Он коснулся тебя!       Минхо, услышав это, тут же кинулся на того, кто это произнес, и влепил ему мощный удар, но Хан уже к тому времени медленно покидал двор, глотая позорные слезы.       Он тогда сам и не обратил внимания на то, как Минхо тихо, молча шел за ним до его комнаты, словно провожая.       А на следующий день они вновь встретились во дворе. И Джисон уже подошел первый.       Утром он заметил, что Минхо не было на завтраке вместе с остальными. Видимо, его отчитывали за произошедшее во дворе. И что-то в душе подсказало ему украсть для того лишнюю булочку с повидлом. Он аккуратно присел на лавочке рядом и тихо протянул ее, завернутую в салфетку.       Минхо окинул его таким же жутким взглядом, как и остальных.       – Держи, — еще раз протянул ему Хан. – Ты ведь не завтракал.       Мальчик все еще смотрел на него злобно.       – Они опять скажут, что ты проклят. Зачем сидишь со мной?       Но Хан лишь мягко улыбнулся.       – Они глупые. Зачем их слушать? Мне кажется, ты хороший...       Тогда он впервые увидел на лице Минхо новое выражение, необъяснимое. Светлое удивление. Детское, немного наивное.       С тех пор они стали дружить, хоть весь детский дом и шептался о них за спиной. Джисона и до этого не любили, обзывая слабачком, так теперь и вовсе стали дразнить. Ему было плевать. Теперь у него был лучший друг.       Их дружба была странной, немного своеобразной. Они могли вместе сидеть во дворе, молча, но рядом. Могли так же молча ходить по коридорам их здания. Могли молча читать книги, сидя на диване в общей комнате. Но в этой тишине было столько тепла, сколько другие не находили и в сотне сказанных слов.       Минхо так же нес за собой славу проклятого, его злость иногда выходила из-под контроля, особенно когда его слишком много доставали и поддевали. Он мог начать драку, мог перевернуть книжный шкаф, мог вылить суп на кого-то из обидчиков. С ним постоянно работали психологи, и воспитатели пытались угомонить его, но если кто и помогал ему, то это был Хан. Порой одного его взгляда хватало, чтобы Минхо слегка поумерил свой пыл.       Его боялись абсолютно все. Но не Джисон.       Но бывали и моменты, когда кто-то из них становился особенно слаб, и тогда, казалось, раскрывалась вся сущность их дружбы.       Например, когда Джисон жутко боялся грозы, а в своей комнате он остался совершенно один, потому что остальных детей уже забрали по новым домам. За окном полыхнуло так, что задрожали стекла, и небо раскололось на части. Хан кутался в одеяло, прижимая к себе старого плюшевого мишку, и трясся, роняя крупные слезы в промокшую насквозь подушку.       Он даже не услышал, как скрипнула дверь и кто-то тихо вошел. Матрас на кровати прогнулся, и из-под одеяла показались темные глаза. Минхо смотрел на него с непонятным выражением — вроде бы все с тем же вечным равнодушием, но в глубине плескалось что-то другое. Беспокойство.       – Ты чего ревешь? — спросил он тихо, почти шепотом.       – Гроза, — выдохнул Джисон и тут же вцепился в него, притягивая к себе, пряча лицо где-то у плеча.       Минхо замер на секунду — он не любил, когда к нему прикасались без спроса, не доверял никому. Но здесь... здесь было по-другому. Он медленно, неуклюже обнял его в ответ, притягивая ближе.       Оказалось, что Минхо, услышав грозу, догадался, что Джисону будет страшно, ведь когда-то мальчик вскользь упоминал об этом. И потому Ли сбежал из своего крыла и пришел к нему, рискуя нарваться на воспитателей.       Той ночью они уснули вместе в объятиях друг друга, и тогда Хан понял — рядом с Минхо ему ничего не страшно.       Или же был день, когда слабость все же проявил Минхо.       Тогда им было уже по одиннадцать лет. В детский дом пришла семейная пара и хотела пообщаться с Минхо, чтобы в дальнейшем его забрать. Хан переживал тогда, потому что, во-первых, ему пришлось идти на завтрак, а затем гулять одному, а во-вторых... просто что-то внутри подсказывало, что что-то не так.       Позже он узнал, что его друг пропал.       Закатил истерику и убежал куда-то. Хан предположил, что в сторону леса, который не был отгорожен забором. Джисон часто ходил с ним туда: они любили сидеть у пруда тайком вместо тихого часа. Это место ему и показал сам Минхо. Старые ивы, склонившиеся над водой, тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков, и запах тины и диких ягод.       Тогда он так же осторожно, пока его не хватились, улизнул и решил поискать его там.       Минхо сидел около дерева, обхватив коленки руками и пряча в них лицо. Его плечи слегка подрагивали. Хан аккуратно подошел ближе, стараясь не испугать его. Под ногами хрустнула ветка, и Минхо дернулся, но головы не поднял.       – Эй, Хо... — тихо позвал его Джисон.       Но тот лишь особенно крупно вздрогнул и, не поднимая лица, крикнул куда-то в свои коленки:       – Убирайся!       Джисон на миг замер, внутри кольнула обида. Холодом прошлось по груди — он столько раз был рядом, а его просто гнали прочь. Но он понимал — тот это не серьезно. Он хотел верить в это.       Тогда он опустился рядом и сильно, как можно крепче и настойчивее, своими худенькими ручками притянул его к себе, обнимая и кладя на его голову свой острый подбородок.       – Все хорошо. Это всего лишь я. Я рядом.       Он успокаивающе погладил его по спине, ожидая новой бури агрессии. Он знал, что его сейчас могут оттолкнуть, и был готов к этому.       Но... к его удивлению, напряженные плечи Минхо вдруг обмякли, а всхлипы стали чуть громче. Он не отталкивал, наоборот, кажется, он всей сущностью нуждался в поддержке. Тонкие пальцы вцепились в его кофту, сминая старую ткань.       Тогда он долго проплакал, и это был первый раз, когда Хан видел такое явление. Когда слезы чуть подсохли, а мальчики уже просто сидели рядом, слегка касаясь друг друга руками, глядя на мутную воду пруда, Минхо заговорил. Голос его был хриплым, сломанным.       – Они приходили... те, которые хотели меня забрать. А я... я не смог. Им нужен другой, хороший. Они сказали, что слышали про меня. Про то, какой я. Что я тяжелый и сложный.       – И что? — тихо спросил Джисон.       – Они ушли. Сказали, что подумают, — Минхо усмехнулся горько. – Никто не захочет забирать проклятого.       – Ты не проклятый, — твердо сказал Хан.       – Ты не знаешь, — Минхо дернул плечом. – Мои родители... они постоянно били меня. Они любили выпить и иногда начинали кричать, что меня послал сам дьявол им в наказание. Такое случалось, когда я отказывался сходить для них в магазин или когда задерживался в школе.       Джисон слушал, и с каждым словом его сердце сжималось все сильнее. Он и представить не мог, что за этим вечным равнодушием и злостью скрывается такая боль. Да и вообще не мог представить, как родители могут так относиться к собственному ребенку. Он своих потерял в раннем возрасте из-за несчастного случая, но он был уверен, что его любили.       – А в конечном итоге они решили отказаться от меня и вовсе. Потому что якобы я мешаю их жизни. Потому что я сплошное проклятье.       Минхо замолчал, уставившись в одну точку на воде. Джисон долго смотрел на него, а потом тихо погладил чужие пальцы кончиками своих.       – Знаешь, что я думаю?       Минхо не ответил, но чуть повернул голову, ожидая.       – Я думаю, что это они были твоим проклятьем. А ты... ты не проклятье, Минхо. Ты лучик солнца. Для меня так точно.       Он грустно улыбнулся ему, потому что не знал, как еще выразить свою поддержку сейчас. Ветер шевелил волосы, доносил запах нагретой солнцем травы и воды.       Минхо долго молчал, а потом вдруг поднял на него глаза. И впервые за столько лет их общения на его лице появилась улыбка. Робкая, неуверенная, будто он сам не знал, как это делается, но от этого еще более драгоценная.

***

      Годы шли, их отношения становились все теплее и крепче. Хоть никто из них особо не показывал своих эмоций — они попросту не умели — оба знали, что стали друг для друга чем-то важным. Со временем Минхо перестали доставать, потому что часть ребят, которые этим занимались, разъехалась по новым семьям. Он стал спокойнее, и, кажется, воспитатели поняли, что в этом есть заслуга его общения с Джисоном. Они поселили их в одну комнату. Теперь ребята могли проводить все время вместе, и, казалось, это шло на пользу обоим. Хан становился увереннее в себе и сильнее, Минхо же — мягче и добрее.       Их комната была маленькой, с облупившейся краской на подоконнике и вечным сквозняком из старой деревянной рамы. Но для них она стала целым миром. Здесь пахло их вещами, их дыханием, их тихим счастьем. По утрам они просыпались в объятиях друг друга, и это было так естественно, что ни один из них не задумывался, правильно это или нет.       Но все изменилось в день, когда одна из семей сказала, что готова забрать Джисона домой.       Каждый в детском доме мечтает об этом. Жить лучшую жизнь вне этих старых светло-розовых стен, ходить в нормальную школу, заводить друзей и жить обычную жизнь. Иметь родителей и поддержку. Хан тоже мечтал. До того как встретил Минхо. Теперь этот парень заменил ему всех.       И потому, когда, пообщавшись с новыми потенциальными родителями, ему сообщили с ласковой улыбкой, что теперь у него будет дом, он сначала обрадовался. А затем вспомнил о Минхо. И его сердце, кажется, разбилось.       Тогда им было уже около шестнадцати лет.       Их дружба переросла во что-то большее. Их руки часто сжимали друг друга. Они сдвинули кровати и спали в обнимку, теперь уже не только во время грозы — а всегда. Джисон был буквально единственным человеком, который мог касаться Минхо, на остальных он все еще продолжал смотреть враждебно, когда кто-то дотрагивался до него.       – А вы можете забрать еще одного мальчика? — тихо спросил Хан у новых родителей с надеждой в глазах. – Он хороший, правда, самый лучший!       Мужчина и женщина неловко переглянулись и с грустной улыбкой ответили:       – Прости, милый. К сожалению, сейчас мы можем позволить себе забрать только тебя.       Хан кивнул, понимая. В глазах уже стояли непрошенные слезы.       Он не сказал Минхо о том, что завтра его здесь уже не будет. Лишь ночью, когда их тела опять обвили друг друга и переплелись в одно целое, Джисон не мог уснуть и смотрел на мирно спящего друга.       Свет луны пробивался сквозь тонкую штору, рисуя на лице Минхо серебристые полосы. Во сне он казался таким беззащитным, таким... другим. Не тем злым и колючим мальчишкой, которого все боялись. А просто уставшим ребенком, которому так и не дали шанса быть любимым.       – Прости меня... — шептал Хан, роняя слезу за слезой, и осторожно поглаживал чужую щеку. – Я не хочу уезжать. Я не хочу тебя оставлять. Но у меня нет выбора, понимаешь? У меня нет...       Он почти невесомо коснулся чужих губ — просто потому что все тело просило этого. Закрыл глаза и постарался провалиться в сон, даже не замечая, что чужие темные глаза в этот момент распахнулись.       Он не сказал, потому что не хотел сделать больно. Не хотел разбивать его сердце, видеть разочарование в глазах. И сам не хотел проходить через это. Так будет лучше.       Однако...       На следующий день, в миг, когда его скудные пакеты с вещами грузили в машину, а сам Хан с тоской последний раз оглядывал место, что стало его домом на последние годы, из дверей вылетел Минхо. Он бежал к нему с такой силой, что, кажется, попадись на его пути стена, он бы разбил ее.       Хан, заметив это, замер. За парнем гнались несколько воспитателей и звали его. Но тот их не слушал. Он подлетел к Джисону, сжимая его в объятиях так крепко, будто хотел впечатать в себя навсегда.       – Не уезжай, — шептал он сквозь слезы, и голос его срывался, ломался, превращаясь в хрип. – Пожалуйста, не оставляй меня... Ты не можешь... Ты единственный, кто у меня есть. Единственный, кого я... — он не договорил, но Хан и так все понял.       Джисон тут же крупно задрожал, обнимая в ответ. Он и сам сейчас не был готов покидать это место. Запах старого здания, скрип половиц, шелест деревьев за окном их комнаты — и этот парень, его Минхо, который стал для него всем.       Но его новая мама окликнула его, кивая на машину. Нужно было уезжать.       – Прости... — тихо сказал Хан, пытаясь расцепить объятия друга и слегка отталкивая его. – Мне... мне пора...       Он старался не смотреть на него, чтобы не расплакаться, чтобы не развалиться на части.       Но Минхо не отпускал.       – Нет, пожалуйста...       – Клянусь, мы еще обязательно встретимся... — выдохнул Джисон напоследок.       Тогда подоспевшие воспитатели принялись оттаскивать его от Джисона, но тот бился в их руках, как дикий зверь, рыча и вырываясь.       – Пустите! — кричал Минхо, и в его голосе было столько боли. – Не трогайте меня! Джисон!       Новый отец Джисона открыл дверь в машину и почти утолкал паренька внутрь. Хан же был не в силах делать сейчас вообще что-либо.       Он боялся разбиться. Но разбился в тот момент, когда посмотрел в окно машины и увидел, как Минхо, который к этому возрасту уже знатно окреп и вытянулся, отпихивает воспитателей со всей силой. Кто-то упал на землю. Кого-то он оттолкнул об забор. Он был похож на раненого зверя, который теряет самое дорогое.       Хан закрыл глаза, чувствуя боль и вину. У Минхо очевидно будут проблемы из-за всего этого. А его даже не будет рядом, чтобы помочь.       Машина тронулась, увозя его прочь от единственного дома, который он знал, и от единственного человека, которого он любил. А Минхо все еще кричал его имя, пока голос не сорвался в хрип, пока воспитатели не повалили его на землю, пытаясь удержать.

***

      Он старался найти его все эти годы.       Конечно, первое время было особенно тяжело. Новый дом, школа, друзья. Но Минхо он не забывал ни на секунду. Он всегда мыслями возвращался в тот дом, где они взрослели, в те розовые стены и в их комнату, что хранила старый запах и множество воспоминаний. Казалось, даже несмотря на новую жизнь, самые светлые воспоминания остались именно там, в этих стенах. В их общей постели из двух сдвинутых кроватей и в месте около леса, куда они так любили сбегать. Запах сырой земли и прелых листьев у пруда, стрекот кузнечиков и тепло ладони Минхо в своей руке — это преследовало его во снах.       Когда ему исполнилось восемнадцать, он активно стал искать того в социальных сетях, зная, что к тому времени у Минхо уже должен был появиться мобильный. Он пытался найти его различными способами, но ничего не выходило. Он звонил в свой детский дом, пытаясь спросить адрес, но ему сказали, что Минхо по достижению совершеннолетия просто ушел. И никто не знает, где он.       Связь была оборвана практически совсем.       Хоть жизнь Джисона и изменилась к лучшему с появлением новой семьи, ему все равно не хватало его друга. Никто не смог заменить его, никто не стал таким же близким. Приемные родители были добры к нему, правда. Они дали ему тепло, заботу, образование. Но по ночам он все равно просыпался и тянулся рукой на другую половину кровати — и находил лишь пустоту. Хан закончил школу, поступил в универ. Лишь когда ему стукнуло двадцать, и у него уже были собственные деньги на руках с первой работы, он всерьез задумался о том, чтобы нанять детектива. Иного выхода он не видел.       Он должен был найти его. Узнать, что с ним все хорошо. Извиниться, что бросил тогда.       И вот сейчас, стоя в небольшой пятиэтажке на краю города, в не самом благополучном районе, где Хан никогда не бывал, парень звонил в звонок, чувствуя странную смесь эмоций. Волнение, страх. И одновременно с этим радость.       Подъезд пах сыростью и кошками, на стенах красовались граффити, а лампочка на лестничной клетке мигала, создавая нервную атмосферу. Но Джисону было все равно. Сердце колотилось где-то в горле, когда он нажал на кнопку звонка.       Тихий звон.       Шаркающие шаги по ту сторону двери.       Дверь отворил парень. Все те же темные волосы, черные глаза с синяками под ними. Множество царапин и шрамов на руках. И равнодушный взгляд, от которого у Джисона перехватило дыхание — столько лет прошло, а он помнил этот взгляд до мельчайших деталей.       – Чего? — Минхо сначала окинул его медленным взглядом, а лишь потом до него стало доходить.       Лицо чуть вытянулось, глаза округлились, а рот приоткрылся. Он замер, будто увидел призрака. Кулаки его непроизвольно сжались, но не от злости — скорее, чтобы убедиться, что это реальность.       – Привет, — смущенно улыбнулся Хан. Он чувствовал слишком многое: боль четырёх лет разлуки, надежда и страх быть отвергнутым.       Минхо молча смотрел на него. Он не приглашал войти, не двигался — лишь стоял молча. В коридоре за его спиной горел тусклый свет, виднелась прихожая с ободранными обоями и стопкой старых кроссовок.       – Я же говорил, что мы еще встретимся... — прошептал Джисон, стараясь сдерживать привычную влагу в глазах. Голос его дрогнул на последнем слове.       Минхо смотрел странно. До конца было не ясно, впустит ли он его в свою квартиру.       Впустит ли опять в свою жизнь после того, как он сделал ему больно.       Тишина растянулась на долгие секунды.       Но Минхо медленно отошел в сторону, открывая дверь шире.       Впуская.       Хан шагнул внутрь, и запах квартиры ударил в нос — густой, тяжелый, спертый. Дешевый табак въелся в обои, одиночество сочилось из каждой трещины на потолке, из пыльных углов и пустых бутылок на полу. И сквозь это всё — что-то еще, что-то до боли знакомое. Тот самый запах их старой комнаты в детском доме — запах старого дерева, выстиранного постельного белья и чего-то теплого, живого. Запах, который он вдыхал каждую ночь, засыпая на плече Минхо. Запах, который стал для него домом.       Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать, считая удары — раз, два, три, четыре года разлуки...       – Проходи, — голос Минхо сел, охрип до неузнаваемости. – Только... тут не убрано. Я не ждал гостей.       Он говорил это, глядя куда-то в сторону, в пол, на свои стоптанные тапочки — куда угодно, только не на Джисона. Пальцы нервно теребили край старой толстовки, и Хан видел, как они дрожат. Мелко, почти незаметно, но для него — очевидно, как на ладони.       – Я не гость, — тихо ответил Джисон, останавливаясь в прихожей и глядя на него в упор. В горле пересохло, каждое слово давалось с трудом. – Я... я искал тебя. Столько лет искал.       – Нашел, — коротко и сухо бросил он, словно между ними опять была стена, которую он отчаянно пытался выстроить заново. – И что дальше?       – Дальше? — Джисон шагнул ближе, сокращая расстояние между ними. Теперь их разделял только шаг, только тонкая полоска линолеума, только четыре года пустоты. – Дальше я хочу знать, как ты. Хочу... хочу, чтобы ты знал — я не забыл. Ни дня не прошло, чтобы я не думал о тебе.       Минхо резко обернулся, и в его глазах плескалась буря. Боль, злость, недоверие и где-то глубоко — отчаянная, почти детская надежда, которую он так старательно пытался похоронить все эти годы. Темные круги под глазами говорили о бессонных ночах, ранние морщины у губ — о привычке сжимать челюсть, сдерживая крик.       – А я думал, что ты забыл, — сказал он жестко, но голос предательски дрогнул, сломался на полуслове, рассыпался в прах. – Что у тебя новая жизнь. Что я остался там, в прошлом, где мне и место.       – Нет, — Хан мотнул головой, чувствуя, как слезы все-таки подступают к глазам, жгут, застилают все вокруг мутной пеленой. – Нет, Минхо. Ты никогда не был прошлым.       Они впервые так открыто говорили о своих чувствах, и это было слишком непривычно, слишком страшно. Каждое слово давалось с трудом, вырывалось из самой глубины души. Но казалось, что сейчас был именно тот самый подходящий момент. Сейчас или уже никогда.       Минхо смотрел на него долго, изучающе, будто пытаясь найти обман, прочитать ложь в этих родных чертах. Взгляд скользнул по лицу, по мокрым ресницам, по губам, которые дрожали, по рукам, сжатым в кулаки от напряжения. А потом вдруг что-то в его лице изменилось — стена дала трещину, и за ней показалось то самое, настоящее.       – Придурок, — выдохнул Минхо и опять отвернулся.       Даже спустя столько лет он не мог закрыться от него. Рядом с Джисоном его настоящие эмоции всегда пробивались наружу, разрывая всю броню в клочья.       Хан смотрел на слегка подрагивающие плечи и крепкую спину, осознавая, как сильно ему хочется коснуться его. Обнять, прижать к себе, защитить от всего мира, как когда-то в детстве.       – Четыре года, Джисон. Четыре гребаных года. Где ты был? Каждую ночь просыпался и думал — вдруг с тобой что-то случилось, вдруг тебя больше нет, вдруг я никогда не узнаю, вдруг ты просто... — шептал Минхо тихо, но Хан слышал каждое слово, каждую ноту боли.       Он не договорил — горло перехватило спазмом. Но Джисон понял. Он всегда понимал Минхо без слов. И тогда он не выдержал.       – Я искал тебя, — всхлипнул Хан, утыкаясь носом в его плечо и обнимая со спины за талию, прижимаясь всем телом, пытаясь заполнить эту проклятую пустоту между ними. – Я всегда искал. Писал запросы, звонил, искал в соцсетях. Детектива нанял, когда деньги появились. Просто не мог найти. Прости... прости, что так долго... Прости, что тогда ушел...       Он чувствовал, как Минхо дрожит — всем телом, крупной дрожью, которую тот не мог контролировать. Будто отвык за эти годы от того, что кто-то может прикасаться к нему с нежностью. Будто забыл, как это — быть любимым.       Одна рука Минхо медленно накрыла его ладонь, пальцы переплелись, сжались так крепко, будто он боялся, что Джисон исчезнет, растворится в воздухе, если отпустит хоть на секунду. Хан зажмурился от этого прикосновения, от того, как тело откликалось на знакомое тепло, как сердце пропускало удары от простого касания.       – Но я больше никуда не уйду, — прошептал он, открывая глаза и утыкаясь лбом в чужую спину. – Если только ты сам не прогонишь.       Минхо медленно отстранился и обернулся. В его глазах блестели слезы — те самые, которые он никогда никому не показывал. Кроме него.       – Ты так и не изменился, — выдохнул он, рассматривая его лицо, будто пытаясь запомнить заново, будто боялся, что забудет черты. Свободной рукой он осторожно коснулся щеки Джисона, большим пальцем стирая мокрые дорожки. – Все такой же... красивый.       Джисон почувствовал, как щеки заливает краска — глупо, в свои двадцать краснеть как подросток. Но перед Минхо он тоже всегда был беззащитен, всегда открыт.       Они стояли так еще долго — в темной прихожей, где горела только одна тусклая лампочка, где на стене висело кривое зеркало, отражающее двух парней, смотревших друг на друга так отчаянно, так жадно, будто завтра не наступит никогда.       Рука Минхо все еще сжимала его ладонь, и Хан чувствовал, как пульс бьется в кончиках его пальцев — часто, неровно, испуганно-счастливо.       Но слезы в глазах напротив и чуть разгладившиеся черты лица дали Джисону надежду — они справятся. Теперь у них есть время. Теперь они никуда не спешат.       – Чай будешь? — хрипло спросил Минхо, с тихой надеждой в голосе.       Казалось, он не просто предлагал.       Он будто спрашивал: останешься? Останешься ли в этот раз в моей жизни? Не исчезнешь снова?       – Буду, — улыбнулся Джисон сквозь слезы, сжимая его пальцы в ответ.       Конечно, он был готов остаться. В этот раз — навсегда.

***

      Первое время они просто пытались восстановить ту дружбу, что зародилась много лет назад в светлых стенах старого детского дома номер двадцать восемь, что искрилась блеском речки, возле которой они любили проводить время, и что так крепко связала их, делая каждого сильнее.       Джисон стал часто приезжать в гости к Минхо. Они почти не говорили о тех годах, что были порознь, лишь делились какими-то сухими фактами, но большую часть они просто делали что-то нейтральное. Вместе лежали, смотрели что-то, пили чай.       Им нужно было время, чтобы просто заново привыкнуть к обществу друг друга, прежде чем затрагивать старые раны.       Оказалось, что Минхо так и не смог найти хорошей работы. Без образования и опыта его мало куда брали, а когда узнавали, что он еще и из детского дома, то вовсе смотрели с жалостью и презрением. Поэтому приходилось выкручиваться и брать любые подработки, какие предлагают — курьер, сменщик в магазине, грузчик. Деньги были нужны не чтобы жить, а чтобы выживать.       Квартира Минхо находилась на пятом этаже старого дома, где вечно стоял запах сырости, а лифт не работал с тех пор, как сам он сюда въехал. Но было в этом месте всё равно что-то свое, родное — может быть, потому что здесь хотя бы никто не прогонял и не смотрел с презрением.       Комната, служившая одновременно и гостиной, и спальней, и кухней, была до жути маленькой. Узкая тахта с продавленным матрасом, которую Минхо называл «кроватью», занимала половину стены. Над ней на выцветших обоях виднелись темные пятна — следы прежних жильцов. Старый шкаф с покосившейся дверцей, пара табуреток и рассохшийся подоконник, на котором вместо цветов стояли пустые бутылки и пепельница.       Но по утрам, если повезет, происходило маленькое чудо. Солнце, пробиваясь сквозь щель между соседними домами и грязноватое стекло, падало тонким золотистым лучом прямо на подушку Минхо, делая всё вокруг почти уютным.       Раньше Минхо не замечал этого — просто свет, просто утро. Но когда в его жизни вновь появился Джисон, этот свет стал казаться чем-то большим.       Одним вечером, когда парни привычно зависали в этой самой комнате, они валялись на хлипкой двуспальной постели, укрытой лишь тонким клетчатым пледом — единственной более-менее приличной вещью, которую Минхо когда-то нашел на распродаже. Минхо курил, лежа на спине, наблюдая за тем, как кольца дыма растворяются в золотистых лучах заката, окрашивающих все в теплые медовые тона. Серые стены порозовели, пыль на подоконнике засверкала, а лицо Минхо стало мягче, моложе, словно с него сошла вся усталость последних лет.       Хан лежал рядом на животе, склонив голову на ладони, и смотрел на Минхо.       Теперь он часто так делал. Любовался и не мог оторвать глаз от четкого профиля, по которому так скучал все эти годы. В этом закатном свете Минхо казался каким-то нереальным — красивым до дрожи, и даже нежным, несмотря на всю свою колючесть.       Джисон ловил себя на том, что хочет протянуть руку и коснуться — просто коснуться, провести пальцами по линии скулы, по темным волосам, разбросанным по подушке. Но сдерживался. Пока что сдерживался.       Он уже знал, что любит Минхо не просто как друга. Каждая клеточка тела, каждый удар сердца, которое начинало биться чаще, когда Минхо просто смотрел в его сторону — всё говорило об этом. Но говорить вслух о таком парень не решался — слишком страшно спугнуть то, что и так только начинало возрождаться между ними.       Минхо чувствовал этот взгляд. Кожей, затылком. Он не привык, чтобы на него так смотрели — словно он что-то ценное, что-то важное. Это пугало.       Но вместе с тем, ему отчаянно хотелось человеческой близости — настоящей, теплой, той, которой у него практически никогда не было. Он был диким, неприрученным зверем, который всю жизнь просидел в клетке одиночества. Разве что тогда, много лет назад в стенах детдома, когда они с Джисоном стали друзьями, лишь тогда он поверил, что может обрести подобное, что тоже достоин. Но даже он в конечном итоге покинул его.       Теперь все было сложнее.       Но в такие моменты, как сейчас, чувствуя на себе этот мягкий взгляд Джисона, он впервые за долгое время вновь думал, что, может быть, его все-таки можно приручить.       – Минхо… — тихо позвал его Хан.       Парень обернулся и слегка поднял бровь, вопрошая. В свете лучей его глаза были особенно яркими и пронзительно карими, с золотыми искорками на дне.       – Может... будем вместе жить?       Ли застыл, задерживая дым в себе на пару мгновений. Затем отвернулся, смотря в потолок, и выдохнул обратно. Полоска света скользнула по его лицу, пряча эмоции в тени.       – Ты и так всегда здесь, — достаточно сухо ответил он, но в голосе проскользнуло что-то, похожее на растерянность.       – Я имею в виду... — Джисон замялся, чувствуя, как щеки заливает краска. Хорошо, что в закатном свете этого не было видно. – Может, будем вместе снимать квартиру? Так ведь легче будет, если платить пополам. Да и я все равно хотел уже от родителей съехать...       Минхо молча продолжал курить, затем потушил сигарету о пепельницу на тумбочке рядом и лег обратно, прикрывая глаза. Длинные пальцы, все в мелких шрамах и порезах, на секунду дрогнули.       – Зачем тебе это?       Хан почувствовал неприятный укол в груди. Холод прошел по позвоночнику. Он один хочет этого? Он один хочет быть ближе? В горле запершило от подступившей обиды, но он сглотнул ее. Не привыкать — его друг ведь всегда был таким.       – Я все равно приезжаю к тебе почти каждый день, — начал перечислять он, отводя взгляд и рассматривая трещину на потолке. – Уже устал вещи таскать. А так будет проще. Да и я могу готовить нормально хотя бы или убираться, пока тебя нет. Мне учеба не сильно мешает.       Он врал. Вернее, говорил не совсем правду, прикрываясь бытовыми причинами, как щитом. На самом деле он просто хотел быть с Минхо рядом. Каждое утро просыпаться и видеть это лицо. Слышать его дыхание. Греть его своим теплом в холодные ночи.       Поддерживать, заботиться, любить — пусть молча и осторожно. Он все еще чувствовал вину за те четыре года, что не был рядом. И хотел искупить ее хотя бы сейчас.       Минхо молчал. Лежал с закрытыми глазами, но Хан видел — не спит. Дышит слишком ровно для спящего, ресницы подрагивают. Наверное, думает.       – Как хочешь, — наконец пожал плечами Минхо, не открывая глаз.       В этих двух словах не было ни энтузиазма, ни отказа. Констатация факта, не больше. Но и против он не был. Джисон выдохнул. Значит, можно.       Он переехал спустя неделю.       Его родители были в недоумении. Они искренне не понимали, почему их сын, у которого был уютный дом, своя комната, хорошее питание, новая техника и все, что душа пожелает, вдруг решает съехать в какую-то дыру на окраине, да еще и к парню, о котором они почти ничего не знали, кроме того, что Хан искал его долгие годы.       – Милый, может, хотя бы приведешь его на ужин? — осторожно спросила мама, когда Джисон собирал свои вещи. В ее голосе звучала не столько требовательность, сколько тревога. – Познакомимся с ним, узнаем его... Нам тоже тяжело отпускать тебя так, неизвестно куда. Мы же волнуемся.       Хан понимал ее, хоть и чувствовал в душе легкую обиду за то, что Минхо не доверяли, заведомо не зная его. И страх — вдруг они не примут его? Вдруг увидят только плохое и не разглядят того, что видел он? Вдруг их разговор только сильнее ранит Минхо, сделает еще более закрытым?       Он был бесконечно благодарен своим родителям, что они выбрали его. Часто обнимал их, говорил, что любит и ценит, но... Минхо ему никто не мог заменить. Даже они. Даже с их теплом и заботой. Потому что Минхо был частью его самого, той самой важной частью, без которой он чувствовал себя неполным. Он и сам не мог объяснить, почему так.       – Хорошо, мам, — кивнул он, пряча глаза. – Я поговорю с ним.       В первый же вечер после переезда Джисон долго рассматривал комнату, в которой ему теперь предстояло жить. В свете тусклой лампочки она казалась еще более тоскливой.       Но Хан смотрел на это и чувствовал странное тепло в груди. Потому что здесь был Минхо. Его запах, его вещи, его энергетика. Тот самый свитер, брошенный на спинку стула, кроссовки у порога, стоптанные до дыр. Подушка, на которой он спал. И теперь это все будет и его тоже.       Он расставил свои немногочисленные вещи — несколько футболок, джинсы, учебники, ноутбук. Постелил на тахту свежее белье, которое привез с собой — мятое, но чистое, напоминающее о прежнем доме и пахнущее лавандовым кондиционером, который так любила мама. На подоконнике же теперь рядом с пепельницей и бутылками красовался маленький кактус в горшке. Комната сразу стала чуточку уютнее, словно выдохнула с облегчением.       Минхо наблюдал за этим молча, сидя на табуретке у маленького стола и попивая дешевый растворимый кофе. Он не помогал, не мешал — просто смотрел, как Джисон суетится, что-то перекладывает, поправляет, как аккуратно складывает вещи в старый шкаф, освобождая для него половину полок. Как проводит ладонью по ободранному подоконнику, будто пытаясь сгладить шероховатости.       Смотрел и чувствовал что-то странное в груди, отчего хотелось то ли улыбнуться, то ли зарычать, то ли спрятаться куда-нибудь, чтобы это чувство не разорвало его изнутри.       Одно дело — делить общую комнату в детском доме, где и ваших собственных вещей-то почти нет, а другое... вот так вот жить с кем-то. Полностью делить пространство.       – Ты кактус-то зачем притащил? — хрипло спросил он, нарушая тишину. Голос прозвучал грубее, чем хотелось, но Минхо не умел иначе.       – Чтоб уютно было, — улыбнулся Хан, оборачиваясь. В блеклом свете лампочки его волосы казались теплыми, а глаза почти прозрачными. – И кислород выделяет. Полезно.       – Он же колючий, — Минхо кивнул на бедное растение.       – А ты? — вырвалось у Джисона раньше, чем он успел подумать.       Повисла тишина. Минхо замер. Секунду смотрел на него своими темными глазами, в которых плескалось удивление, а вместе с тем капля боли и надежды. Но потом вдруг коротко хмыкнул.       – Нашел сравнение.       – Не обижайся, — Джисон подошел ближе и сел на корточки напротив, заглядывая снизу вверх. Так они сидели когда-то в детстве — он снизу, Минхо сверху, и это было безопасно. – Я не в плохом смысле. Просто... вы правда похожи. Снаружи. Защищаетесь, чтобы никто не подходил близко и не делал больно. Но я знаю, что внутри ты мягкий, прямо как и он.       Минхо сглотнул. Отвел взгляд, уставился куда-то в стену.       – Дурак, — выдохнул он, и в этом слове совсем не было злости.       – Знаю, — легко согласился Хан и улыбнулся так светло, что даже тусклая лампочка, кажется, загорелась ярче.       Ужин у родителей был назначен на субботу.       Всю неделю Минхо ходил сам не свой. Он стал еще более молчаливым, чаще курил, глядя в окно, и почти не притрагивался к еде, которую Джисон старательно готовил. Хан видел это напряжение, но не давил. Просто был рядом. Иногда касался — легонько, словно невзначай, проходя мимо. Иногда просто садился рядом и молчал вместе с ним.       Вечером в пятницу Минхо сидел на подоконнике, впуская в комнату прохладный осенний воздух. Джисон подошел и встал рядом, прислонившись плечом к косяку.       – Не хочешь — не пойдем, — тихо сказал он. – Я серьезно. Они поймут.       Минхо долго молчал, глядя на огни соседних домов. Потом затянулся и выдохнул дым в темноту.       – А ты хочешь, чтобы я пошел?       Хан не ответил сразу, но по его лицу и так всё было ясно — конечно, он хочет.       – Я хочу, чтобы тебе было комфортно, — ответил он. – Чтобы ты не боялся. Чтобы знал, что я рядом, что бы ни случилось.       Ли повернул голову и посмотрел на него.       – Ты всегда так просто говоришь такие вещи?       – Какие?       – Которые... — Минхо запнулся, подбирая слово. – Которые делают больно.       – Тебе больно?       – Нет, — он отвернулся обратно к окну. – Наоборот.       Это и было самым страшным. Потому что когда тебе хорошо до боли — это значит, что есть что терять. А еще одной потери Минхо мог уже просто не пережить.       Субботний вечер наступил слишком быстро.       Минхо надел единственную приличную рубашку — синюю, немного мятую, потому что утюга у него в доме не было. Джисон молча забрал ее, погладил небольшим отпаривателем, который привез из дома, и протянул обратно.       – Так лучше.       Минхо смотрел, как он хлопочет, и в груди снова разрасталось то странное тепло. Он не знал, что с ним делать, не умел справляться с подобным, и потому просто позволял ему быть.       Родители Джисона жили в новом районе, в большой квартире с окнами в пол и свежим ремонтом. Когда они зашли внутрь, Минхо сразу же почувствовал себя чужим. Лишним и неподходящим. Ни этой квартире, ни Джисону. Слишком чистый пол, слишком светлые стены, слишком много вещей, которые что-то значили для кого-то. Он стоял в прихожей, сжимая в руке пакет с фруктами, которые они купили по дороге, и чувствовал, как по спине бежит холодный пот.       – Проходите, проходите! — мама Джисона улыбалась, но в глазах читалось любопытство и легкая настороженность. – Минхо, мы так рады наконец познакомиться с тобой.       Отец пожал ему руку — крепко, по-мужски. Смотрел прямо, без осуждения, но изучающе. Минхо выдержал этот взгляд, хотя внутри все сжималось.       Ужин проходил в напряженной тишине, которую все пытались заполнить неловкими разговорами. Мама расспрашивала о работе, о жизни, о планах. Минхо отвечал односложно, но старался, реально старался, быть вежливым. Джисон сидел рядом и в какой-то момент нашел его ладонь под столом и накрыл своей.       Ли был готов поклясться: если бы не это, он бы просто сбежал. Не выдержал бы давления.       Этот ужин казался ему в разы страшнее, чем любое знакомство с потенциальными родителями в детском доме. Здесь нельзя было провалиться, нельзя было показать... что ты неправильный.       – А как вы вообще познакомились? — спросил отец, когда пауза затянулась.       Хан еле заметно вздрогнул, но, продолжив спокойно жевать, ответил:       – В детдоме. Мы там вместе росли. Он... он мой самый близкий человек.       Мама переглянулась с отцом.       – Ты тот самый мальчик, который тогда... провожал его? — тихо спросила она.       Минхо поднял глаза. Затем осторожно кивнул.       Он вспомнил тот ужасный день до мелочей: как вырывался от воспитателей, как кричал, словно раненый зверь, и пытался вернуть своего человека. По коже пробежали мурашки, но Джисон, почувствовав это, сжал ладонь под столом сильнее, поглаживая.       – Ага.       – Ты очень сильно кричал, — она улыбнулась, но эта улыбка была скорее печальной. – Мы тогда испугались, даже хотели вернуться. А потом поняли, что так сделаем хуже. Ты ведь просто не хотел его отпускать...       – Не хотел, — эхом отозвался Минхо. И добавил тише: – И не отпустил.       Джисон почувствовал, как в горле встает ком. Мама, поглядев на него, тут же тактично сменила тему на более позитивную, и вечер продолжился уже на более расслабленной ноте.       После ужина, когда Минхо вышел на балкон покурить, мама подошла к сыну.       – Он хороший, — сказала она просто. – Тяжелый, но хороший. Я вижу.       – Правда? — Хан не скрывал надежды.       – Правда, — она ласково обняла его. – Только береги себя. И его береги. Такие, как он, если ломаются — уже не склеиваются.       Минхо стоял на балконе, смотрел на огни чужого города и думал о том, что сегодня его впервые не отвергли. Не пожалели с презрением. Просто приняли — колючего, дикого, неудобного. Потому что он был важен для Джисона, а тот был важен ему.       Когда они уже выходили из подъезда, Хан взял его за руку. Просто так. Минхо сначала инстинктивно дернулся, а затем пальцы сжались в ответ — неуклюже, но крепко.       – Я говорил, что понравишься, — улыбнулся Джисон в темноте.       – Заткнись, — буркнул Минхо, но в голосе не было злости. – Просто заткнись.       Они шли по пустой улице, и осенний ветер шуршал листвой под ногами. Воздух всё ещё был тёплым, сентябрьским. Таким же тёплым, как то, что сейчас было на душе у Минхо.

***

      Совместная жизнь понемногу налаживалась. Минхо брал больше подработок — не потому, что деньги были нужны прямо сейчас, а потому что чувствовал в себе силы. Энергию, которой не было годами. Хан усердно учился, таскал книги в старой сумке, а в перерывах между парами забегал в магазин за продуктами, чтобы вечером снова что-то приготовить. Он следил за порядком в их маленькой квартире, мыл полы, проветривал комнату и даже завел привычку ставить на подоконник рядом с кактусом полевые цветы, если находил их по дороге.       Даже Минхо в последнее время стал улыбаться чуть чаще положенного. Джисон ловил эти улыбки и прятал в самое укромное место в груди.       Их отношения постепенно вернулись на тот уровень, на котором они были до разлуки. Они спали вместе в одной постели, накрывались одним на двоих одеялом — старым, тонким, но теперь пахнущим ими обоими. Изредка, особенно в дождливые ночи с мерцающими за окном молниями, которых Хан так и не перестал бояться, Минхо прижимал его к себе, пряча в объятиях. Просто потому что знал. Помнил. И не мог позволить своему человеку бояться в одиночестве.       Такие же, как много лет назад. Но уже совсем другие.       Касания вошли в норму для их общения. Случайные — под столом за завтраком, когда пальцы встречались, передавая хлеб. Специальные — когда Хан был особенно игрив и пытался защекотать Минхо, который ругался на него, хмуря брови, но сдерживая улыбку.       Минхо, кажется, был счастлив. Или по крайней мере близок к этому. Хан тоже. Вот только...       Глубина его чувств начинала душить. С каждым днём, с каждой проведённой вместе ночью слишком близко друг к другу он ощущал, как сильно хочет коснуться Минхо ещё больше. Иначе.       Провести ладонью по коже лица, обхватить крепкие плечи. Дотронуться губами до чужих губ. Тех самых, что он однажды коснулся в порыве чувств, за ночь до своего отъезда из детского дома. Тогда он не знал, что его друг не спал. Чувствовал всё. Лишь когда Хан уснул на его плече, Минхо ещё долго трогал собственные губы, пытаясь понять, что же это значит.       Теперь желание Джисона росло в геометрической прогрессии, и он уже знал: если поддастся — всё испортит.       Но он был безнадёжно слаб. И потому сдержать себя всё же не смог.       Это произошло обычным вечером, особенно холодным для сентября. Они стояли на крохотном балконе их квартиры — пятый этаж, вид на серую стену соседнего дома и кусочек старого двора с качелями. Хан был закутан в клетчатый плед с кровати, из-под которого торчали только кончики пальцев и нос. Минхо стоял в одной футболке, облокотившись на перила, и курил, глядя куда-то в темноту.       Джисон сам не заметил, как скользнул взглядом по его рукам — подкаченным, жилистым, с выступающими венами. По тому, как напрягались мышцы, когда Минхо подносил сигарету к губам. Сглотнул. Сердце забилось чаще.       – А можно мне тоже покурить? — выпалил он, не успев подумать.       Минхо прищуренно посмотрел на него.       – Ты же никогда не курил.       Хан смущённо закусил губу. Щёки защипало от холода — или от того, как внимательно на него смотрели.       – А сейчас хочу попробовать.       Минхо почти незаметно усмехнулся. Затянулся ещё разок, а потом протянул свою же сигарету парню.       – Умеешь хоть?       Хан кивнул.       Вообще-то он курил одно время. В старших классах. Когда особенно сильно скучал по Минхо. Одноклассники научили, но ему не понравился вкус горечи во рту. Только в моменты особой тоски эта горечь хотя бы перекрывала вкус боли.       Джисон осторожно, придерживая одной рукой плед, второй забрал сигарету, мельком коснувшись чужих пальцев. Замер на секунду, рассматривая тлеющий огонёк. Краем глаза заметил, что Минхо выжидающе наблюдает за ним.       Он поднёс сигарету к губам. Затянулся.       Горечь привычно обожгла горло, дым наполнил лёгкие. Но вместо того чтобы выдохнуть на свежий холодный воздух, он сделал шаг вперёд.       Придвинулся ближе к Минхо.       И коснулся чужих губ своими.       Мягко, неуверенно, замирая. Рот Минхо приоткрылся под давлением, то ли от неожиданности, то ли разрешая, и Джисон выдохнул тёплый и горький дым прямо в него.       А затем отстранился.       Биение сердца отдавалось где-то в ушах. В висках пульсировала кровь. Он опустил взгляд, рассматривая грязный пол балкона, и ждал вердикта.       Не смог сдержаться. Не смог...       Минхо спокойно выдохнул переданный ему дым. Медленно, будто пробуя на вкус. Секунду смотрел на Джисона с непонятными эмоциями — слишком много всего плескалось в этих тёмных глазах, чтобы можно было разобрать хоть что-то.       А потом его лицо стало... странным. Почти равнодушным.       Он затушил бычок о бетонную стену балкона, бросил его в старую банку, заменявшую пепельницу, и молча ушёл с балкона.       Хан остался стоять. Вцепился в плед так, что побелели костяшки на руках. Внутри всё оборвалось. Почему он никак не отреагировал? Почему ничего не сказал? Значит ли это, что ему отказали...?       – Минхо? — позвал тихо, но в ответ — только тишина.       Парень тут же кинулся внутрь. Комната была пуста. Плед слетел с плеч и упал на пол, Хан даже не заметил. Он выбежал в коридор — и успел увидеть только хлопок входной двери.       Минхо ушёл. Сбежал, не сказав ни слова.       Джисон застыл посреди прихожей, глядя на закрытую дверь. В голове было пусто. Он не знал, что делать, куда себя деть. Ноги сами принесли обратно в комнату. Он прилёг на их кровать — ту самую, хлипкую, скрипучую, пахнущую Минхо. Зарылся лицом в подушку и зажмурился.       Зачем он только поддался этому? Зачем всё испортил?       Где-то вдалеке залаяла собака, скрипнула дверь подъезда. А Хан лежал, сжимая подушку, и молился всем богам, чтобы Минхо вернулся. Чтобы дал шанс объяснить. И чтобы просто не вычеркнул его из своей жизни за одну глупую, отчаянную минуту слабости.       Но время шло, а дверь всё молчала.       Ли вернулся почти под утро.       Хан не спал всё это время — сон накрывал его тяжёлыми волнами, но он упорно просыпался от каждого шороха, от каждого звука в подъезде, в надежде, что это вернулся его друг.       Минхо зашёл тихо. Джисон замер под одеялом, прислушиваясь к знакомым шагам. Они замерли в прихожей, потом медленно приблизились к комнате. Хан не побежал к нему, просто не смог. А может, побоялся. Он только закутался в одеяло с головой, притворяясь спящим. Матрас прогнулся под чужим весом.       Джисон сначала пытался успокоиться, ждал, считал удары сердца, а потом едва слышно произнёс в темноту:       – Прости меня... я...       – Спи, Джисон, — отрезал Минхо.       Голос его звучал непривычно странно. Дрожаще. Будто он замёрз, хотя в комнате было тепло. Словно его трясло изнутри.       – Я не могу, — так же тихо ответил Хан. – Не когда всё... так.       Он развернулся на постели, вглядываясь в затылок Минхо — тот лежал на своей половине, спиной к нему. В глазах тут же выступили слёзы, которых он, кажется, выплакал за эту ночь уже достаточно. Щипало горло, саднило веки.       – Я не хотел всё портить. Я просто не смог сдержаться, прости... — слова вырывались сами. – Ты не обязан любить меня так же. Мне достаточно твоей любви и как друга. Только пожалуйста... не отталкивай меня.       Минхо молчал, и это молчание могло означать что угодно — осуждение, гнев, непринятие. Что угодно. Каждая секунда без ответа длилась вечность, разъедая душу.       Джисон всё же осторожно положил ладонь ему на спину и только тогда почувствовал, как крепкие мышцы начинают содрогаться под его пальцами. Не сильно, едва ощутимо — но всё же.       Минхо плакал. Беззвучно.       – Пожалуйста, поговори со мной... — попросил Хан, и собственный голос предательски дрогнул.       И тогда ему наконец ответили. Глухо, сбивчиво:       – Ты не должен... любить меня. Точно не так. Я не подхожу тебе, я буду тащить тебя вниз, я...       Он говорил быстро, почти задыхаясь, пока Хан не придвинулся ближе и не обнял его руками за талию, прижимая к себе со всей силы, на которую был способен.       Минхо замер. А потом задрожал сильнее.       – Ты слишком светлый, Ханни... — выдохнул он. Джисон уставился куда-то в темноту. Ханни. Минхо никогда раньше не звал его так. – И моя тьма просто погубит твой свет.       В комнате вновь воцарилось молчание, разрываемое лишь сквозняком из окна да едва слышными всхлипами.       – Это не так, Минхо. Ты тоже светлый. Когда вокруг была одна тьма, только ты светил для меня ярче солнца, — он сглотнул и, набравшись смелости, всё же произнёс это. – Я... люблю тебя. Не как друга. Больше.       Тело в его руках застыло, мышцы напряглись до предела. Минхо лежал так, переваривая информацию, а затем одним движением резко повернулся к нему, посмотрел в глаза, блестящие от слёз в темноте... и поцеловал.       Не так, как все их поцелуи, что были до. Не одним касанием, не невесомой передачей дыма. По-настоящему. Жадно. Отчаянно.       Вообще-то, честно говоря, они оба не умели этого делать. Может, звучит до смешного банально, но их первый настоящий поцелуй был подарен друг другу. Неумелый, сбивчивый, но от этого ещё более сладкий.       Хан переместил руки с чужой талии на твёрдую грудь, чувствуя, как под пальцами бешено колотится сердце. Минхо же обхватил его за шею и притянул к себе, почти вдавливая в себя. Их губы скользили друг по другу — влажно, горячо, до сладкой боли, до дрожи, до забытья. Они изучали друг друга, пытались подстроиться, чтобы каждому было хорошо. И у них получалось.       Ладони стали смелее исследовать тело. Минхо забрался под футболку Джисона — сначала робко, коснулся горячей кожи спины кончиками пальцев и сам же отдёрнулся, будто обжёгся. Но тут же, преодолев страх, вернул руку обратно, погладил, постепенно спускаясь ниже и сжимая бока, талию, бёдра.       Никто из них не знал, как правильно. Не знал, как надо. Первый приступ страсти, первое сильное влечение, первый раз, когда тело реагировало так остро на каждое прикосновение. Поцелуй набирал градусы, становясь глубже, отчаяннее. И тогда Хан издал тихий, но томный первый стон — в тот момент, когда случайно задел своим возбуждением чужое, сквозь ткань джинсов и тонких пижамных штанов.       Минхо испуганно отстранился, разрывая поцелуй, тяжело дыша и хмуря брови. В темноте его глаза блестели растерянностью и желанием, которое он не знал, как выразить. Джисон вновь увидел того самого испуганного мальчишку.       – Мне... мне остановиться? — сдавленно спросил он.       И тогда до Джисона дошло: Минхо боится не собственных реакций и чувств. Он всё ещё переживает, что сделает для него что-то не так. Что причинит боль. Что станет тем самым проклятием, которым его пугали в детстве.       На губах появилась нежная улыбка. Он накрыл ладони Минхо, всё ещё лежащие на его талии, своими — маленькими, тёплыми, чуть дрожащими — и сжал их крепче, притягиваясь ближе, почти вплотную.       – Только если ты сам хочешь, — прошептал он ему в губы, чувствуя, как чужое дыхание обжигает.       И, видимо, он не хотел. Совсем не хотел.       То, что происходило дальше, сложно описать словами. Сплошные касания, поцелуи, стоны и вздохи. Губы находили новые места, руки блуждали по разгорячённой коже — сбивчиво, неумело, но так жадно, будто пытались наверстать все годы одиночества. В какой-то момент оба парня оказались с приспущенными штанами и бельём, а их тела соприкоснулись — впервые, так интимно, так смущающе, так правильно.       Это казалось странным — и одновременно самым естественным, что было в их жизни. Джисон впервые видел Минхо таким. Солнце уже поднималось, близилось утро, и первые лучи золотом прокрадывались в их окно, освещая комнату. В этом свете он разглядел румянец на его щеках, тяжёлое дыхание, припухшие, искусанные губы.       – Самый красивый... — прошептал Хан, вновь прижимаясь к нему всем телом, и Минхо выдохнул новый, сдавленный стон от такой близости. – Любимый... Достойный всего... Самый лучший...       Минхо таял от этих слов. И вместе с тем, кажется, разрывался от чувств, которые не умещал в себе столько лет.       – Боже, замолчи, — выдохнул он хрипло и снова впился в него жёстким, почти злым, но таким желанным поцелуем.       Осмелев, он качнул бёдрами, толкаясь своим естеством о тело Джисона. А потом опустил ладонь и накрыл их обоих.       Хан изогнулся, двигаясь навстречу, теряя голову от этого ощущения — чужой жар, родные руки, невероятная близость. Минхо гладил сразу их двоих, неумело, но так отчаянно стараясь доставить удовольствие, что у Джисона перехватывало дыхание. Параллельно он продолжал терзать его губы — опустился на шею, кусал, целовал, ставил свои метки, словно помечая территорию. Целовал подбородок, скулы, веки, впадинку за ухом — всё, до чего могли дотянуться губы.       Ладонь Минхо сжалась крепче и задвигалась чаще, стараясь захватить побольше. Джисон был меньше, идеально помещался в его руке, и это сводило с ума обоих.              – Минхо! — отчаянно всхлипнул Хан, вцепляясь пальцами в его плечи, зарываясь лицом в изгиб шеи, пытаясь закусить губу, чтобы сдержать рвущийся наружу стон.       Но Минхо лишь ускорился сильнее. Задел чувствительную головку, собрал пальцем выступившую смазку и размазал её, делая движения скользкими, жаркими, невыносимо сладкими.       – Боже... — тяжело выдохнул он, глядя на то, как Джисон теряет голову в его руках. – Хан, я...       Дыхание обоих сбилось окончательно. Казалось, ещё немного — и два сердца просто разорвут грудь от такого ритма. А затем — пара заключительных, самых отчаянных движений...       Первым излился Хан — с тихим, почти жалобным стоном, впиваясь ногтями в чужие плечи, выгибаясь дугой и замирая на несколько бесконечных секунд. И почти сразу за ним — Минхо, глухо застонав куда-то в его шею, сжимаясь и подаваясь в собственной ладони, чувствуя, как мир разлетается на миллиарды частиц.       Два стона, утонувших в поцелуе. Два оргазма, которые чуть не снесли голову. Два тела, сплетённые в одно целое на старой скрипучей кровати.       – Я тоже... — тихо прошептал Минхо, когда дыхание начало выравниваться. – Люблю тебя. Тоже.       Весь испачканный их общей липкой влагой, мокрый от пота, прижатый лбом ко лбу, он чувствовал себя более чем прекрасно. Страшно — да. От того, что только что случилось, от того, как сильно это меняло всё. Но они были вместе. И это случилось впервые — у обоих. Первая близость. И оба были рады разделить её друг с другом.       Хан наконец открыл глаза, светящиеся нежностью, и посмотрел на него с такой любовью, что у Минхо снова перехватило дыхание. А потом улыбнулся.       Комнату заливали лучи восходящего солнца. Они путались в влажных волосах, в мокрых ресницах, в припухших, зацелованных губах. Пылинки танцевали в золотом свете, делая их убогую, но такую счастливую комнату похожей на что-то нереальное, прекрасное.       И в этот момент Минхо вдруг осознал с пронзительной ясностью: это, наверное, самое светлое чувство, что он испытывал за всю свою жизнь.