Соблазн

Если пацан считает себя мастером скрытного наблюдения — напрасно. Только слепой пень может не заметить, как он на Жижку слюни пускает. Стая азартно участвует в новом развлечении и ставит незначительные суммы, гадая: кто, кого, когда и в какой позе. Одна Катерина считает — атаман вот-вот догадается об их забаве и вломит придуркам. Но она лицо заинтересованное, и на её ставку можно внимания не обращать. Чего вообще слушать наивную бабу — она, поди, всё ещё считает, что Жижка девок любит. Удивительно избирательная слепота: столько ночей рядом с Яном спать и не догадываться о его пристрастиях. — Так чо, малой, успехи есть? Чёрт подкрадывается внезапно, словно зима в январе, и хлопает мальчишку по плечу так, что тот аж приседает. — Пан Гинек… — Индржих честно пытается соскочить с неприятной темы, подозревая, не без причины: вопрос этот — вовсе не про боевые достижения или таланты в распитии пива. — Забудь на хрен «пана», мелкий, зови Чёртом или Гинеком. И не того, ага, не увиливай. Дрогнула уже наша неприступная усатая крепость от вида твоего осадного орудия? — Чёрт выразительно шевелит бровями и намекающе причмокивает. — Или твои задние ворота сдались под натиском… — Хорошо, Чёрт, — Индро перебивает торопливо, мучительно краснея. Дурацкие щёки! Идиотская кровь! Зачем она вообще туда приливает?! — Ну не сто́ит… С кем на такое спорят вообще? От хриплого смеха Индржих морщится. Гинек в роли собеседника — фигня. Ничего не расскажет толком, только оборжёт и обматерит. — Ну уж не со святошей вашим. С кем надо, с тем и поспорил. Не тяни кота за яйца, парень: Ян, койка, мои двадцать грошей. Родина надеется на тебя, пацан! Чёрт снова шлёпает его, теперь, правда, по заднице, и уходит, насвистывая какую-то явную похабень. Сидящие за ближайшим столом Кубенка и Козлик ржут, азартно споря о чём-то, иногда указывая на Индро. Изображают руками перетягивание оглобли, а лицом — восторг телёнка перед мамкиной сиськой. Ну что за люди они, не люди — чисто сволочи. Сволочи ухмыляются ему так, словно каждый из них в курсе непристойного пари, заключённого Чёртом. Впрочем, Индро уверен: знают, мало того — участвуют и повышают ставки. Он даже не удивится, если и Жижка в курсе, очень уж понимающе поглядывает на своего новобранца: как на смертельно больного, но ещё не догадывающегося об этом. С тоской и жалостливой симпатией. И взгляды эти совершенно не облегчают ситуацию. Одно дело — вожделеть своего атамана без всякой надежды на взаимность: утомительно, но привычно. Можно подумать, все, кто раньше являлся Индржиху во влажных мечтах, так уж спешили разделить с ним тюк сена в амбаре. Желать «в никуда» — отточенное до унылого совершенства умение. Совсем другая история начинается, когда вселенная намекает: предприми уже хоть что-то, и будет тебе счастье, ну или хотя бы удовольствие. Предприми… Интересно, как? Это не брат Лукаш — на тайное свидание в подвале не позовёшь; не менестрель бродячий, которому подмигнуть достаточно; не Бартош, который и позовёт, и отсосёт, и выпить предложит. Индро случалось первым подходить к интересующим его мужчинам. Ну ладно, к парням, к ровесникам, к увальням деревенским или пьянющим в дымину заезжим торговцам. В целом, инициатива в близости — дело знакомое, пусть и не слишком привычное. Только обычно его первые шаги не заканчивались ничем серьёзным, так… ну, пообжимались в амбаре, ничего интересного. Хотя с учётом запретности таких связей и того, что за малейшее подозрение ждали бы всех участников содомитских посиделок в лучшем случае плети и покаяние, даже такие нелепые обнимашки — невероятная удача и запредельный риск. В общем, не совсем уж он валенок, кое-чего в разврате понимает. Да он в монастыре жил! В мужском! И близость у него была, целых три раза — ну, не с монахами, конечно, уже после. А если учитывать парня из цыганского табора, то ажно четыре. Но там всё так странно произошло, непонятно, считается или нет. В общем, опыт у него есть. И именно этот скудный, выстраданный, заработанный по́том, ужасом и стыдом опыт сейчас намекает: с Жижкой вряд ли дело закончится липкими обнимашками на сеновале, быстрой обоюдной дрочкой или взаимными ласками ртом. Но фантазии о более тесном знакомстве с атаманом не слишком пугают — скорее, заставляют трястись в предвкушении. Ужасает именно то, как у Индро мозги в студень превращаются при одном только взгляде на Яна. Мозги в студень, член в камень, а сам он — в девку, пищащую от восторга, пока, слава богу, только мысленно. Но не пищать невозможно! Святый Боже, такая спина, плечи, руки! При одних воспоминаниях в жар бросает и в дрожь. — Индро? Ты чего здесь? Да почему они все подкрадываются-то сегодня и колотят его почем зря? Вот и пан из Троцнова собственной персоной, словно ночной кошмар, со спины подобрался и нависает. — Эй, парень, ты заболел, не дай Бог, или перепил? Я говорю: дождь идёт, ты промок уже весь — топай-ка в комнату. Или вон, в таверне у очага обсохни. Жижка так и не убрал руку, которой его по спине похлопывал, и теперь, по ощущениям, от жара, источаемого ладонью, рубаха уже дотлевает и осыпается пеплом. Индро мычит нечто неопределённое, и атаман — видимо, придя к верным выводам о разумности этого создания — вздыхает тяжело и тащит его к таверне, уцепив за пострадавшее от Чёрта плечо. Индржих снова себя тупым псом чувствует: хочется повизгивать от счастья и вилять хвостом, подпрыгивать на месте, ожидая похвалы или вкусняшек. А пуще того хочется орать на себя: «Фу, плохой мальчик, кто напускал слюней на собственного командира?!» Безумие полное. Никогда ещё он так быстро и бесповоротно не лишался остатков своего жалкого здравого смысла. Даже когда с Птачеком в одной бадье плескался. Уж казалось бы — более неловкую ситуацию сложно вообразить. Но отчего-то голые ноги и влажные волосы панича не оказали настолько сокрушающего эффекта, как простое прикосновение Жижки. Связные мысли со свистом и хохотом покидают голову, оставляя только мокрые фантазии о чужих руках, губах и члене. О том, какие, интересно, звуки будет издавать пан из Троцнова, когда Индро, встав перед ним на колени… Да твою же мать! Ох, мама, прости, это не про тебя! Надо взять себя в руки — и не как вчера ночью, а в хорошем смысле. Нет, оно неплохо было, конечно… Но Господи, сколько ж можно дрочить на светлый образ атамана?! Индржих вздрагивает от стекающей за шиворот воды. Дождь уже сменился ливнем и из-за порывов ветра почти горизонтально бьёт в лицо. Дверь, ведущая в таверну, захлопывается за спиной с грохотом, оставляя позади душное тепло, запах кислого вина и похлебки. Не стоило, наверное, так глубоко погружаться в радужные мечты о чужих стонах — эдак можно до Праги дошагать и не заметить. Но пока, слава богу, он всего лишь пропустил то, что, миновав зал «Чёртова места», они поднялись на балкон. — Пойдём-ка, провожу, ты чего-то вообще не в себе сегодня. Открывай уже давай. Ян подталкивает его к дверям комнаты. Мокрые, онемевшие от холода или недостатка крови (она вся уже давно ниже пояса циркулирует) пальцы с ключом справляются не сразу. Но Индро не зря уроки взлома у мельников берёт: он одерживает победу над проклятой железякой, отпирает замок и, по-прежнему в сопровождении атамана, заходит в комнату. — Мальчик, что за херня происходит? Ян разворачивает его к себе лицом и всматривается внимательно, словно надеясь свет разума в глазах увидеть. Но, судя по тяжёлому вздоху, ничего, кроме приятного полумрака глупости, не обнаруживает. — Тебе Янош травы какой-то в пиво подсыпал? Или грибы свои дал? Не бери у него ничего, этот мужик безумен. Индр… М-м-м-м… Индржих целуется жадно, требовательно, почти с отчаянием. Ожидая каждую секунду: вот сейчас, сейчас оттолкнёт; плюнет под ноги и сбежит, или хуже — булавой приложит и выгонит из отряда. Но Ян придерживает его за затылок, поглаживая, и целует в ответ так же жарко и яростно. От «сбычи мечт» ноги подкашиваются, и приходится вцепиться в плечи атамана в жалкой попытке избежать падения на пол. — Понятно, ага. Точно грибов у Яноша не брал? Ну, раздевайся тогда. — Прям сразу, совсем? Индржих ошеломлён простотой решения. А что, так можно? Вот просто взять и сказать «раздевайся»? — И тебя не смущает, что я… что ты… ну, то есть… это всё? — И совсем, и сразу. Да. Или тебе цветы подарить для начала? Балладу спеть? — Ян усмехается ему в висок. — Меня, возможно, смутит, если ты дева невинная или Сигизмунд замаскированный. Но для девы у тебя член великоват, а для Сигизмунда ты соображаешь медленно. Штаны снимай! Жижка рычит, дёргая завязки на рубахе, и отворачивается, но по-прежнему не сбегает, просто запирает дверь. Как он умудряется произнести короткое и обыденное, в общем-то, «снимай штаны» так, что по спине мурашки строем маршируют? Индржих путается в тесёмках, рукавах, шоссах, но, справившись наконец, поднимает взгляд и цепенеет. Господи Боже ты мой, блядь! Ян уже разделся, совершенно ничего не смущаясь, и от открывающихся видов горло перехватывает, даже воздух приходится с усилием втягивать, а уж о внятной речи и мечтать не стоит. Поводов для скромности у Жижки нет — он охуенный весь: от уже, кажется, наизусть выученного узора жилок на руках до сильных, иссечённых шрамами ног. Индро задохнётся сейчас от восторга, слюнями захлебнётся или помрёт от острой недостаточности членов в организме. Мысль в голове остаётся только одна, она бьётся в виски, как Перст Божий в башню Небакова, — приходится поспешно закрыть глаза и прикусить щеку: орать «курва мать, и это всё мне!» — очень, очень плохая идея. — Эй, дыши давай! — Ян касается его волос, поглаживая и притягивая для очередного, в этот раз бесконечно нежного поцелуя. — Ты ведь понимаешь, чем закончится вечер? Ты с мужчиной-то пробовал хоть раз? Ещё есть время отказаться. Кишки у Индро крутит, будто перед прыжком в весеннюю реку, обрывки мыслей мечутся заполошно: что лучше сейчас — соврать, сказать правду, а если правду, то как? Совсем про всех говорить? Парня из табора считать? О таком говорят вообще? Ладно… Ладно. — Я… да, понимаю, конечно! У меня было с мужчиной. Но не… Ну, то есть да, но не так… не совсем… Индржих окончательно путается в словах и краснеет от мягкого смеха. — «Не совсем» — это интересно, я бы послушал в следующий раз, — в голосе Яна искрится смех и разгорается гулкое, бросающее в пот обещание. Ох, Господи, «следующий»? Они с этим-то ещё не разобрались, а Жижка, оказывается, планирует, рассчитывает, надеется на то, что сегодняшней встречей ничего не закончится! Что будут ещё эти разы! — Хорошо. Раз уж «не совсем», то мы попробуем сделать всё правильно. Ян копается в сброшенных на пол вещах и, отыскав что-то в кошеле, наконец-то устраивается на кровати. Происходящее совершенно не похоже на все те вычитанные и подслушанные Индро истории и тем более ничего не имеет общего с предыдущими его близостями. Никто не сопит судорожно, не трётся нервно, не вздрагивает от случайных шагов за стеной. А ещё никто не «трахается». Жижка осторожный и терпеливый, он касается губами, пальцами, языком. Индржих горит и плавится от этой тягучей нежности, ему почти хочется заняться развратом как полагается, потому что это невыносимо просто — такая размытая безжалостная ласка. — Ян, хочу тебя, трахни меня уже! — Индро выворачивается из держащих его рук, переворачивается на живот и встаёт на четвереньки. Когда Бартош, там ещё, в Тросках, нашёптывал про то, что хочет сделать, именно так это описывал. Тоже вот чума говорливая — трындел только в путь, а в итоге «ах, я не могу, ох, ты не готов», тьфу, ссыкло. Ну хоть потискались от души. Индржих зажмуривает один глаз, припоминая: чего там вещал цыган из табора? Сначала неприятно, даже больно, но это ничего, нужно потерпеть — тут представляется отчего-то первая брачная ночь и невинная дева в сорочке. Лезет же в голову всякий бред! Его вон стрелой тыкали, уж членом-то не больнее, поди. — Совсем ума лишился, дурень?! Ты… — Жижка булькает смешно и кашляет, словно вином подавился. Он там пьёт, что ли, пока на него не смотрят? — Господи, дай мне сил. Ты хоть знаешь, как к таким вещам готовиться надо? От звонкого шлепка, разносящегося громом по комнате, Индро ойкает раздосадованно: опять бьют, неудачный сегодня день. По жопе отхватил дважды, с развратом не срастается, даже вино, судя по всему, уже закончилось. Ещё и поза эта — демонстрирует его вовсе не с лучшей стороны. — Поначалу будет странно, если совсем неприятно — скажи, я остановлюсь. Слышишь меня? — Ян не убирает руку и сжимает сильнее, спускается ладонью ниже. Индро не решается говорить вслух, он голосу своему сейчас не доверяет ни на грош, поэтому кивает и подаётся навстречу горячим, скользким то ли от масла, то ли от мази пальцам: растягивающим, поглаживающим, проникающим. О-о-о-ох… С каждым мигом они всё дальше от того, что представлялось ему в темноте амбаров и духоте кладовок, когда хмельные и осмелевшие поцелуи со случайными кавалерами переходили в более откровенные ласки. В те мгновенья думалось: да что может не так пойти — бери да еби. А сейчас и представить страшно, как это — в живого человека членом тыкать. Если от таких-то аккуратных и осторожных прикосновений внутри разливается странная, распирающая, тягучая то ли боль, то ли жажда. — Блядь, Ян! — Индржиха почти подбрасывает. Его тело на очередное движение пальцев отзывается удовольствием настолько ярким и резким — молчать нет никаких сил. — Это теперь так и будет каждый раз? Настолько хорошо? Ох, матерь Божия! Ещё! Сделай так ещё! Жижка шипит сквозь зубы явное ругательство и замирает. — Последний шанс передумать. Мне продолжить? — голос у него низкий, хриплый, срывающийся. Индро завидует такому самообладанию. Ян не человек — кремень, говорит вон чего-то, связно так, разумно. А если услышит «нет», остановиться наверняка сможет. В то время как сам Индржих сейчас способен только скулить жалобно да материться, выпрашивая продолжения. — Да! — Он выдыхает и ахает от следующего движения. Вот это уже ни хренашеньки не пальцы. — Господиблядьбожесукамой! Хочется взвизгнуть и лягнуть скотину усатую, член отрастившую под стать булаве. Что он там себе думает? Нету, на хрен, в человеке столько места, нигде там внутри эдакая дура не поместится! Индро стонет низко и хрипло, а когда это место таки находится, его бросает разом и в пот, и в ледяную дрожь. То, что они делают, что Ян делает с ним, — гораздо больше, и больнее, и жарче, и желаннее, чем те нелепые обжимашки с мужчинами раньше. — Матерь Божья, Индро, расслабься, Господи… Жижка выдыхает резко и замирает. Шепчет лихорадочно и сбивчиво: то ли молится, то ли матом кроет всех святых и их родителей. Проходит, по ощущениям, вечность. Ян двигается, но так медленно и так осторожно, словно под ним и вправду невинная дева. А затем, будто бы справившись с собой или почувствовав чужое нетерпение, входит резко, склоняется ниже… и останавливается. Индржих шипит и пытается двигаться сам, но руки — те самые, что воображались каждую ночь — держат крепко, не дают пошевелиться, а от жадного: «Ты мой? Сегодня хотя бы. Скажи!» — ноги подламываются. — Твой, конечно твой! — Да даже если потребуется признание в ереси, разорении могил или надругательстве над Сивкой, он скажет. Что угодно за продолжение! Индро дышит ломко, неровно, сбиваясь на почти всхлипы, и задыхается криком, когда Ян с рычанием срывается в яростный, безжалостный ритм. Хотелось бы соврать, что Индржих запомнил всё до мельчайших подробностей, но сохранилось в памяти совсем немного: влажные всхлипы и стоны, узлом скручивающееся внизу живота тянущее, раскалывающее на части удовольствие. Ладонь, сжимающая, ласкающая, доводящая до края, но не дающая за него упасть. Припоминается смутно, как подавался бёдрами навстречу, прижимался теснее и просил, требовал, умолял не останавливаться; Жижка бормотал в ответ какие-то невозможные нежности, выцеловывал узоры вдоль позвоночника, выдыхал почти молитвой: «Индро, боже мой, Индро». А потом, в ответ на очередное глубокое, резкое, изумительно правильное движение мир взорвался и рассыпался, погребая их под невыносимым, острым, до боли ярким наслаждением. Вот то, как он вялой, трясущейся от удовольствия тушкой валялся на простынях, то ли хихикая, то ли хныкая, Индржих, к сожалению, запоминает очень хорошо. Позорище. Ян целует его куда-то в затылок, притягивая ближе в объятия. Нужно бы промолчать: не портить момент такой сладкой, безмятежной неги, сохранить его хотя бы в памяти навсегда. Но… — Так что там за грибы у Яноша? — Не думай даже. Грибы — зло.