Chapter 2
2 апреля 2026 г., 20:33
Примечания:
Если заметите ошибки, отметьте пожалуйста в пб💞спасибо 🙏
Тэхён не ответил.
Очень хотелось. Хоть что-нибудь короткое и тупое, чтобы напомнить всем — и себе заодно, — что он ещё живой человек, а не учебный манекен с фамилией, швом и дурной привычкой держаться на ногах дольше, чем требовалось по инструкции. Но Чонгук уже подвинул лоток ближе, металл сухо скользнул по краю кушетки, и вся уверенность, только что бодрая, разом провалилась куда-то в ботинки.
— Куртку с плеча уберите, — приказал Чонгук.
— Она не мешает.
— Мешает. И вам, и мне.
Сокджин сбоку молча провёл большим пальцем по шву на собственном рукаве, будто там что-то сбилось.
Тэхён отпустил куртку.
И сразу стало понятно, почему держал: она перестала прикрывать левый бок, футболка легла выше, холод из приёмного полез под кожу, а под ней всё заныло так знакомо и противно, что Тэхён уставился в край ширмы и стал считать складки. Складок было три. Потом четыре. Потом Чонгук подцепил край пластыря, и стало не до математики.
Не отстраниться оказалось сложнее, чем не ответить.
У поста зазвонил телефон. Медсестра подняла трубку, послушала, прикрыла микрофон ладонью и крикнула куда-то в сторону:
— Пациент из четвёртого бокса опять отказывается от каталки. Говорит, сам дойдёт до рентгена.
— Пусть попробует, — не оборачиваясь, ответил Чонгук. — До коридора, думаю, его хватит.
— Я ему так и передам.
— Не надо дословно.
Тэхён почти улыбнулся — и тут же пожалел, потому что Чонгук как раз убрал салфетку, и кожа под ней пошла горячей, резкой точкой. Не дёрнулся. Только колено стукнулось о кушетку — громче, чем хотелось бы человеку, который минуту назад изображал мебель с военной выправкой.
Чонгук заметил.
Зажим завис над рёбрами, не касаясь. Потом Чонгук положил его в лоток, взял маленькие ножницы и продолжил с другого края, уже медленнее. Тэхён решил, что бирку «осторожно, кусается» он, в общем, заслужил.
Тэхён упёр пятку в перекладину кушетки и начал читать наклейку на коробке с перчатками. «M». Потом ещё раз. Потом ещё, пока буква не перестала расплываться. Medium. Очень полезная информация для того, кто сейчас пытался не думать о собственном боку, чужих руках и о том, что Сокджин всё ещё стоит рядом слишком тихо.
— Края не разошлись до конца, — сказал Чонгук. — Сильно дёрнули. Повезло.
— Любимое слово дня, — пробормотал Юнги.
Тэхён бы добавил, но смысла не было: у него и так уже набралось — колено-предатель и бок-предатель.
Юнги сидел на соседней кушетке без куртки, поджав плечи от холода. На чужой плед рядом он даже не глянул — из принципа, видимо.
Тэхён повернул голову.
Юнги заметил и уставился себе под ноги, будто там происходило что-то срочное.
Сокджин промолчал. Взял с лотка пустую упаковку от салфетки, сложил пополам, потом ещё раз. Слишком ровно. Тэхён поймал это движение. Лучше бы не ловил.
Складывал мусор вместо того, чтобы орать. Плохая примета.
Чонгук накрыл шов стерильным квадратом. Полоска лейкопластыря легла криво — край зацепил футболку, и Чонгук коротко цыкнул, отлепил её и взял новую.
— Выше поднимите.
Тэхён подтянул её ещё на пару сантиметров. Костяшки побелели, плечо потянуло, но край он удержал, потому что у него, видимо, оставалась только одна приличная функция — быть удобной стойкой для собственной футболки.
Сокджин рядом не двигался, но места у кушетки всё равно стало меньше.
— До завтра продержится, если не бегать, не драться и не строить из себя героя, — произнёс Чонгук.
Тэхён снова упрямо посмотрел на ширму. Конечно. Три простых условия, из которых два уже провалены, а третье они почему-то все называли «строить из себя», хотя он просто пытался не сдохнуть в общественном месте.
— Доктор Чон, — позвал Намджун от поста. — Тут скорая оставила уточнение по переулку. Очень красивое. С ошибкой в фамилии и пометкой «возможный конфликт с военнослужащими».
Слова про конфликт легли куда-то рядом с повязкой. Аккуратно так.
Чонгук поднял голову. Сокджин замер с ровным бумажным квадратиком в руке.
— Дайте сюда, — попросил Сокджин.
Намджун протянул планшет через стойку, но не сразу выпустил.
— Это пометка, не обвинение. Я не пустил её дальше.
Сокджин упрямо протянул руку.
— Разберусь.
Чимин у лотка поднял глаза, будто хотел что-то сказать Юнги, но вместо этого забрал использованные зажимы и ножницы, отнёс к контейнеру. Ножницы звякнули о металл — тихо, не резко. Юнги всё равно вздрогнул, и Чимин задержался у контейнера чуть дольше, чем требовалось.
Сокджин быстро пробежал запись глазами. Планшет отдавать не спешил.
— Шестеро, — произнёс он.
Намджун кивнул.
— В записи пятеро.
— Шестеро. Один с ножом.
Тэхён покосился на Сокджина. Зря. Тот уже кого-то мысленно назначил виноватым, оформил в папку и придавил сверху чем потяжелее.
Чонгук снял перчатки, бросил их в контейнер и взял планшет у Намджуна. Пролистал запись до нужного места, остановился на пометке про драку. Перечитал.
— А потом моих людей вызывают на разбор из-за чужой кривой записи, — сказал Сокджин.
Чонгук не стал спорить. Вернул его Намджуну.
— Поэтому она и висит открытой. Пусть бригада перезвонит и нормально продиктует.
Тэхён уже потянулся за курткой, но остановился. Та лежала рядом, почти в пределах приличного побега, но слова про запись держали лучше любого приказа.
Намджун открыл поле комментария. На стойке рядом мигал курсор, кто-то из медсестёр попросил у него печать, но Намджун только поднял палец: подождите.
— Я поставлю, что ваши были свидетелями и оказали помощь, — сказал он тише. — Формулировку про конфликт пока уберу из видимой строки.
Сокджин выдержал паузу.
— И фамилию исправьте.
Намджун глянул в экран.
— С неё и начну.
Сокджин кивнул.
— Так лучше.
Можно было выдохнуть. Не полностью — полностью здесь, видимо, выдавали только вместе с выпиской и внятной версией событий, которой у них пока не было. Но хотя бы чуть-чуть.
Тэхён надевал куртку уже без спешки — бок потянуло сразу, стоило ткани лечь на плечо. Застегнул верхнюю пуговицу, взялся за следующую — и Чонгук, убирая лоток с края кушетки, сказал:
— Ниже не надо.
Тэхён замер.
— Что?
— Давить будет.
Пуговица осталась между пальцами. Маленькая, гладкая. Теперь, выходит, даже застёгивался он по чужой команде.
Тэхён подержал её ещё немного. Потом отпустил.
— У вас привычка командовать после осмотра?
— У меня привычка не переделывать одно и то же два раза.
Сокджин рядом выдохнул через нос.
— Оба закончили.
На стойке появился бумажный стаканчик и блистер таблеток. Медсестра поставила их между папками, не спрашивая, кому именно; после такого дня в приёмном лишних вопросов уже никто не задавал.
— Обезболивающее.
— Обоим, — произнёс Сокджин раньше, чем Тэхён успел открыть рот.
— Я не…
— Даже не начинай.
Юнги хмыкнул, но спорить не стал. Забрал блистер первым, выдавил таблетку и запил, даже не глядя на Сокджина. Сдался без боя. Зато живой и с таблеткой — что сегодня, видимо, считалось аргументом.
Чонгук отделил вторую таблетку от блистера и сдвинул стаканчик ближе к Тэхёну. Вода внутри качнулась, едва не перелилась через край.
Тэхён повертел блистер, нашёл стрелку не с той стороны, выдавил таблетку только со второй попытки и запил. Прошла туго, сухо. Спорить он мог сколько угодно — глотать всё равно пришлось.
Сокджин дождался, пока Тэхён поставит стаканчик обратно, и повернулся к Юнги.
— Покажи руку.
Юнги помолчал. Протянул кисть.
— Кто шил?
Чимин не повернулся. Открыл нижний ящик, постоял и закрыл обратно, ничего не взяв.
Тэхён это заметил. Конечно, заметил. И, как и всё за этот день, предпочёл считать, что это не его дело.
Юнги задержал на Чимине взгляд чуть дольше, чем надо.
— Пак-сонсэнним, — ответил Тэхён, потому что Юнги явно выбирал между «никто» и «отстань».
— Хорошо, — одобрил Сокджин.
Чимин сделал вид, что занят инвентаризацией. Выходило не очень.
— Это не отменяет того, что ты идиот, — добавил Сокджин уже Юнги.
— Я не спорю.
— И не начинай. У тебя на сегодня лимит.
Юнги только кивнул.
Чимин отошёл к посту, что-то выбросил в корзину и задержался у автомата.
Юнги в это время дёрнул плечом, будто хотел поправить куртку, и только потом вспомнил, что поправлять нечего.
Чимин вернулся почти сразу — с картонным стаканчиком кофе, таким горячим, что держал его за самый верх.
Остановился рядом и молча протянул Юнги.
Тот посмотрел на стаканчик. Потом на Чимина.
Взял.
Без «спасибо». Без «не надо». Вообще без всего.
Чимин кивнул, будто так и было правильно, и ушёл обратно к инструментам. Юнги остался со стаканчиком в руке, мгновение не зная, куда его деть. Потом переложил в другую ладонь и отвернулся к стене.
Тэхён ничего не сказал. Сокджин тоже.
— Уходим, — отдал приказ Сокджин. — Пока мне тут не понравилось настолько, что я сам начну за них работать.
Он напоследок забрал у стойки какие-то бумаги, даже не читая вслух.
Тэхён уже стоял рядом, куртка на плечах сходилась только у горла; ниже он оставил её раскрытой.
Чонгук поднял на это глаза, когда забирал у медсестры следующую карту.
— Завтра сменить, — сказал он Сокджину, не Тэхёну. — Если начнёт мокнуть — обратно.
— Я умею читать назначения, — ответил Сокджин.
— Тогда проследите, чтобы их ещё и выполняли.
Тэхён посмотрел на Чонгука.
— Я здесь вообще-то стою.
— Да, — ответил Чонгук. — Это часть проблемы.
Ткань держалась на одной пуговице, бок ныл под повязкой, а его уже успели записать в проблему, назначение и объект надзора.
Сокджин у двери цыкнул сквозь зубы.
— Всё. Хватит. Вы оба слишком бодрые для людей, которые сейчас поедут молча.
Юнги с кофе в руке фыркнул, но под взглядом Сокджина не стал развивать мысль.
У дверей потянуло сквозняком. Юнги чуть сбился на шаге, кофе плеснул к самому краю, но он выровнялся раньше, чем Чимин успел двинуться с места.
Чимин остановился.
Юнги пошёл дальше, будто так и надо было.
Тэхён задержался у порога ровно настолько, чтобы поправить ворот правой рукой. Левая сторона отозвалась сразу, зло и мелко, будто ей тоже было что сказать, но её, к счастью, никто не спрашивал.
Из соседнего бокса снова позвали Чонгука.
Он ответил коротко, не оборачиваясь. Просто врач на смене. Следующий пациент. Следующая проблема.
— Тэхён, — бросил Сокджин с улицы.
— Иду.
И переступил порог.
Снаружи пахло мокрым асфальтом и больничным крыльцом. Юнги стоял чуть ниже, прижимая кофе к груди так, будто это был не стаканчик из автомата, а единственная вещь, которую он за этот день согласился взять без драки. Сокджин уже смотрел на дорогу.
Нотаций в машине было не избежать.
Тэхён спустился следом.
За стеклянными дверями снова зашумело приёмное: чужие голоса, колёса каталки, короткий окрик медсестры.
Госпиталь не остановился. Их просто вынесло обратно в день.
+++
Ординаторская оказалась маленькой и слишком яркой. Не комнатой отдыха — местом, где люди иногда падали на десять минут между чужими кровотечениями и делали вид, что этого достаточно. Узкий стол у стены, два нормальных стула и один с треснутой спинкой, шкафчики с криво наклеенными бирками, микроволновка с отпечатками пальцев на дверце, пакет с кимпабом под чьим-то журналом и доска дежурств, где фамилию Чонгука кто-то обвёл красным маркером. Чимин снял халат прямо на ходу, не попал рукавом в крючок и пару мгновений боролся с тканью, застрявшей на нём мёртвой тряпкой. Потом сдёрнул, бросил на стул — и выдохнул. Намджун сидел у стола с открытой папкой и телефоном рядом. Не читал. Просто держал страницу пальцами, будто если отпустит, смена начнётся заново. Чонгук появился последним. В одной руке у него были телефон и ключи, другой он стаскивал халат с плеча, поэтому у шкафчиков всё собралось в один тупой узел: бейдж перекрутился, ключи стукнули о металл, ткань зацепилась за локоть, и это разом не распутать. Чонгук остановился, оглядел всё сверху вниз. Потом дёрнул ещё раз, уже тише, и узел наконец разошёлся. Не красиво. Просто перестал мешать. Он скинул лишнее на край стола, задел журнал, и пакет под ним зашуршал, пока Чимин не придержал обложку ладонью. Никто не прокомментировал. Чимин уже сидел боком, поджав одну ногу под себя, и что-то вертел в руках. Чонгук сел на стул с треснутой спинкой — нормальные были уже заняты — и какое-то время смотрел перед собой, в стену, где поверх инструкции по реанимации висело расписание уборки, не обновлявшееся с зимы. Бумага по краям пошла волной, нижний угол держался на честном слове и старом скотче, а рядом кто-то давно пририсовал стрелку к пункту «влажная обработка» и подписал: «мечта». Есть не хотелось. Двигаться не хотелось. Только бы лампы были чуть тусклее, спинка перестала упираться между лопаток и хотя бы десять минут никто не произносил его фамилию. Чимин для приличия выждал самую малость. — Ну, Тэхён однозначно красивый, — сказал он, вскрывая упаковку так, будто это был самый естественный переход в мире. Она лопнула сбоку, палочки высыпались на стол. Намджун отодвинул их от папки. Чонгук даже не повернулся. — Ешь свой кимпаб. — Он не мой, — Чимин выудил из кучки одну палочку и бросил обратно. — И я не голодный. Я наблюдательный. — Ты болтливый. — И это тоже. Чимин продолжил, не меняя тона: — Но ты на нём завис. Чонгук усмехнулся — кольцо в губе щёлкнуло о зубы, и он отпустил его раньше, чем прокусил до крови. Стул снова давил в ту же точку. — У него повязка промокла, — ответил он. — Я врач. Это моя работа. — У нас тут за день у половины отделения что-нибудь промокает, течёт или болит, — Чимин смял пластиковый обрывок и прижал ладонью. — Обычно ты после этого ругаешься и идёшь дальше. А тут сначала смотришь, потом ругаешься. — Я устал. Это было правдой. Не всей, но достаточно удобной, чтобы за ней и спрятаться. — Я заметил. Ты когда устаёшь, становишься ещё противнее. Но сегодня не сразу. Залип, а хамить начал уже следом. Намджун, не отрываясь от бумаг, поставил галочку на полях. — Клинически важное наблюдение. — Спасибо, хён. Очень помог. Намджун поправил очки, провёл ручкой по строке, поставил подпись — и только тогда сказал: — Дочитаю — поедем есть. Чонгук промолчал. За дверью кто-то прошёл мимо, подошва скрипнула по полу и стихла. В ординаторской осталось то самое послесменное молчание, когда все уже слишком вымотаны, чтобы добивать друг друга сразу. — Он тебе понравился, — вдруг сказал Намджун. Сказано было так буднично, что сначала даже не за что было зацепиться. Не вопрос, не подкол, не попытка вывести на чистую воду — Намджун положил это между ними, как кладут на стол закрытую карту: вот, смотрите, больше тут нечего обсуждать. Чонгук открыл рот. «Нет» стояло уже готовое. Внятное такое «нет», рабочее, короткое, с хорошими острыми краями, которым удобно отрезать любопытство вместе с пальцами, если лезут вплотную. Только воздух вышел первым. Не слово — пауза. Мелкая, почти незаметная, но Чимин всё равно поднял голову, потому что, к сожалению, замечал чужие слабые места быстрее, чем люди успевали их спрятать. Розовые волосы этому не мешали. — Ох, — сказал он тихо. — Вот оно. — Ничего там нет, — отрезал Чонгук. Прозвучало поздно. Отлично. Он сжал челюсть и откинулся глубже. Жёсткий край упёрся в спину — ровно туда же, где до этого сидела смена, усталость и чужое чересчур точное наблюдение. — День был дрянной, — произнёс Чонгук. — Кровь, нож, приёмное, двое в форме, которые считают, что их тело — государственная тайна, и Сокджин, складывающий мусор так, будто сейчас начнёт хоронить нас всех по алфавиту. Выбирайте, что именно вас впечатлило. Чимин не улыбнулся. Большим пальцем сдвинул крошку от риса на салфетку — и сказал, почти мягко: — Можно выбрать несколько вариантов. Намджун закрыл протокол не до конца — придавил листы рукой, чтобы не разъехались. — Одно другому не мешает, — сказал он. Чимин на это и не пытался ответить — только фыркнул себе под нос и потянулся к оставленной у двери сумке, которую до этого кто-то успел пнуть носком под батарею. Молния на ней заела с первого раза, со второго тоже, и он дёрнул сильнее, чем требовалось; внутри что-то брякнуло, Чимин замер, прислушался — и достал тёмную куртку. — Барбекю через два квартала ещё открыто, — сказал он уже в рукав, поэтому вышло глухо и немного обиженно. — И я сейчас серьёзно: или мы идём туда, или я начну есть прямо кого-нибудь из вас. Без обезболивания. — Угроза принята, — отозвался Намджун, наконец поднялся и застыл, проверяя, держат ли колени. Держали плохо, но достаточно. — Чонгук, вставай. По дороге можешь продолжать отрицать, что тебе понравился пациент. Только делай это быстрее, пока там не закончились рёбра. Чонгук в ответ прикинул, насколько тяжело будет объяснять начальству исчезновение двух коллег после смены, и всё-таки встал — выдохнул сквозь зубы, нашёл ногой кроссовок, который сам же сдвинул под себя, и выпрямился. Не на ужин соглашался — на лишний обход. — Если там не будет рёбер, — сказал он, — я возвращаюсь и запираю вас тут до утра. — Романтично, — ответил Чимин, выбираясь в коридор первым. — Почти командообразование. Намджун пропустил его мимо, задержался у косяка и окинул комнату — не по-хозяйски даже, а по-дежурному: ничего не дымит, никто не лежит, ничего срочного не орёт. Кивнул Чонгуку без прежнего ковыряния под кожу. — Пошли. Пока ты ещё можешь притворяться, что это не забота, а транспортировка к мясу.+++
До барбекю от Хэсона было минут пять пешком. Место обычное, проверенное ночными сменами и чужими плохими решениями: жёлтый свет над входом, тяжёлая дверь, которую всегда приходилось толкать плечом, и дым, цепляющийся к одежде ещё до того, как ты успевал понять, голодный ты или просто выжил. Чимин вошёл первым. — Если у них сегодня опять плохая говядина, я уволюсь. — Ты это говоришь каждую неделю, — заметил Намджун. — И однажды сдержу обещание, — Чимин свёл большой и указательный пальцы почти вплотную, показал эту жалкую щель в сторону зала. — У меня вот столько терпения осталось. И то только потому, что я красивый и дисциплинированный. — Ты уставший и драматичный. — Это входит в пакет. Чонгук вошёл последним — руки в карманах, куртка расстёгнута, ворот съехал набок после улицы и нескольких минут молчания, в которое Чимин всё равно умудрился вставить три жалобы на мясо. В голове ещё держался больничный шум: подошвы по коридору, короткие вызовы, металл лотков, чужое «терпимо», сказанное поверх боли. Сели у стены, под вытяжкой, от которой было больше шума, чем пользы. Чимин заказал за всех без обсуждения — говядину, свинину, рёбра, закуски, соджу и пиво, потому что после такого дня спрашивать разрешения было почти издевательством. Намджун снял очки, потёр переносицу, уронил ладонь на стол и какое-то время так и сидел, пока Чонгук смотрел в одну точку перед собой. Когда официантка ушла, Чимин выдержал ровно столько, сколько смог, то есть нисколько. — Ну? Чонгук медленно поднял глаза. — Вы оба невозможные. — Мы уже это выяснили, — сказал Чимин. — Теперь давай ту часть, где он тебя не просто бесит. Чонгук взял бутылку соджу, содрал плёнку, провернул крышку и опустил её на стол громче, чем собирался. — У него повязка промокала насквозь, а он стоял так, будто можно просто держать спину ровно, молчать и ждать, пока все вокруг сами устанут спрашивать. — Ага, — согласился Чимин, уже без прежней наглости. — И смотрел так же. Чимин отложил салфетку. Широкая улыбка пропала; лицо осталось внимательное, почти рабочее, и Чонгуку сразу захотелось забрать всё обратно и засунуть себе в рот кусок мяса, даже сырого, лишь бы больше не продолжать. — Вот, — сказал Чимин тише. — Это уже честнее. Заказ принесли как раз вовремя: тарелки стукнули о стол, рядом легли щипцы, жирное маринованное ребро шлёпнулось на решётку и зашипело так резко, что разговор на пару минут развалился сам. Чимин занялся огнём так, будто наконец получил дело, где никто не врёт про боль; Намджун разлил пиво, пролил немного себе на пальцы, вытер их и ничего не сказал. Чонгук молчал, пока мясо темнело по краям и дым лез в глаза. Потом всё равно сказал: — И он, скорее всего, натурал. Чимин закатил глаза так устало, будто его лично только что попросили заполнить ещё три формы. — Конечно. Прямо к самому удобному месту. Поздравляю, ты нашёл стену и уже решил в неё упереться. — Ты этого не знаешь, — спокойно заметил Намджун. — Не знаю, — Чонгук взял стакан, подержал и поставил обратно. — И проверять сейчас не хочу. Я за сегодня уже навидался людей, которые истекают кровью и смотрят на тебя так, будто ты сам всё придумал. Мне хватит. Намджун отпил и дождался, пока решётка снова зашипит. — Тебе сейчас и не надо ничего проверять. Иногда человек просто цепляет. Без плана, без диагноза и без инструкции, что с этим делать. Чимин перевернул ребро, оно зашипело громче. — Вот. Ешь пока. Потом будешь страдать профессионально. Чонгук провёл рукой по волосам, сдвинул их назад — напрасно: пальцы пахли гарью, мясом и больницей разом. Редкое сочетание. День, конечно, расстарался. «Цепляет» звучало дурацки. Чересчур мягко — Тэхён умудрялся раздражать его весь вечер даже отсутствием в комнате, — но подходило лучше всего остального, а это уже было отдельной гадостью. Телефон у Чимина завибрировал рядом с тарелкой. Он скользнул взглядом по экрану и нарочно аккуратно вернулся к решётке. Взял щипцы, перевернул край куска, который ещё не надо было трогать, и сделал вид, что теперь все обязаны смотреть только на мясо. Чонгук после смены мог не хотеть жить, разговаривать и вообще участвовать в мире, но такие вещи всё ещё считывал отлично. — Так, — сказал он, — а это что? — Ничего. Ешь. Чимин потянулся убрать телефон, но Чонгук уже сунулся через стол и успел разглядеть одно слово. «Кот». — Кот? — переспросил он. Чимин заблокировал экран так быстро, будто это могло отменить уже увиденное. — Не лезь. — Кто у нас кот? — Никто. — Пак. Чимин выдохнул и впервые за вечер не потянулся ни к телефону, ни к щипцам, ни к салфетке. — Юнги. Пауза вышла короткая, но в неё всё равно уместилось столько всего: перевязанная рука, браслет на запястье и то, как Юнги перекладывал стаканчик в здоровую ладонь. Чонгук откинулся назад. — Тот страшный сержант с порезанной рукой? — Он не страшный, — слишком быстро ответил Чимин. И сам же поморщился. Намджун поставил стакан, прикрыл глаза и посидел так, набираясь сил дотянуть с этими двумя хотя бы до конца ужина. — Я написал ник на стаканчике, — буркнул Чимин. — На том кофе. Не на лбу же ему надо было писать. — То есть ты дал ему кофе и свой Kakao, — сказал Чонгук. — Когда вы так говорите, звучит отвратительно. — Потому что так и было, — отозвался Намджун и забрал у Чимина щипцы, пока тот не превратил говядину в личную трагедию. Телефон у Чимина снова коротко завибрировал. Тот дёрнулся. Чонгук уже потянулся через стол — раньше, чем Чимин успел его перехватить. кот: кофе был дрянной. спасибо — Он сначала оскорбил кофе, а потом поблагодарил? — спросил Чонгук. — Да, — мрачно ответил Чимин. За столом на секунду стало тихо. Намджун перевернул мясо, потому что кто-то должен был спасать хотя бы ужин, а Чонгук качнулся назад и наконец улыбнулся, не размыкая губ — так, чтобы Чимин понял: сейчас будет больно. — Он тебе нравится. — Здесь жарко. — Ты покраснел от слова «кот». Чимин ткнул палочками в кусок на своей тарелке, промахнулся, поймал его со второй попытки и процедил: — Я вас ненавижу. — Меня нет, — произнёс Чонгук, забирая себе мясо. — Меня ты любишь. Чимину снова написали. В этот раз он не спешил прятать телефон — прочитал, и угол рта полез вверх раньше, чем он успел собрать лицо обратно. Почти незаметно — но за этим столом почти незаметное всё равно ловили быстро. Чонгук хмыкнул и придвинул к себе тарелку. — Всё. Ещё один пропал. — У тебя тоже не всё в порядке, — бросил Чимин, не отрываясь от экрана. — У меня хотя бы без ника «кот». — Пока. Намджун дождался, пока жир снова зашипит, и только тогда улыбнулся. Первый готовый кусок он положил Чимину — тот уже тянулся палочками; второй пододвинул Чонгуку, который наконец перестал смотреть в сторону. Себе оставил последний: всё видел и всё равно выбрал еду. Чонгук взял кусок, обжёг пальцы, тихо выругался и сунул его в рот, не дав себе передумать. Было горячо, жирно, остро — нормально. На пару минут в голове стало меньше больничного шума: только жар, дым, Чимин с дурацким «котом» и Намджун, который приглядывал, чтобы они хотя бы ужин не испортили.+++
Обратно ехали молча. Не потому, что говорить было не о чем — наоборот, за вечер набралось столько всего, что любая внятная фраза застревала где-то между усталостью, запахом больницы на одежде и перевязанной кистью Юнги, которую он пристроил на колене с непривычной осторожностью. Сокджин вёл резко, но без лишней злости: тормозил у светофоров, перестраивался, проверял обоих — Юнги рядом, Тэхёна в зеркале, — и каждый раз ничего не говорил, что бесило сильнее, чем если бы он устроил разнос прямо в машине. Юнги откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Не спал — иногда шевелил пальцами здоровой руки, будто считал что-то внутри себя и сбивался. Тэхён сидел сзади у окна, смотрел на мокрый асфальт, красные огни и вывески, которые тянулись по стеклу рваными полосами, и держал куртку у бока чуть крепче, чем стоило бы, если бы всё правда держалось. На базе было тихо. Слишком пусто для часа, когда Хосок обычно ещё ходил по комнате в носках, гремел кружкой, ругался на чайник или искал зарядку, которую сам же воткнул в розетку у дивана. Сокджин первым вышел из машины, хлопнул дверью так, что Юнги всё-таки приоткрыл глаз, и бросил через плечо: — Если кто-то из вас сейчас скажет мне «всё нормально», я отправлю обоих на обследование. Принудительно. С удовольствием. — Всё ненормально, — отозвался Юнги, выбираясь наружу медленно и недовольно. — Уже лучше. Они поднялись наверх без героизма: Юнги ругнулся на последней ступеньке, Тэхён не стал проверять, заметил ли Сокджин его бок, а Сокджин не стал делать вид, что не заметил, — просто молча дал им ещё несколько шагов до следующего приказа. В коридоре пахло стиральным порошком, шампунем и чем-то съедобным — забытым где-то рядом, уже остывшим. Тэхён успел только снять ботинки — один как надо, второй пяткой через пятку, — когда дверь в комнату распахнулась. Хосок стоял на пороге в растянутой футболке, с телефоном в руке. — О, слава богу, — сказал он. — Я уже начал думать, что Сокджин-хён вас реально закопал по дороге. И осёкся. Юнги стоял чуть боком, будто уже примерял, как пройти мимо всех без разговора; здоровой рукой он держал смятый стаканчик кофе, а перевязанную кисть прижимал ближе к себе, не прятал — просто не давал ей болтаться. У Тэхёна один ботинок уже валялся у стены, второй он снял пяткой и не успел отодвинуть; куртка сходилась только у горла, а сбитые костяшки спрятал по швам — поздно. Хосок посмотрел на всё это. Быстро. Без драмы. — Так, — сказал он уже другим тоном. — Обувь снимаем, руки моем, потом врём. По порядку. — Мы не врём, — устало ответил Тэхён. Хосок кивнул на ботинок у стены. Тот лежал боком, с мокрым следом на полу. — Ты начал со второго пункта. Сокджин прошёл в комнату. Ключи бросил в миску у двери, одним промахнулся: тот звякнул о край, упал рядом на тумбу, но Сокджин даже не вернулся поправить. Куртку стянул на ходу, плечом задел косяк и коротко ткнул пальцем в сторону коек. — Оба отдыхать. Юнги — руку не трогать. Тэхён — если повязка ночью потечёт, будишь меня. Не ждёшь утра, не проверяешь, насколько ты крепкий, не лежишь тихо, как мебель. — Очень тёплый приём, — пробормотал Юнги, проходя следом. — Я могу сделать холоднее, — пообещал Сокджин. — Окно открыть, например. Хосок поднял с пола второй Тэхёнов ботинок, поставил к первому носком к стене и пошёл за ними. — Руки мыть, — напомнил он. — Я видел ваши костяшки. И не надо смотреть так, будто это я вас в переулке бил. Юнги посмотрел на Хосока исподлобья. — Переулок первый начал. — Переулок потом помоет полы, — сказал Хосок и подтолкнул Юнги к раковине. Несильно, двумя пальцами в спину, но тот всё равно обернулся так, будто его вывели под конвоем, а не отправили смыть с себя грязь. В ванной стало тесно. Юнги держал перевязанную кисть на весу и пытался открыть кран локтём. Тэхён встал рядом, не зная, куда деть руки: сбитые костяшки щипало нещадно. Дозатор хлюпнул пусто, нехотя выдал серую каплю. Хосок из-за их спин подал новый флакон. — Спасибо, мама, — пробормотал Юнги. — Мама сейчас принесёт еду и будет смотреть, чтобы вы не сдохли от гордости, — ответил Хосок. — Так что не нарывайся. Тэхён включил воду. Холодная ударила по пальцам, в раковину пошли тонкие ржавые разводы, и он сжал зубы раньше, чем успел притвориться, что всё нормально. Хосок это увидел в зеркале, но не стал ничего говорить; просто снял с крючка чистое полотенце, кинул Тэхёну на плечо и вышел, оставив дверь открытой. Юнги домывал под той же струёй, одной рукой. Кран закрыл неудачно — вода ещё била в раковину, пока он не дожал ручку и не выругался под нос. Без сил, по привычке. Тэхён промокнул пальцы чистым краем и молча протянул второй угол. Юнги задержался на полотенце. На Тэхёне. Взял. Из комнаты донеслось шуршание, хлопнула дверца морозилки, и Хосок сказал кому-то — скорее всего, Сокджину, потому что больше там спорить было некому: — Не трогай контейнер, он годный. — Он подозрительный, — ответил Сокджин. — Ты тоже, но я же тебя не выкинул. Юнги прикрыл глаза. — Я передумал. Я лучше обратно в госпиталь. — Поздно, — крикнул Хосок. — Вы уже помыли руки. Когда они вышли, на столе уже стояли две бутылки воды, влажные салфетки, тарелка с рисом под крышкой и пакет замороженных манду. Настоящего льда у них, конечно, не было; зато кто-то покупал полуфабрикаты «на всякий случай» и забывал, что морозилка не бездонная. Хосок сунул Юнги пакет. — Держи. Юнги глянул на манду. — Это еда. — Сейчас это лёд. — Потом это будет мокрая еда. — Потом ты купишь новые. Юнги открыл рот, но Сокджин уже доставал из шкафчика стакан и явно готов был вмешаться словами пострашнее, так что спор закончился до начала. Пакет всё-таки лёг к перевязанной кисти. — Ненавижу демократию, — сказал он. — У нас её нет, — Хосок даже не посмотрел на него: уже уставился на Тэхёновы руки, точнее — на костяшки, сбитые, красные после воды и теперь заметные на свету. — Вы реально не могли один вечер прожить по-человечески? — Мы и жили, — мрачно ответил Юнги. — Это другие не смогли. — Не сомневаюсь. Хосок потянулся через стол, взял перекись и ватные диски, повертел флакон в руке и зачем-то прочитал этикетку, хотя все они знали этот белый пузырёк наизусть: стоял здесь с прошлой недели, пах аптечкой и последствиями чужой самоуверенности. — Руку давай. Тэхён задержался на секунду, потом протянул. Пальцы после раковины саднили, и от этого не хотелось спорить, хотелось поскорее убрать их обратно. Хосок перехватил запястье — несильно, но так, что выдёргивать пришлось бы уже со скандалом, — развернул ладонь к свету и прошёлся диском по сгибам. Там, где запеклось, повёл осторожнее. Не спросил, где болит. Не сказал «потерпи». Делал молча и по порядку, как чинил бы розетку. — Щиплет? — Терпимо. — Значит, да. — Хосок подул на костяшки. Тэхён закатил глаза. В голове было тесно: холодная раковина, пальцы на запястье — он сегодня это уже проходил. Пару часов назад, в приёмном. Там не дули и не называли героем. Там был спокойный голос, который бесил именно тем, что не повышался, и серебряное кольцо в нижней губе — оно блестело каждый раз, когда Чонгук открывал рот, чтобы сказать что-нибудь вроде «до завтра продержится». Очень полезная деталь. Прямо то, что нужно помнить, когда тебя латают. Хосок бросил диск рядом с перекисью. — Жить будешь. Потом глянул на Юнги. Тот устроился в углу, здоровой рукой держал ложку, а тающий пакет манду прижимал локтём к перевязанной кисти — неудобно, но не убирал. — А у тебя что? Юнги поднял перевязанную руку. — Чимин зашил. Хосок прищурился. — Чимин? — Пак-сонсэнним, — ответил Сокджин. — И, видимо, единственный человек в том госпитале, который сегодня не вызывал у меня желания орать. — Видимо? — переспросил Юнги. — Единственный, кто сегодня не спорил со мной через каждые три слова, — сказал он. — Почти праздник. Юнги хмыкнул, но спорить не стал. Хосок убрал перекись в сторону. — Так. А вот теперь мне интересно. Кто там был ещё? Хосок ответа ждать не стал: снял крышки с контейнеров одну за другой, поморщился на рис, сбившийся в один несчастный ком, подвинул ближе мясо в соусе, кимчи и что-то овощное, пережившее дорогу не лучше них самих, и поставил всё перед Тэхёном с таким видом, будто это был не ужин, а назначение по расписанию. Тэхён хотел отказаться, но Хосок уже сунул ему приборы, Сокджин молча отодвинул стул ногой, и спорить с этим маленьким бытовым заговором было как-то тупо. Он сел осторожно, боком к столу, чтобы ткань не потянула по повязке, взял первый попавшийся контейнер — и только тогда Сокджин достал из кармана сложенный лист назначений, пробежал глазами строчки и назвал фамилию так буднично, как называл бы препарат или номер кабинета: — Чон Чонгук. Тэхён всё-таки сунул рис в рот. Холодный, липкий, почти без вкуса. Отлично подходил к человеку, который сейчас пытался не вспоминать приёмное: короткий голос, сухие пальцы в перчатках, отсутствие этой липкой врачебной жалости, от которой сразу хотелось огрызнуться. И маллет ещё этот — совершенно идиотская деталь для памяти, но мозг, видимо, решил оставить именно её: тёмные волосы после смены, кольцо в губе — и то, что он так ни разу и не посмотрел Тэхёну в лицо. — Кто это? — спросил Хосок. — Глава хирургического отделения, — ответил Сокджин. — Общается как наждачка, но шьёт чисто. В вашем случае это важнее. Тэхён кивнул, изображая, что хирургические таланты его вообще не касаются, подцепил кусок мяса, промахнулся по краю контейнера и всё равно отправил в рот то, что удалось поймать. Жевать пришлось дольше, чем хотелось. Соус был холодный, сладковатый, лип к зубам, и это даже помогало: можно было занять рот, не отвечать, не уточнять и не выдавать, что фамилия встала в голове слишком чётко. Хосок чуть прищурился. Тэхён сделал вид, что занят едой. Очень занят. Человек после драки, швов и семейного контроля имел полное право сосредоточиться на ужине с такой яростью, будто от этого зависел исход операции. Юнги терпел секунд пять. — Ты сейчас очень громко жуёшь, — сказал он. Тэхён посмотрел в ответ. — У тебя телефон вибрирует. Юнги тут же опустил взгляд. И проиграл. Хосок заметил. Не резко, без театра — задержался глазами на секунду дольше, чем нужно, и Юнги здоровой рукой тут же придвинул стаканчик ближе, будто кусок картона с чужим почерком мог прикрыть всё остальное. — О, — сказал Хосок. — А это у нас что такое? — Ешь свой кимчи, — мрачно сказал Юнги. — Это был не ответ. — Это была рекомендация. — Медицинская? Юнги покосился на Сокджина, явно ожидая поддержки старшего и вообще человека, который обязан был пресечь это безобразие, пока оно не разрослось до семейного суда. Однако тот отпил воды, поставил стакан обратно и впервые за вечер предал его совершенно молча. Юнги медленно перевернул телефон экраном вниз. Стаканчик всё равно остался рядом — на виду, с чужим почерком на картоне. Юнги отодвинул кимчи к Хосоку чуть резче, чем требовалось Хосок вдохнул, явно собираясь сказать что-то ещё. И не сказал. Редкий приступ инстинкта самосохранения. — Телефоны на ночь не прятать, — сказал он. — Если кому-то станет хуже, я не собираюсь искать вас по комнате на звук умирающего самолюбия. — Очень медицинский подход, — пробормотал Юнги. — Рабочий, — ответил Сокджин. Хосок тем временем стаскивал со спинки стула чистую футболку, которую кто-то бросил туда утром и, судя по виду, с тех пор считал частью интерьера. Понюхал, скривился, бросил обратно. — Ладно. Эту не трогаем. Тэхён устало моргнул и впервые за вечер почти рассмеялся — не потому что было смешно, а потому что комната наконец сдвинулась с места: перестала смотреть, ждать, ловить чужие лица и занялась тем, чем обычно занимались люди после плохого дня. Бесполезной бытовой ерундой.
