Одиночество

Лилия Бойко, 23 года. Санкт-Петербург. Однажды утром она проснулась и поняла, что ей не с кем выпить чай. Чай был ритуалом. Большая белая кружка с отбитой ручкой (жалко выбросить, память), крепкий «Эрл Грей» с бергамотом, две ложки сахара. Раньше этот ритуал имел адресата. Сначала для мамы, пока та суетилась на кухне перед школой. Потом для одногруппницы Кати, с которой они могли обсуждать дурацкие пары до двух часов ночи. Потом для Андрея, который пил только черный, без сахара, и морщился, если Лилия начинала говорить слишком много. Андрей ушел полгода назад. Сказал, что ему нужно пространство, что она заполняет собой всю квартиру, не оставляя воздуха. Лилия тогда не поняла. Ей казалось, что она, наоборот, старается быть легкой, незаметной, удобной. Она перестала играть на стареньком пианино, потому что ему не нравился шум. Она убрала с полок свои книги по искусству, потому что они «пылесборники» и «портят минимализм». Она даже перекрасила волосы из пепельно-розового в скучный русый, потому что он считал яркие цвета признаком инфантильности. В день, когда он ушел, собирая чемодан, он споткнулся о ее тапки в прихожей. Просто смешные пушистые тапки в виде зайцев, подарок от Кати. Он отшвырнул их ногой и сказал: «Серьезные люди заводят собак, а не игрушки». Лилия тогда промолчала. Она стояла в дверях кухни, сжимая в руках ту самую кружку, и молчала. Ей казалось, если она скажет хоть слово, то разрыдается, а он ненавидел ее слезы. Хлопнула дверь. И наступила тишина. Такая плотная, что заложило уши. Первые недели она жила этой тишиной, как наркотиком. Она могла ходить по квартире голышом, могла не мыть посуду до вечера, могла в три часа ночи включить на полную громкость оперу. Свобода. Но потом опера кончилась, наступило утро, и она поняла, что ей некому сказать: «Какой ужасный концерт, правда?». Она начала выходить «в люди». Ходила в бары с подругами, которые остались, но чувствовала себя лишней. Они говорили о свадьбах, о повышениях, об ипотеках. Лилия слушала и кивала, а в голове у нее была вата. Ей казалось, что она смотрит на свою жизнь через мутное стекло, где все движутся, жестикулируют, смеются, а она по ту сторону — немая и невидимая. Однажды в баре к ней подсел парень. Красивый, пахнущий хорошим парфюмом, уверенный. Он что-то рассказывал о себе, о своей машине, о путешествиях. Лилия смотрела на его губы и думала: «Андрей тоже так двигал челюстью, когда врал, что задерживается на работе». Она допила свой бокал, вежливо улыбнулась и ушла. Дома она села на пол в коридоре и долго смотрела на зайцев. Они валялись мордочками друг к другу. Им было вдвоем весело. Одиночество Лилии не было похоже на грусть. Это была скорее обесточенность. Телефон молчал сутками, если не считать уведомлений из приложений доставки еды. Она научилась разговаривать сама с собой. Вслух. Обсуждать погоду, качество творога в магазине, новый фильм. Голос звучал глухо и чужеродно в пустой комнате, и она замолкала, пугаясь самой себя. Работа стала спасением и проклятием. Она была дизайнером в маленьком издательстве. В офисе ее окружали люди, но это было хуже, чем дома. Дома тишина хотя бы не притворялась. А в офисе нужно было улыбаться, здороваться, обсуждать проекты, делать вид, что ты часть этого мира. Её коллеги, девочки-менеджеры, пили кофе на кухне и щебетали. Лилия заходила туда, наливала себе кипяток и вжималась в угол, делая вид, что читает новости в телефоне. Ей казалось, что её нелюдимость видна невооруженным глазом, как некрасивая родинка на лице. Больше всего она боялась выходных. В субботу утром можно было уснуть заново, накрыв голову подушкой. Но в воскресенье днем наступал момент, когда все дела переделаны, фильмы пересмотрены, а до понедельника еще целая вечность. Тогда она надевала пальто и шла гулять. Она бродила по центру, смешиваясь с толпой туристов на Невском, садилась на скамейку в Летнем саду и смотрела на мам с колясками, на влюбленных парочек, на старушек с книгами. Ей казалось, что все они — часть одного большого фильма, а она просто зрительница, которую забыли посадить в зал и оставили стоять в фойе. Однажды вечером, в воскресенье, зарядил дождь. Линия промокла до нитки, пока бежала от метро до дома. Лифт в её парадной сломался уже неделю назад. Она поднималась пешком на пятый этаж. На площадке между третьим и четвертым сидел кот. Огромный, рыжий, лопоухий, с драным ухом. Он сидел на подоконнике и смотрел на дождь. Когда Лилия появилась, он перевел на неё взгляд. Ленивый, философский взгляд существа, которому тоже плевать на всех. Лилия замерла. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом кот медленно моргнул. Один раз, второй. Отвернулся и снова уставился в окно. Лилия пошла дальше. Зашла в квартиру, сняла мокрое пальто. Заварила чай. Села на кухне и расплакалась. Она плакала не от жалости к себе. Она плакала оттого, что этот рыжий, облезлый кот на лестнице был единственным живым существом за последние полгода, которое посмотрело ей прямо в глаза. Чай остыл. Она вылила его в раковину. Потом встала, порылась в антресолях и нашла старую консерву с сайрой. Спустилась на лестницу. Кота не было. Она положила открытую банку на подоконник, туда, где он сидел. Вернулась к себе. Утром, выходя на работу, банка была пуста и чисто вылизана. Лилия улыбнулась. Впервые за долгое время. В тот день она купила в зоомагазине пакет корма. И каждый вечер, возвращаясь с работы, стала оставлять горстку на подоконнике. Она не ждала кота, не караулила его. Просто оставляла еду. Это было маленькое дело, не требующее разговоров, не требующее обязательств. Через две недели, когда она в очередной раз сыпала корм в импровизированную миску из картонной коробки, сзади раздалось мяуканье. Рыжий стоял внизу, на лестнице, и смотрел на неё. — Привет, — сказала Лилия. Голос сорвался. Кот не двинулся с места. Он просто сидел и смотрел. Лилия присела на корточки, протянула руку. Кот понюхал воздух, сделал шаг, потом еще один. И вдруг ткнулся своей огромной лобастой головой ей в ладонь. Громко заурчал, как старый трактор. Лилия зажмурилась. Теплая, живая тяжесть кошачьей головы в её руке была важнее всех разговоров мира. Она открыла глаза и посмотрела на кота. Кот смотрел на неё, щурясь от удовольствия. Ей показалось, что он тоже одинок. Просто ему, в отличие от неё, не нужно было ничего объяснять. Он понимал всё без слов. — Пойдем домой? — спросила Лилия, понимая, как глупо это звучит. Кот, конечно, не ответил. Но когда она открыла дверь квартиры, он бесцеремонно шмыгнул внутрь, деловито обнюхал прихожую, презрительно глянул на зайцев и, задрав хвост трубой, направился на кухню. К миске, которая была пуста. Лилия стояла в коридоре и смотрела, как его рыжая спина исчезает за дверным косяком. А потом она улыбнулась. И тишина в квартире перестала быть вакуумом. Она наполнилась мягким, урчащим звуком. Совершенно одна? Возможно, уже нет.