Одиночество

Алексей Смирнов, 47 лет. Москва. Совершенно один, потому что однажды понял, что за двадцать лет брака так и не узнал, какой кофе любит жена. Он стоял в пустой кухне и смотрел на банку растворимого. Жена пила растворимый. Всегда. Он варил себе в турке, молол зерна, возился с пенкой, а она просто заваривала эту коричневую пыль кипятком. Ему всегда казалось это варварством. Он морщился, но молчал. Она молчала в ответ. Они вообще мало говорили в последние годы, только по делу: «Купить хлеб», «Забрать химчистку», «У ребенка собрание». Ребенок вырос. Уехал учиться в Питер. А три месяца назад Надя сказала: «Я, наверное, тоже поеду. К маме, в Ярославль. Поживу пока». Собрала чемодан и уехала. Без скандала, без битья посуды, без истерик. Просто ушла в серый осенний день, поцеловала его в щеку сухими губами и закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал тише, чем обычно. Алексей остался в трешке в спальном районе, которую они брали в ипотеку двадцать лет назад. Квартира была большой, но теперь она казалась ему чужой. Мебель выбирала Надя. Шторы выбирала Надя. Полки с книгами — его, но расставляла их тоже она, потому что у него «руки не оттуда растут, только полки портить». Первое время он жил на автопилоте. Работа — дом — работа. Инженер на заводе, работа у него спокойная, сидячая, с чертежами и схемами. Там всё понятно: есть задача, есть решение. Дома же никаких задач не осталось. Сын звонил по воскресеньям, говорил бодро: «Как ты, батя?» Алексей отвечал: «Нормально», и они замолкали в трубку, потому что больше говорить было не о чем. Сын был частью их с Надей совместного проекта. Проект закрыли, связи оборвались. Одиночество Алексея было особенным — оно было бытовым. Раньше он не замечал, сколько в жизни мелочей требует присутствия другого человека. Например, чайник. Надя всегда кипятила его утром, ставила перед ним чашку. Теперь он просыпал, уходил без завтрака и пил остывшую воду из кулера на работе. Или носки. Он привык, что чистые носки лежат в верхнем ящике комода. Когда ящик опустел, он две недели ходил в старых, с катышками, пока до него не дошло, что надо купить новые и постирать. Но где покупать носки? Он не знал. В их семье этим всегда занималась Надя. Он купил в супермаркете у дома первые попавшиеся — и они оказались малы, он просто не посмотрел размер. Телевизор он не включал. Там всё было про чужую жизнь. В интернете сидел на работе, дома даже ноутбук открывать не хотелось. Он просто сидел в кресле и смотрел в стену. Иногда включал радио, чтобы слышать хоть какие-то голоса. Ведущие говорили бодро, но им нельзя было ответить. Однажды он решил сварить пельмени. Нашел в морозилке пачку, бросил в кипяток. Съел. Было невкусно, но он не понял почему. Потом, через неделю, зачем-то залез в интернет и прочитал, что пельмени солят. Надя всегда солила. Он просто не знал, что это нужно делать. Самым тяжелым была тишина по вечерам. Раньше они с Надей сидели в разных концах дивана, она смотрела свои сериалы в телефоне, он листал новости в планшете. Они не разговаривали, но рядом было тепло. Сейчас он садился в своё кресло, и холод от стены пробирал до костей. Он включал все лампы в комнате, чтобы было светло. Темноты он не боялся, но в пустой квартире свет создавал иллюзию жизни. Он начал замечать вещи, на которые раньше не обращал внимания. Например, Надина зубная щетка в стаканчике в ванной. Синяя, старенькая, со щетиной, торчащей в разные стороны. Он не выбрасывал её. Просто смотрел на неё каждый вечер и думал, что завтра она вернется и скажет: «Лёша, ты опять разбрызгал воду на зеркало». Не возвращалась. Через месяц он понял, что сходит с ума. Он начал разговаривать с вещами. С чайником: «Ну что, закипел?» С холодильником: «Есть там чего?» С Надиной щеткой: «Привет». Вещи молчали, и это было даже лучше, чем люди. Люди на работе спрашивали: «Как дела, Смирнов?» Он отвечал: «Нормально». Они кивали и уходили. Им было всё равно. Ему тоже. В супермаркете он однажды столкнулся с пожилой соседкой из тридцать седьмой квартиры, тётей Зиной. Она тащила тяжёлую сумку. Он помог донести до лифта. Она сказала: «Спасибо, Лёшенька. А где Надя? Давно не видно». Он ответил: «Уехала к маме». Тётя Зина посмотрела на него внимательно, с какой-то жалостью, от которой захотелось провалиться сквозь пол лифта. «Ну, заходи, если что, — сказала она. — Чайку попьём». Он кивнул, но не зашёл. Чай с тётей Зиной — это значило признать, что он один. А он ещё не признал. По-настоящему страшно стало, когда он заболел. Обычная простуда, температура под сорок. Он лежал на диване и понимал, что если с ним что-то случится, об этом узнают только через неделю, когда он не выйдет на работу. Он лежал и смотрел в потолок. Воды не было. Телефон лежал на столе в двух метрах. Дойти не мог. И вдруг отчётливо, как наяву, услышал Надин голос: «Я же говорила тебе, Лёша, всегда ставь стакан с водой на тумбочку, когда болеешь. Вечно как ребёнок». Он заплакал. Впервые за много лет. Слёзы текли по вискам в уши, было мокро и противно, но он не мог остановиться. Потом температура спала. Он встал, дополз до телефона. Набрал Надин номер. Долгие гудки. Потом её голос: «Алло?» Он сказал: «Надь, привет. Как ты там?» Пауза. «Нормально, Лёша. А ты чего?» Он хотел сказать: «Я умираю тут один, мне плохо, я не знаю, где носки и как солить пельмени, и твоя щётка до сих пор стоит, я её не выкинул». Но сказал: «Да ничего. Просто спросить. Ну, пока». Она ответила: «Пока». И повесила трубку. Он просидел на кухне до утра. Смотрел в окно на огни спального района. Миллион окон, и в каждом — своя жизнь. А в его — тишина и пустая банка растворимого кофе. Утром он поехал на рынок. Купил молотый кофе, зерновой, какой варил себе всегда. Приехал домой, сварил в турке. Налил в чашку, отпил. Вкус был правильный, насыщенный. И вдруг он понял, что двадцать лет варил только себе. Ни разу не предложил Наде попробовать. Ни разу не спросил, нравится ли ей на самом деле растворимый, или она просто пьёт его, потому что так быстрее и не надо мыть турку. Он не знал, какой кофе любит жена. Он достал телефон. Набрал снова. «Надь, — сказал он быстро, пока не передумал. — Ты какой кофе любишь?» Молчание. Длинное, тягучее. Потом её голос, чуть дрогнувший: «Я, Лёша, никакой не люблю. Я чай пью. Всегда пила. Ты не замечал?» Он положил трубку. Подошёл к кухонному шкафчику, открыл. Там стояла пачка чёрного чая, «Принцесса Нури», дешёвая. Он никогда не пил чай, только кофе. А она пила это. Двадцать лет. Алексей сел на пол прямо посреди кухни. Обхватил голову руками. И впервые за долгое время ему стало страшно не от одиночества, а от того, сколько всего он не замечал, пока был не один.